Шан Сижуй ранил Сакату в лопатку, и тому наложили шину, зафиксировав руку, теперь он мог пользоваться лишь одной рукой. И именно этой рукой ему раз за разом приходилось поднимать телефонную трубку – звонили ходатайствовать за Шан Сижуя, а некоторые даже являлись просить лично. Если Сюэ Чжичэну казалось, что китайцы не уважают актеров, то Саката, напротив, полагал, что те слишком ими дорожат. Больше года Бэйпин был оккупирован японцами, и все эти выдающиеся люди сидели тихо, пикнуть не смели, а теперь ради Шан Сижуя выстраиваются в очередь, чтобы, кто посулами, кто угрозами, вызволить актера. Тюрьмы забиты антияпонскими элементами, а спасти они желали одного лишь оперного певца – китайцы, одним словом!

Саката повесил трубку, откинулся на спинку кресла и ощутил давно небывалое спокойствие.

Тем временем в семье Чэн Цзян Мэнпин после шести мучительных часов с трудом произвела на свет дракона и феникса – мальчика и девочку. Семья Чэн разрывалась между больным и роженицей, куда им еще заботиться о судьбе Шан Сижуя? О том, что его увели японцы, Фань Лянь узнал только спустя два дня. Вторая госпожа сухо сообщила: актер подрался с японцем и тот приказал его схватить. Она не просила спасти Шан Сижуя, но и против ничего не сказала, будто ее это не касалось. Но Фань Лянь не мог оставаться безучастным зрителем, в конце концов, если в семью Чэн пришла беда, то Чэн Фэнтай, очнувшись, спросит с него. Поскольку китайское правительство уже отступило, ему ничего не оставалось, кроме как пустить в ход деньги и, оставив в стороне Ду Ци, эту пороховую бочку, самому взяться за дело.

Никто не знал, что вторая госпожа думала об аресте Шан Сижуя, она была истинной хозяйкой большого дома – отличалась выдержкой: сколько бы раз Цзян Мэнпин ни спрашивала ее о судьбе Шан Сижуя, вторая госпожа ловко уходила от ответа. Но, оставшись одна, вторая госпожа села у постели Чэн Фэнтая и долго молчала, пока не стемнело. Лампы зажигать не стала, заговорила тихо-тихо:

– Ты никак не очнешься. Не вини меня, что не сказала тебе. Актер, желая отомстить за тебя, не пощадил собственной жизни, с ножницами напал на японца. Они его арестовали.

Волосы Чэн Фэнтая сильно отросли и падали ему на брови, вторая госпожа убрала их с его лица.

– А раз японские черти схватили, что может быть хорошего? Расстрелом еще легко отделаешься! Он ведь поет на сцене? Вот ему и вырвут язык, изрежут на кусочки! А ты что? Что же не идешь его спасать? Неужто ты такой безжалостный? – Тут в носу у второй госпожи защипало, она опустила голову и вытерла слезы. – Ты не жив и не мертв, долго еще будешь нас изводить…

Вдруг ей показалось, что брови Чэн Фэнтая дрогнули, а из горла вырвался тихий стон. И хотя вторая госпожа не разглядела как следует судорогу, исказившую лицо мужа, то тихий стон она отчетливо слышала; не заботясь о залитом слезами лице, она в спешке принялась звать доктора Фана, чтобы он пришел и сам взглянул на Чэн Фэнтая. Но доктор Фан, тщательно осмотрев больного, не заметил никаких признаков улучшения.

Вторая госпожа сжалась от беспокойства:

– Жар уже спал, почему он никак не придет в себя? Чем же он болеет, в конце концов?

Доктор Фан ответил:

– Причин для комы может быть множество, я предполагаю, что во время операции не было подходящих условий, это и привело…

Не успел доктор Фан договорить, как мамушка Линь, стоявшая подле второй госпожи, поспешила вмешаться:

– Все со вторым господином в порядке! Руки-ноги на месте, может пить отвары и лекарства, так чего бы ему не очнуться?! И все-таки надо сделать, что я говорила: найти поскорее мастера фэншуй, чтобы тот провел обряд и вернул второму господину его душу!

Доктор Фан лишь молча поправил очки на переносице. А мамушка Линь не умолкала:

– Неужто вторая госпожа позабыла, что стряслось с конюхом Ганцзы? Его лошадь лягнула в голову, и тоже с виду все в порядке было, только никак в себя не приходил. А потом пригласили мастера для обряда, тот приказал племяннику Ганцзы забраться на крышу и призвать его душу, помните ведь?

Вторая госпожа после ее слов не знала, что и делать, застыла в оцепенении. Мамушка Линь в нетерпении хлопнула себя по бедру:

– Госпожа моя хорошая! О чем тут еще думать? Золовка ваша – знатная барышня с шанхайской набережной, изнеженная красавица, что выросла на виллах с садами и статуями, много ли она в этой жизни знает? Разве ей ведомы наши секреты? Вы только кивните, и завтра же мастер будет здесь, мы только попробуем, не получится, так ничего!

Поистине, когда болезнь становится серьезной, к любому врачу побежишь, предложение мамушки Линь запало второй госпоже в душу, и, глубоко задумавшись, она позволила служанкам увести себя. Доктор Фан привык уже к чудачествам богатых и знатных семей, что такого удивительного в мастере фэншуй? Он видал, как рядом с капельницей шаман плевками огня изгонял бесов. Если болезнь проходила, так это гадатели с магами постарались, ну а когда человек умирал, ясное дело, виноваты оказывались врачи. Доктор Фан считал, что долг свой исполнил, и ничего говорить не стал.

На пятый день ареста Шан Сижуя, когда были задействованы все возможные связи и потрачены огромные суммы, Саката вызвал его в свой кабинет. Не счесть, сколько раз за эти пять дней Шан Сижуя допытывали, послал ли его кто напасть на японского капитана, и на каждый вопрос он без колебаний отвечал: «Я мстил за Чэн Фэнтая, разве требуется для этого чей-то приказ? Вы газет не читали? Не знаете, какая крепкая у меня с ним дружба? Вы заставили Чэн Фэнтая перевозить оружие, так платите жизнями!»

Допрашивал его японский переводчик, на китайском он изъяснялся с большим трудом, и Шан Сижуй раз за разом наседал на него, повторяя одни и те же заезженные фразы.

Когда доклад оказался на столе Сакаты, тот даже смотреть его не стал, пусть он и подозревал Чэн Фэнтая, допрос Шан Сижуя был всего лишь формальностью. Разумеется, Саката не стал объяснять ему, как именно Чэн Фэнтай получил ранения. Рука Сакаты была перевязана, у Шан Сижуя побои тоже не успели зажить – оба были изувеченные, непрезентабельного вида, а между ними стоял цветущий Сюэ Чжичэн. Саката вперил в Шан Сижуя хищный взор, точно сокол, заприметивший добычу, он намеренно затягивал паузу и не начинал разговор. Другой заключенный, оказавшись в подобном положении, когда не знаешь, что ждет тебя впереди – жизнь или смерть, давно уже перепугался бы. Но Шан Сижуй смело встретил его взгляд, во взоре его сквозило непримиримое упрямство, и если бы не переживания о Чэн Фэнтае и не отсутствие шансов на успех, он с огромным удовольствием вновь всадил бы в Сакату ножницы.

– Шан-лаобань, когда год назад опубликовали ваши фотографии, на которых вы в кимоно исполняете кабуки, это стало неопровержимым доказательством вашей прояпонской позиции, – заговорил Саката. – Но мне известно, что на деле все обстояло совсем не так, из-за этих снимков вы заслужили несправедливые обвинения. Но почему? Что плохого в японской одежде и японском театре?

Шан Сижуй много раз уклонялся от участия в благотворительных спектаклях, открыто выступал против японской империи, ранил японского офицера – сколько преступлений на его счету, а Саката решил начать именно с этой фразы! Сюэ Чжичэн тоже такого не ожидал и поспешил было объясниться вместо Шан Сижуя. Саката вскинул руку, не дозволяя ему говорить.

Шан Сижуй на вопросы Сакаты не отвечал.

А тот продолжал:

– Благодаря Чэн Фэнтаю я познакомился с пекинской оперой. Шумно, крикливо, сплошь суета. Только барабаны хороши.

На что это он намекал, неужели хотел, чтобы Шан Сижуй прямо тут сыграл для него на барабанах? Саката набрал номер, буркнул что-то по-японски, за дверью получили приказ и немедленно принесли какую-то вещь. Только бы не барабан – Шан Сижуй боялся, что не выдержит и барабанной колотушкой проломит Сакате голову. Он невольно сжал кулаки, готовясь вытерпеть сцену «Браня Цао»[128]. Однако, бросив взгляд, он увидел, что принесли вовсе не барабан, а расшитое золотыми и серебряными нитями прекрасное кимоно.

Саката взглянул на кимоно.

– Шан-лаобань, прошу вас исполнить для меня кабуки. А затем вы можете уйти отсюда с лекарством для Чэн Фэнтая.

Услышав это, Сюэ Чжичэн рот раскрыл от изумления. Это что еще за дела? С каких это пор Саката полюбил кабуки?! Даже в армейском клубе он не проявлял никакого интереса к оригинальным постановкам кабуки, да он вообще не любит театр! А значит, все это затеяно ради того, чтобы поставить Шан Сижуя в неловкое положение!

Сюэ Чжичэн бросился вперед, накрыл кимоно своей рукой, не позволяя Шан Сижую до него дотронуться, и затараторил что-то на японском, словно кто-то мешок с бобами рассыпал. При жизни брата он не решался дерзить, но основная причина такого поведения заключалась в том, что Сюэ Чжичэн по-прежнему не верил, будто Саката посмеет его ударить. Саката его и не тронул, он совершенно его проигнорировал, схватившись с Шан Сижуем. Какое-то время они мерились взглядами, пока Шан Сижуй не заговорил:

– В тот вечер я выступал в амплуа дань, играл принцессу Кумо-но Таэма-химэ. Потом я расспросил о ней Ду Ци, он сказал, что она небожительница из японской мифологии, рискнувшая собственной жизнью, чтобы ниспослать простому люду дождь с росой.

Он оттолкнул Сюэ Чжичэна и развернул кимоно – роскошная ткань засияла золотом, заблистала всеми цветами радуги, Шан Сижуй взвесил ее в руках и по мастерству, с каким была исполнена вышивка, сразу понял, насколько дорогое это кимоно, Саката не скупился, когда дело касалось унижений других.

Шан Сижуй легонько усмехнулся:

– Вот что мне интересно. Не разбираетесь в театре – пусть, но что за крайняя нужда заставляет вас призывать свою небожительницу, чтобы она отвращала от себя людей?

Саката онемел. Будучи знатоком искусства, человеком сметливым, Сюэ Чжичэн первым разгадал значение слов Шан Сижуя, которые для него были все равно что плевок в лицо, он покраснел до корней волос, места себе не находил от стыда, и прежде чем Шан Сижуй успел надеть кимоно, он вдруг вырвал его из рук актера, скомкал и крепко прижал к груди, а Шан Сижую в руки сунул лекарство, предназначавшееся для Чэн Фэнтая. В один миг он потерял к Шан Сижую всяческое уважение, с силой подталкивал его к дверям, громко крича:

– Не смей выступать! Я запрещаю тебе ее играть! Уходи! Немедленно уходи!

Сюэ Чжичэн, так дороживший театром, не делил его на высокое или низкое искусство, не делал различий, пекинская это опера или японское кабуки, как он мог позволить двум подлецам поочередно оскорблять его! Какое отношение принцесса имеет к войне? Зачем ее вовлекать в свои разборки?

Оглушенный вспышкой ярости Сюэ Чжичэна, Саката даже не попытался вмешаться. Вот так Шан Сижуя и прогнали из армейского штаба, он постоял еще немного в коридоре, ничего не успев понять и не ощутив торжества, а потом с бешеной скоростью помчался в переулок Логусян.

Стояла поздняя осень, в этот погожий день ярко светило солнце и дул прохладный ветер. Одежда на Шан Сижуе была тоненькая, но он, торопясь к Чэн Фэнтаю, не чувствовал холода. Добежав до бокового входа в усадьбу Чэнов, он замер: а вдруг Чэн Мэйсинь со своими солдатами по-прежнему там? Не смея вторгаться силой, он ходил вдоль стены, с тоской глядя на ее гребень. Слишком уж опрятно вокруг усадьбы семьи Чэн, что уж говорить о лотках – даже ни единой бамбуковой корзины или разбитого глиняного чана не сыскать, к тому же сейчас свежие побои разбередили старые раны, и Шан Сижуй навряд ли мог взлететь по стенам.

В начале переулка шел торговец осенними грушами, заметив его, Шан Сижуй подозвал торговца к себе:

– Эй! Подойди-ка!

Лоточник принял его за покупателя и с радостью подошел. Войдя в переулок, Шан Сижуй указал на угол стены:

– Руки прижми к стене, а сам садись туда!

Тут лоточник решил, что повстречал грабителя, а грозный вид Шан Сижуя заставил его в испуге застыть на месте. Шан Сижуй схватил лоточника и прижал к стене, а тот от ужаса прямо-таки взвыл:

– Только сегодня начал торговать! Еще ничего и не продал, денег у меня нет!

Шан Сижуй процедил:

– Рот закрыл! Садись на корточки!

Отойдя на два шага назад, он запрыгнул на плечи лоточника и стремительно взлетел по стене. Запрокинув голову, торговец оглядел высокую стену, смутно осознавая, что поспособствовал грабителю в его черном деле. Не смея даже пискнуть, он поднял корзину с грушами и пустился бежать.

В семье Чэн как раз готовились к призыву души Чэн Фэнтая. Мастер фэншуй сжег бумажные полоски с начертанными на них заклинаниями, завершил обряд, после чего приказал взять крупного петуха, которому было больше трех лет, связать ему лапы красной нитью и отнести на перекресток, а старший молодой господин пусть заберется на крышу. Куда петух пойдет, в ту сторону старший барчук и должен выкрикивать имя отца. Только все было готово, как явился Шан Сижуй.

Не замечая никого вокруг, Шан Сижуй прошел сквозь толпу родственников. Охваченный горячкой, шагал он быстро, глядя перед собой и ни на кого не реагируя, точно дух, призванный заклинаниями из мира мертвых. Одной ногой он наступил на пепел, оставшийся от обряда, и направился прямиком в спальню. Никто не успел ничего понять, а вторая госпожа, подхватив юбки, последовала за ним, войдя в комнату, она застала ту же картину, что и в первый раз: Шан Сижуй стоял на коленях у кровати Чэн Фэнтая, смежив веки. Чэн Фэнтай, который несколько дней не получал от него лечебного отвара, заметно исхудал, но, по счастью, все еще был жив.

Увидев, что лицо Шан Сижуя расцвечено синим и фиолетовым, вторая госпожа повернулась, закрыла дверь и спросила его:

– Они били тебя?

Шан Сижуй открыл глаза.

– Им от меня тоже досталось.

Вторая госпожа промолчала, вышла ненадолго, а вернулась с горячей маньтоу, разломленной пополам, и между двумя ее половинками лежали два толстых ароматных куска солонины, с которых стекал жир.

– Ешь, – сказала вторая госпожа.

Шан Сижуй поднялся, принял из ее рук маньтоу и, широко раскрыв рот, откусил сразу половину. Он ужасно проголодался, но не успел доесть, как снаружи донесся голос служанки:

– Вторая госпожа, петух отправился на север, старшему барчуку пора на крышу.

Вторая госпожа покинула Шан Сижуя и вышла во двор, чтобы приглядеть за сыном. Шан Сижуй всей душой отдался поеданию маньтоу, но вскоре услышал слабый крик, доносящийся откуда-то с крыши: выкрикивали имя Чэн Фэнтая. Звук этот был громче, чем при обычном разговоре, но ему не хватало оперного напора, совершенно лишенный силы, несся он по ветру. Если бы кто-то из юных актеров труппы «Шуйюнь» посмел испустить подобное мяуканье, Шан Сижуй прибил бы его на месте. Но поскольку звали Чэн Фэнтая, Шан Сижуй не мог притвориться, будто не слышит, он вытянул шею, проглотил последнюю маньтоу и вышел посмотреть, что происходит.

Старшему молодому господину семьи Чэн исполнилось четырнадцать лет, все это время он послушно учился в школе и до сегодняшнего дня самые громкие звуки издавал на уроках музыки, когда пел. Теперь он, будто обезьянка, на глазах у всей семьи вскарабкался на крышу и, повернувшись в указанном направлении, выкрикивал имя отца. Люди внизу выражали недовольство, что кричит он недостаточно звонко, призыв его звучит неразборчиво, они стояли с запрокинутыми головами, указывая на молодого господина, поправляя и то и дело подгоняя. С высоты он отчетливо видел беспомощное выражение на лицах дяди и тети, глумливую насмешку старшей тетки. Доктор Фан, прислонившись к столбу галереи, приставил руку козырьком и глядел на него, жуя жвачку. Старший молодой господин покраснел от стыда, на глазах у него выступили слезы унижения, чем дальше, тем невразумительнее он кричал, уже чуть ли не задыхаясь от ярости.

Шан Сижуй спросил:

– Что тут происходит?

Никто не обратил на него внимания, даже мамушка Линь, с такой страстностью распространявшая по округе знания о призыве душ, оставила его вопрос без ответа. Но Шан Сижуй объездил и север, и юг страны, многое повидал и познал, а потому все понял без объяснений:

– Вы ищете душу Чэн Фэнтая?

Фань Ляню стало несколько неловко, что в такое время их семья все еще практиковала подобные колдовские штучки. Чэн Мэйсинь только ухмылялась, тайком на него поглядывая, она-то надеялась, что Шан Сижуй вскипит и бросится яростно осуждать эту комедию, чем окончательно прогневит вторую госпожу, и та прикажет палками выгнать его прочь. Но кто бы мог подумать, что Шан Сижуй вдруг возьмет да скажет:

– Этот ребенок не годится, пусть слезает, я сам пойду!

И он в самом деле принялся взбираться по лестнице. Вторая госпожа не знала, нужно ли его останавливать, спросила мастера, а тот лишь бороду погладил, уклонившись от ответа. Чэн Мэйсинь подошла ко второй госпоже и сказала:

– Пустите его! Что плохого в том, если он побудет образцовым сыном!

Шан Сижуй ловко забрался на крышу, подхватил старшего молодого господина под мышки и передал его людям внизу.

Усадьба семьи Чэн, располагавшаяся под крышей бывшей резиденции князя Ци, как и полагалось жилищу члена императорской фамилии, возвышалась над домами простого народа. Наверху становилось ясно, что эта крыша – самая высокая точка во всем переулке, а вокруг, насколько хватало взгляда, раскинулось безбрежное море серой черепицы и узких улочек. Шан Сижуй набрал полную грудь воздуха, встал лицом к северу и выкрикнул имя Чэн Фэнтая. Только зазвучал его голос, и членам семьи Чэн показалось, будто на них налетел яростный ветер. Шан Сижуй крикнул второй раз, и Сяо Лай на другом конце переулка отложила свою работу, толкнула двери и выбежала на улицу в поисках Шан Сижуя – она точно слышала его голос. С третьим и четвертым криками соседи со всей округи высыпали из домов и запрокинули головы к небу. С небес гремел глас, взывающий к кому-то по имени.

Шли минуты, и у слушателей заболело горло, им стало нечем дышать, как будто они стояли вместо человека на крыше, в груди стало тесно. Что это был за крик! Он рвал глотку так, словно от этого зависела его собственная жизнь, казалось, легкие его вот-вот взорвутся! Фань Лянь был знатоком оперы и забеспокоился первым, зашептал на ухо второй госпоже:

– Хватит, прикажи ему слезть, если он продолжит так кричать, голос не выдержит.

Вторая госпожа сделала вид, будто не слышит его. Тогда Фань Лянь вскинул голову и крикнул сам:

– Довольно, Шан-лаобань, хватит с тебя! Спускайся!

Его не то что Шан Сижуй не услышал – Фань Лянь сам не разобрал, что крикнул, голос его совершенно потонул в криках актера.

Следуя за голосом Шан Сижуя, Сяо Лай добежала до усадьбы Чэнов, а поскольку раньше она уже бывала здесь, привратник не стал преграждать ей путь, и она ринулась прямиком во внутренний двор. Увидев стоящего на крыше Шан Сижуя, она замахала руками и поспешно закричала:

– Братец Жуй! Ты спускайся, не кричи так!

Она взывала к нему, но все без толку. Тогда Сяо Лай, обезумев от отчаяния, повернулась и рухнула на колени перед второй госпожой, по щекам ее катились слезы, а голос срывался:

– Вторая госпожа, смилуйтесь, прикажите Шан-лаобаню не кричать больше, он же голосом кормится! Таких криков горло его не выдержит!

Вторая госпожа попятилась:

– Это не я его на крышу отправила!

Но Сяо Лай знай себе била поклоны:

– Пощадите Шан-лаобаня, а мы уберемся подальше от семьи Чэн. Вы же милостивая госпожа, не отбирайте у него его хлеб!

Вторая госпожа тоже разволновалась:

– Вот же девчонка! Как так можно, не разобравшись, что к чему? – И, обернувшись к Фань Ляню, приказала: – Иди! Прикажи стащить его с крыши!

Легко сказать – стащить человека с крыши! Впрочем, несколько стражников уже горели желанием попробовать. Но тут Шан Сижуй вдруг прикрыл рот, опустил голову и откашлялся, а затем растерянным взглядом уставился на солнце, заходящее за горизонт, трахею его перехватило от боли, и в вечерней мгле, стоя на холодном ветру, он пробормотал про себя: ничего не поделать, второй господин, и я оказался бессилен. И он рухнул вниз, стоявший рядом стражник ухватил его за одежду, но тонкая ткань не выдержала веса, порвалась с треском, и Шан Сижуй кубарем покатился с крыши; к счастью, стражники внизу успели вытянуть руки и поймать его, а иначе он наверняка разбил бы себе голову.

У Сяо Лай от ужаса душа в пятки ушла, а через толпу уже протискивался доктор Фан, чтобы осмотреть Шан Сижуя: на рукавах у того обнаружились кровавые пятна, губы тоже были в крови, которой он только что откашлялся. У Сяо Лай все рухнуло внутри, она зарыдала в голос. Так и завершился обряд призыва души – кровавым криком Шан Сижуя, и было это на счастье или к горю, никто наверняка сказать не мог, так что вскоре старый мастер распрощался и ушел. Сяо Лай ухватилась за штанину Фань Ляня и взмолилась:

– Второй господин Фань, вы уж не оставьте нас, помогите отнести хозяина домой!

Но тут вмешался доктор Фан:

– Барышня, неизвестно еще, не расшибся ли он при падении, сейчас лучше его не трогать, а понаблюдать какое-то время.

Одного взгляда на Шан Сижуя было достаточно, чтобы понять, что он серьезно пострадал: дыхание поверхностное, лицо землистого цвета. Фань Лань распорядился устроить Шан Сижуя в комнате для гостей, а Чэн Мэйсинь шепнула второй госпоже:

– Плохо дело, теперь мы от него не избавимся.

Лицо второй госпожи полнилось тревогой.

Шан Сижуй проспал больше суток, сказалось нервное напряжение, от усталости он порвался, точно струна. Когда он очнулся, в комнате полыхало алое зарево, как будто он вновь лежал в тереме, выстроенном из красного дерева, на берегу реки Циньхуай, вот только воздух был сухим и ледяным, никакой прибрежной румянящей влажности. Шан Сижуй открыл рот – горло обожгло болью, губы потрескались, а мочевой пузырь чуть ли не разрывало, оказывается, пока он лежал без сознания, доктор Фан и ему поставил две капельницы. Шан Сижуй с трудом поднялся и озирался в поисках ночного горшка, чтобы помочиться, и вдруг услышал, как вошла Сяо Лай. Она принесла горячую воду, чтобы ошпарить чайные чашки, а увидев Шан Сижуя, проговорила с улыбкой:

– Братец Жуй тоже очнулся!

В голове у Шан Сижуя еще стоял туман, и этого «тоже» он не понял, а Сяо Лай продолжала:

– Неудивительно, что старый монах из храма Цинъюань заплатил целое состояние, чтобы ты прочитал им нараспев каноны, братец Жуй! Ты в самом деле обладаешь волшебной силой – второй господин Чэн и впрямь очнулся!

У Шан Сижуя аж дыхание перехватило, лишившись дара речи, он вздрогнул, и горячая моча залила ему все руки.

Чэн Фэнтай пришел в себя на полдня раньше Шан Сижуя. Все в семье Чэн кипело от радости: развесили красные фонари, точно уже наступил Новый год, приготовили множество праздничных кушаний и наградили прислугу. Как доктор Фан и предполагал, всех почестей удостоилась мамушка Линь, эта старая ведьма. Никто из семьи Чэн не признавал, что подействовало лечение доктора Фана или медикаменты, переданные Сакатой, Чэн Фэнтай ведь очнулся всего через два дня после призыва души, не раньше и не позже, что это, как не доказательство беспредельной силы колдовства? Вторая госпожа подарила доктору Фану и всем медсестрам по красному конверту с деньгами, но самая крупная сумма отошла в храм как подношение Будде. На это доктор Фан нисколько не рассердился, но теперь, когда мамушка Линь посмела оспаривать его назначения, он больше не мог здесь оставаться и после визита Чэн Мэйсинь к брату вместе с ней вернулся в поместье Цао.

Врачи и медсестры враз исчезли из комнаты Чэн Фэнтая, прихватив с собой медицинское оборудование, и там стало пусто и безмолвно. Шан Сижуй незаметно подошел к окну, заглянул внутрь и увидел, как вторая госпожа сидит на краю кровати и, склонившись к Чэн Фэнтаю, кормит его жидкой кашей, а рядом собрались дети. Кормилица держала на руках Фэнъи и угукала ей, чтобы девочка заговорила с отцом. Положив руку на головку третьего барчука, Чэн Фэнтай с трудом глотал кашу, вид у него, как и полагалось человеку, идущему на поправку после тяжелой болезни, был изможденный и растерянный, он напоминал выстиранный добела носовой платок – такой же размякший и теплый.

Вторая госпожа проговорила:

– Вот и замечательно, как хорошо, что ты очнулся, пару дней попьешь жидкого, а как сможешь есть твердую пищу, там и на ноги вскоре встанешь.

А третий барчук добавил:

– Папе нужно кушать, а не только воду пить, это рыбы одной водой обходятся.

Чэн Фэнтай потрепал его по волосам и улыбнулся. Стоявший около дома Шан Сижуй улыбнулся вслед за ним. Комната полнилась ласковыми, задушевными разговорами, Шан Сижуй постоял немного и ушел.

Цзян Мэнпин все еще отдыхала свой месяц после родов, и ей неудобно было пойти навестить Чэн Фэнтая, но общее счастье коснулось и ее, она пела колыбельные сыну и дочке, полулежа на кровати, – мать с детьми наслаждались радостным единением. Вдруг за занавеской спальни ясно показалась мужская тень, Цзян Мэнпин приподнялась на кровати, чтобы разглядеть, кто это подошел, но тень тут же исчезла. Она, кажется, догадалась, кто это был, но сама себе не поверила, поспешила надеть туфли и выйти посмотреть, однако увидела лишь стремительно удаляющийся силуэт Шан Сижуя, а за ним трусцой бежала Сяо Лай. Цзян Мэнпин хотела было окликнуть его: «Малыш Си-эр!» – но не успела издать ни звука, как он пропал за углом.

Шан Сижуй с Сяо Лай обошли усадьбу семьи Чэн, мимо них непрестанно сновали молоденькие служанки, работники и мамушки, но никто не приветствовал их и не заговорил с ними, все обходили стороной, как будто вовсе не замечали. Шан Сижуй еще острее ощутил, что попал в сон, и в этом сладостном, расцвеченном алыми водными бликами сне второй господин и правда ожил. Не задерживаясь, он покинул красное свечение, туманом нависшее над усадьбой, и дошел до пруда, на поверхности которого сияла осенняя луна, напоминавшая яшмовое блюдо, прохладный ветер овевал чистотой, белизна лунного света и ночная тьма – этот двухцветный мир – вернули его в реальность. Шан Сижуй присел на корточки, зачерпнул холодной воды из пруда и плеснул себе в лицо, затем сделал большой глоток, запрокинул голову, прополоскал рот и сплюнул прямо на берег. Рыбы, подумав, что их пришли кормить, почуяв волнение воды, забили хвостами и бросились врассыпную.

Заметив поведение Шан Сижуя – столь же невоспитанно и грубо он вел себя в детстве, когда еще не перешел в амплуа дань, Сяо Лай спросила:

– Братец Жуй, второй господин Чэн ведь очнулся, ты почему не рад?

Весь мокрый, Шан Сижуй буркнул:

– Рад.

Подолом он вытер лицо и руки и пошел прямиком к главным воротам. Сяо Лай это казалось ужасно странным: Шан Сижуй и на небеса поднялся, и в ад опустился, вывернул наизнанку душу и вырвал себе печень, и все это ради того, чтобы Чэн Фэнтай пришел в себя. А теперь, когда тот насилу очнулся, Шан Сижуй не бросился к нему, чтобы воссоединиться, а, напротив, собрался уходить. Что же это творится, в конце-то концов? Она крикнула Шан Сижую:

– Братец Жуй! Куда это ты?

Шан Сижуй ответил:

– Возвращаюсь домой, надо принять пилюлю для горла!

Когда он пришел, многие кинулись к нему, а когда уходил, никому и в голову не пришло его остановить, словно такого человека не существовало вовсе.

Две недели спустя Чэн Фэнтай встал с кровати и начал потихоньку двигаться, он окончательно охромел и при ходьбе ковылял, что выглядело довольно потешно. Из-за того, что Чэн Фэнтай столько времени провел в постели, тело его несколько одеревенело, ум потерял прежнюю живость, да и речь сделалась нечеткой. Он помнил только, что Цао Гуйсю – сукин сын, но когда пытался восстановить в памяти детали случившегося, голова раскалывалась – для восстановления требовалось время. Родственники и друзья навещали его по очереди, и если поначалу не осмеливались его волновать, то спустя несколько визитов Фань Лянь уже в открытую начал звать его хромоножкой, приговаривая:

– Прежде ты и так и эдак смеялся над хромым Цзинем, а теперь сам охромел, ну и как твои впечатления? Вот оно – возмездие!

Чэн Фэнтай схватился за трость, собираясь переломать Фань Ляню ноги:

– А ты сам попробуй!

Шэн Цзыцин, стоявшая позади Фань Ляня, ударила его кулаком по спине, укоряя за неуместные слова:

– То, что ногу сохранили, уже хорошо! Доктор Фан сказал, что со временем нога восстановится!

Кроме Фань Ланя явился и Сюэ Цяньшань. Когда он вошел в спальню, Чэн Фэнтай как раз полулежал на кровати и учил Фэнъи говорить. Поскольку он не особо-то и уважал Сюэ Цяньшаня, то не стал одеваться, чтобы встретить гостя. А Сюэ Цяньшань не принял его небрежность близко к сердцу, сел и, наблюдая за этой картиной, подумал: такой изнеженный и слабый, ребенка еще нянчит, как будто месяц после родов сидит. Его отношение к Чэн Фэнтаю переменилось на несколько насмешливое, Сюэ Цяньшань положил руку на больную ногу Чэн Фэнтая, похлопал легонько и собрался уже поведать занимательные истории, приключившиеся, когда Чэн Фэнтай впал в кому, но вторая госпожа, сославшись на то, что больной еще не оправился, ни на шаг не отходила от гостя Сюэ Цяньшань ничего не смог рассказать, посидев немного, он вручил подарки и ушел. В семье Чэн запрещено было упоминать имя Шан Сижуя, ну а Фань Лянь и прочая родня, боясь обидеть вторую госпожу, тоже не говорили о нем. Несмотря на переполох, что Шан Сижуй поднял в усадьбе, Чэн Фэнтай до сих пор ни сном ни духом не ведал о нем. Поправляя здоровье, он не выходил из дома, а Шан Сижуй, занятый тем, что лечил голос и готовил новую пьесу, тоже не показывался на людях. Так они и жили в тишине и безмолвии. Как-то раз после обеда, когда рядом никого не было, Чэн Фэнтай позвонил Шан Сижую и сказал:

– Господин Тянь на связи? Это Чэн Фэнтай.

Долгое время на том конце провода молчали, и наконец тихим голосом выдохнули:

– Второй господин?

Чэн Фэнтай нахмурился:

– Что у тебя с голосом?

Шан Сижуй ответил:

– Соленого переел.

И опять наступило долгое молчание.

Чэн Фэнтай даже заподозрил, не прервалась ли связь, и крикнул:

– Шан-лаобань?

А ему в ответ:

– Эй! Второй господин!

Складка меж бровей у Чэн Фэнтая разгладилась, ему показалось, что голос Шан Сижуя уже звучит получше. Прислонившись к дверному косяку, он спросил:

– Ты же слышал? В последний раз, когда я перевозил товар, чуть с жизнью не расстался, хоть и пришел в себя, но еще хромаю, а если много двигаюсь, в голове мутится. Дома за мной пока еще приглядывают, но через два-три дня, как станет получше, приду навестить тебя.

Шан Сижуй ответил:

– Это хорошо! Оправишься, и как раз будет премьера моей пьесы.

– Только и знаешь, что в театре играть, а о ране твоего второго господина не спросишь даже!

Шан Сижуй простодушно хихикнул:

– Второму господину, человеку хорошему, и небо помогает, Будда вас благословил!

Чэн Фэнтай рассмеялся вместе с ним:

– Хорошо, язык у тебя сладкий!

Они долго еще говорили, прежде чем повесить трубку. Закончив разговор, Чэн Фэнтай, не в силах более стоять на ногах, сел на стул и застыл в задумчивости. Чудом оставшись в живых, он ощущал нереальность этого мира, в беспокойные времени жизнь – самая хрупкая штука, была – и нет ее, так за что же ему еще держаться? Он тащил за собой огромную семью, продолжение его самого, и все равно, невзирая на всевозможные предосторожности, потерял Чача-эр. Сейчас ему казалось, что и Шан Сижуя вскоре потеряет: он дошел до ворот ада и вернулся, а Шан Сижуй не вышел даже его встречать, все беспокоится о своем театре. И все же нельзя винить Шан Сижуя, думал он, наверняка тот просто не мог попасть в дом Чэнов, вот и не знал, как опасно было его ранение.

Когда Чэн Фэнтай очнулся, вторая госпожа приготовилась уже, что Шан Сижуй от радости сойдет с ума, запросит у них баснословные деньги или драгоценности, в общем, три шкуры сдерет. Как Чэн Мэйсинь и говорила, они теперь у него в долгу. Но, принимая во внимание, как Шан Сижуй заботился о Чэн Фэнтае все эти дни, он вправе шантажировать их семью чем хочет, и сейчас вторая госпожа не то что деньги, даже дом или земли – все ему отдала бы.

Однако, когда Чэн Фэнтай пришел в себя, Шан Сижуй незаметно ушел со своей служанкой, даже не показались на прощание, и с тех пор от них не было ни весточки. Вторая госпожа смутно догадывалась о причинах такого поведения. Все же он мужчина, а не бывает мужчин, что не стремятся к богатству и славе, разве захочет он бросить праздничную, блистательную жизнь и на птичьих правах поехать вслед за большой семьей в чужие края, где ему останется выступать на семейных торжествах? Часто бывает так, что люди могут разделить с тобой горечь жизни, но не ее сладость, и радость твоя другим кажется приторной на вкус.

Спустя неделю Чэн Фэнтай получил от врачей разрешение выходить из дома. Вторая госпожа достала его норковую шубу, уложенную уже в сундук, и помогла надеть, а после проводила до машины. Чэн Фэнтай сказал:

– И не спросишь даже, куда я иду?

Вторая госпожа ответила:

– Ты-то? Куда хочется, туда и иди. – А потом добавила: – Вечером возвращайся на ужин. Сварю тебе томленую рисовую кашу.

Чэн Фэнтай теперь так избаловался, что не желал пройти даже несколько шагов из одного конца переулка в другой – на деле он просто боялся, что люди заметят его хромоту. Только Лао Гэ нажал на педаль газа, как они уже приехали. Чэн Фэнтай постучал в ворота и увидел Шан Сижуя в однобортной белой куртке, тот плоскогубцами перекусывал проволоку, формировавшую крону сливового дерева.

Чэн Фэнтай не видел Шан Сижуя много месяцев, он широко раскинул руки, желая крепко обнять его после того, как переплыл океан невзгод и пережил девять смертей. Но Шан Сижуй смотрел на него в оцепенении, не выказывая ни капли мужской солидарности. Тогда Чэн Фэнтаю пришлось, опираясь на трость, доковылять до Шан Сижуя, он обнял его за шею, и они прижались друг к другу.

– Шан-лаобань, ты чего такой неприветливый?

Шан Сижуй прикрыл глаза, на короткий миг положил голову Чэн Фэнтаю на плечо, затем отпрянул и сказал:

– Будешь опираться на трость, нога так и не восстановится, тебе нужно растягивать сухожилия, тогда все будет хорошо, а боли не бойся!

С этими словами он отложил плоскогубцы, откинул трость и настоял на том, что будет помогать Чэн Фэнтаю ходить. Чэн Фэнтай опирался на его плечо, а Шан Сижуй поддерживал его за талию, они будто танцевали. Не прошло и получаса такой ходьбы, как Чэн Фэнтай весь покрылся испариной:

– Ну хорошо, я потом сам потихоньку стану тренироваться, а сейчас пусти меня прилечь, ноги не держат.

Шан Сижуй повернулся к нему спиной и присел на корточки.

– Залезай, я тебя понесу.

Чэн Фэнтаю этого не очень-то хотелось:

– Я пусть и хромаю, но нога у меня на месте, зачем?

Шан Сижуй прервал его:

– Нечего болтать попусту.

Чэн Фэнтай огляделся в поисках Сяо Лай и обнаружил ее в галерее, где она готовила лекарственный отвар, на них даже не смотрела. Чэн Фэнтай взобрался к Шан Сижую на спину. Какой-то год назад Шан Сижуй поднял его и швырнул в чан с водой, а теперь такой высокий мужчина совсем ничего не весил, один скелет от него остался. Душу Шан Сижуя затопила горечь. Он отнес Чэн Фэнтая в кровать и с осторожностью уложил, тот был очень бледен, выглядел изможденным, только лег, как тотчас закрыл глаза. Глядя на спящего, Шан Сижуй вспомнил, сколько раз он смотрел на Чэн Фэнтая, лежащего без чувств, в душе все сжалось, вскипело, его захлестнул страх, и, не выдержав, он разбудил второго господина.

Тот приоткрыл глаза и положил руку на ладонь Шан Сижуя.

– На этот раз мне правда надо уезжать.

Шан Сижуй вскинулся:

– Но ведь ты еще нездоров!

Чэн Фэнтай ответил:

– Пусть даже нездоров, все равно нужно ехать, мало ли что Саката выкинет.

Когда дело касалось вопросов жизни и смерти, Шан Сижуй не смел нахальничать, вот и сейчас промолчал. Чэн Фэнтай похлопал его по ладони и улыбнулся:

– Я смотрю, ты уже и спрашиваешь, и сам отвечаешь на вопросы, со слухом у тебя стало намного лучше, вот только голос не оправился, пищишь точно утенок. И как же ты теперь, глухонемой, собрался петь оперу?

Шан Сижуй ответил:

– Не смогу петь оперу, отправлюсь за тобой.

Чэн Фэнтай распахнул глаза и вскрикнул:

– Правда?

Шан Сижуй молчал.

Чэн Фэнтай вновь смежил веки.

– Я же охромел, какая радость быть со мной? Играть на сцене намного веселее.

Состояние Чэн Фэнтая сейчас было таким, что стоило ему закрыть глаза, как он тут же впадал в дрему, но Шан Сижуй уснуть не мог, так и пролежал с ним полдня. Ближе к вечеру Чэн Фэнтай, опираясь на трость, вышел в главный зал, вытащил два билета на поезд и положил их на стол, билеты были из Бэйпина в Шанхай. Чэн Фэнтай костяшками пальцев постучал по столу и позвал:

– Шан-лаобань!

Объяснять ничего не стал, только дал знак, чтобы Шан Сижуй посмотрел.

Шан Сижуй не взял билеты, взглянул на них исподлобья и бросил:

– Как будто сговорились! Это день премьеры моей «Сяо Фэнсянь»!

Услышав это, Чэн Фэнтай остолбенел, затем надел шляпу и произнес удрученно:

– Если бы мы правда сговорились, я ни за что не выбрал бы этот день!

После этого вечера они не виделись, то ли потому, что у каждого хватало забот, то ли нарочно учились выдерживать разлуку. Так все и продолжалось до самой премьеры «Сяо Фэнсянь». Чэн Фэнтай лично привез шесть огромных корзин с цветами и расставил их у входа в театр, на самом видном месте. К тому времени уже окончательно воцарились холода, Чэн Фэнтай, оставляя за собой при каждом выдохе полупрозрачную дымку пара, через темный коридор прошел к гримерке и толкнул двери, перед ним распахнулся целый мир, переливающийся всеми цветами радуги, полный узорчатых театральных костюмов, зеркал, стеклянных украшений и драгоценностей – всего того, что ему так хорошо знакомо. Но пришел он сюда лишь ради того, чтобы попрощаться с Шан Сижуем.

Это было первое появление Чэн Фэнтая на людях после того, как он получил ранение, и, кроме худобы и легкой неуверенности в походке, никто не замечал неладного, не сильно-то он изменился по сравнению с собой прежним, ничто не указывало на то, что он перешагнул границу между жизнью и смертью, внутренне стал совершенно другим человеком. А вот их хозяин труппы… Актеры не могли сказать точно, что в нем не так, быть может, причина в его похудении, но нрав Шан Сижуя переменился. Юань Лань, Жэнь Лю и прочие окружили Чэн Фэнтая, забрасывая его вопросами, а он болтал с ними и между делом листал приходно-расходную книгу Жэнь У, поговорить с Шан Сижуем наедине не осталось решительно никакой возможности. Шан Сижую тоже было не до разговоров, для современной пьесы он облачился в ципао с высоким жестким воротником и юбку мамяньцунь со складками по бокам, в волосах у него сверкали шпильки, инкрустированные драгоценными камнями, он как раз проигрывал в голове образ перед выходом на сцену! В перерывах он поглядывал на Чэн Фэнтая: бросит украдкой взор и забормочет себе под нос реплики, мало-помалу на Чэн Фэнтая он смотрел все дольше, а слова повторял все реже, спустя несколько минут и вовсе шептал что-то себе под нос, не отрывая от него взгляда.

Жэнь Лю подмигнул Чэн Фэнтаю, чтобы тот полюбовался их поглупевшим хозяином труппы. Чэн Фэнтай и виду не подал, будто что-то не так, опустил взор и спросил:

– Шан-лаобань, это ты меня заговариваешь, что ли?

Шан Сижуй бросил повторять реплики и улыбнулся Чэн Фэнтаю, тот, глядя на него, улыбнулся в ответ. Так они и глядели друг на друга с глуповатыми улыбками, пока Шан Сижуй не сказал:

– Я припас для тебя хороший чай, иди попей.

Чэн Фэнтай ответил:

– Боюсь, не успею и пары глотков сделать, как придется уже уходить.

Пока они говорили, за кулисами начали готовиться к спектаклю, и гостям пора было удалиться. Все суетились, сновали вокруг них, точно передвижной цветастый занавес, оттенявший неподвижность и безмолвие этих двоих. Чэн Фэнтай протянул вдруг руку, желая коснуться лица Шан Сижуя, но тот нанес уже грим, одно прикосновение – и он все испортит, так что Чэн Фэнтай взял его за руки. Руки эти, с длинными тонкими пальцами, выглядели не в пример изящными, но стоило Чэн Фэнтаю сжать их в своих, и он почувствовал твердые костяшки, а также нащупал еще кое-что, впившееся ему в ладонь. Опустив взгляд, он увидел кольцо с крупным бриллиантом, которое подарил Шан Сижую много лет назад. Проведя пальцами по кольцу, Чэн Фэнтай сказал:

– Шан-лаобань, пойте как следует, а я пойду!

В глазах Шан Сижуя, огромных и блестящих, не отражалось никаких чувств. Чэн Фэнтай знал, что перед выходом на сцену Шан Сижуй всегда пребывает в таком состоянии, точно душа его уже покинула тело. Он еще раз напоследок сжал его руку, собрался уже отпустить его, как Шан Сижуй крепко схватил его за запястье в ответ!

У Чэн Фэнтая сердце едва не выпрыгнуло из груди:

– Шан-лаобань?

Шан Сижуй внимательно следил за ним с бесстрастным выражением лица, продолжая удерживать за руку, и лишь спустя долгое время наконец отпустил. Сердце Чэн Фэнтая потихоньку вернулось на прежнее место, он надел шляпу и вышел.

В театре все стихло, из-за глухоты Шан Сижуя зрителям пришлось разом отказаться от всех привычек, что они воспитали в себе за годы любви к искусству. Чэн Фэнтай сидел в ложе, выпрямив спину, на столе перед ним стоял прекрасный чай, который Шан Сижуй приказал заварить для особенного гостя, и его обволакивала ласковая подрагивающая тишина. Поднялся занавес, на сцену вышла Сяо Фэнсянь, и хотя она была всего лишь женщиной, которой тяжело выжить в этом презренном мире, ей были присущи пылкий нрав и чувство справедливости, и именно благодаря нраву и справедливости она и встретила своего генерала Сунпо.

Шан Сижуй мелкими шажками подошел к окну и, поглядывая из-за веера на Цай Э, пропел следующие строки:

Он медленно опустил веер, открывая прекрасное лицо. Цай Э полюбил Сяо Фэнсянь с первого взгляда, запел в ответ:

Чэн Фэнтай смотрел на Шан Сижуя, и взор его застлала влажная дымка, но вовсе не от печали скорой разлуки, а, напротив, от радости. Каким ослепительно прекрасным казался Шан Сижуй, стоящий на сцене, цветы распускаются из грязи, а по небу плывут благовещие облака – все так, как и должно, гармонично и безмятежно. На сцене притворство Сяо Фэнсянь и Цай Э обернулось правдой, между ними зародились искренние чувства, и Чэн Фэнтай так засмотрелся, что не заметил, как прошла большая часть пьесы, он никак не мог уйти, но тут и герои очутились уже на пороге разлуки – Цай Э, держа Сяо Фэнсянь за руку, проговорил:

Сяо Фэнсянь ответила ему:

Чэн Фэнтай повторил эти строки, точно пробуя их на вкус, и вдруг оцепенел. Лао Гэ наклонился к нему и шепотом поторопил:

– Второй господин, идемте, поезд никого ждать не будет!

Чэн Фэнтай очнулся, со вздохом опустил голову:

– Идем, идем.

Опираясь на трость, он не оглядываясь спустился по лестнице, и хоть зритель уходил, пьеса еще продолжалась. Впрочем, он не желал смотреть сцену прощания Сяо Фэнсянь и Цай Э, хватит с него мучений на сегодня. Сейчас в его ушах звучал лишь нежное пение Шан Сижуя, так пусть под это пение он и уйдет! Так будет лучше.

Стоящий в ложе чай еще хранил тепло, но человек был уже далеко. Шан Сижуй с головой ушел в оперу, стремительно надвигалась заключительная ее ария, и вновь прозвучали слова Сяо Фэнсянь:

Пропев эти строки, Шан Сижуй почему-то вдруг замолчал, это не была кульминация пьесы, но, памятуя о событиях прошлого, Ли Цяосун приготовился, дал музыкантам знак, чтобы те отбили несколько тактов по деревянным пластинкам, а сам вновь заиграл саньбань, свободное вступление.

Шан Сижуй повторил еще раз:

Пропев эту строчку, Шан Сижуй поверх безбрежного моря людских голов всмотрелся вдаль, туда, где сиял свет, где пустела ложа.

Процесс переезда семьи Чэн выглядел величественно, им пришлось забронировать два багажных вагона, и даже за вычетом четвертой наложницы и множества слуг людей по-прежнему оставалось слишком много, детей или несли на руках кормилицы, или вели слуги. Чэн Фэнтай лично всех пересчитал, в одной руке сжимая карманные часы, а другой выковыривая ириски изо рта третьего барчука. Он проговорил сердито:

– Когда поезд тронется, может сильно трясти, вдруг ребенок подавится!

И вновь бросил взгляд на часы, с того момента, как они разместились в вагоне, он посмотрел на них уже сотню раз.

Вторая госпожа, держа на коленях Фэнъи, покосилась на него:

– Что ты как неприкаянный? Ждешь кого-то?

Чэн Фэнтай со щелчком захлопнул крышку часов и переспросил:

– А? Да нет, я за временем до отправления слежу.

Вторая госпожа усмехнулась, но раскрывать его лукавство не стала. В семье Чэн хватало и людей, и забот, двумя днями ранее они устроили для родных и друзей прощальный ужин, условившись, что в день отъезда никто не явится их провожать, – боялись суматохи. Но ближайшая родня все же пришла, Чэн Мэйсинь с Фань Лянем стояли на перроне, Фань Лянь посылал Фэнъи воздушные поцелуи, а вторая госпожа, заметив это, помахала ему из-за стекла крошечной ручкой Фэнъи.

Самым естественным образом Чэн Фэнтай выскользнул из вагона, похлопал Фань Ляня по спине и спросил с улыбкой:

– Как там невестка Пин с детьми, все хорошо?

Фань Лянь ответил:

– Все отлично! Раз уж поручил их мне, так не тревожься больше! Гарантирую, что передам их прямиком в руки Чан Чжисиня в целости и сохранности!

Чэн Мэйсинь ворвалась в разговор:

– А шурин в самом деле не страшится хлопот, с такой большой семьей, еще больше, чем у младшего брата, переезжать из Бэйпина в Чунцин! Даже вообразить боюсь, какая воцарится суета, сколько хлопот! От одной мысли страх берет!

Фань Лянь ответил:

– Я по горло сыт японцами, днями напролет шантажируют меня! Я им что, золотой прииск? Да ни один прииск такого не выдержит!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Сестра просто не знает, он утомился уже кормить престарелых наложниц, вот и задумал извести их по дороге, а как доберутся до Чунцина, отыщет какое-нибудь кладбище и закопает их, раз потрудиться – и век не знать забот!

Фань Лянь, рассмеявшись, ударил его по плечу:

– Эй, ты, хромоножка, хоть бы помягче в разговорах был!

Чэн Фэнтай вновь обратился к Чэн Мэйсинь:

– А у сестры как, все устроено?

Кивнув, Чэн Мэйсинь ответила:

– Доктор Фан все для меня подготовил, ты езжай со спокойной душой! Главное, береги себя, а японцы, какими зверьми бы они ни были, разве станут гнаться за мной до самой Америки?

Они все никак не могли наговориться, но тут почувствовали вдруг, что кончики носов у них замерзли, вскинув головы, они увидели, как с неба, кружась, падал первый мелкий снежок. Чэн Фэнтай повторил:

– Пусть сестра возвращается, поезд скоро отправится, да и мне пора садиться. Фань Лянь, помоги моей старшей сестре.

Фань Лань особо не переживал, все же они были мужчинами, а мужчинам полагается исходить весь свет, что там Чунцин с Шанхаем – если они окажутся вдруг на противоположных полюсах земли и захотят встретиться, то уж договорятся, главное, чтобы все были в безопасности, а расставание – лишь вопрос времени. А вот у Чэн Мэйсинь выступили слезы, в прошлом она обращалась с единокровным братом жестоко, думала лишь о личной выгоде, и родственные чувства их зародились только здесь, в Бэйпине, и то в последние годы. Но недавние события никогда не сотрутся из ее памяти, на сей раз Чэн Фэнтай остался в Бэйпине главным образом ради нее, и это стало причиной всех последующих несчастий. Она не могла не растрогаться, кто бы поступил так, кроме родного человека? В душу ее закралось раскаяние, она пожалела, что в детстве не заботилась о брате как следует.

Чэн Мэйсинь заморгала, ресницы ее намокли от слез, она приподнялась на цыпочки и долго держала Чэн Фэнтая в своих объятиях, прижавшись щекой к его щеке. Чэн Фэнтай наклонился, обнял сестру и сказал с улыбкой:

– Пусть старшая сестра присмотрит для меня дом в Америке, кто знает, вдруг я перееду и поселюсь с тобой по соседству!

Чэн Мэйсинь ответила:

– Тогда договорились, я и правда подыщу для тебя дом, будем жить рядом.

Снег валил все гуще, на Чэн Мэйсинь были тонкие шелковые чулки, и она не могла долго так стоять. Придерживая Чэн Мэйсинь за плечо и ладонью прикрывая ей голову, Фань Лянь помог женщине добраться до автомобиля. Машины их уехали одна за другой. Но и расставшись с сестрой и шурином, Чэн Фэнтай не поднялся в вагон, а застыл посреди заснеженного перрона в ожидании чего-то. Чего же он ждал? Он самому себе не смел признаться.

Фань Лянь приехал на своем автомобиле, снега становилось все больше, щетки скрипели по лобовому стеклу. Лоточники и мелкие торговцы, застигнутые снегопадом врасплох, разом покончили с работой и разошлись по домам, обнажив пустынные белеющие улицы, при виде которых создавалось ощущение небывалой чистоты. Опасаясь скользкой дороги, Фань Лянь ехал медленно и успел заметить, как навстречу ему мчится сквозь снег человек в плаще с капюшоном, на лице его смутно виднелся театральный грим, из-за которого невозможно разглядеть, кто именно бежит. Но кто еще это мог быть?

Фань Лянь провожал его взглядом, пока они окончательно не разминулись. Человек, удаляясь от машины, бежал прямиком к вокзалу. На лице Фань Ляня невольно появилась улыбка.

Снег стоял уже плотной завесой, гулко просвистел гудок поезда, подошел Лао Гэ:

– Второй господин, садитесь в вагон, вторая госпожа вас торопит.

Чэн Фэнтай щелкнул крышкой часов, взглянул на время и в нетерпении их захлопнул.

– Подождем еще, – ответил он.

Подождем еще, подумал Чэн Фэнтай, еще хоть пять минут. Мягко скользнула длинная стрелка часов, минута уже прошла.

Вновь проревел гудок, все уже ушли с перрона, распрощавшись с родными и друзьями. Проводник махнул флажком и крикнул:

– Три минуты до отправления! Пассажирам просьба как можно скорее занять свои места!

Лао Гэ от волнения притопнул ногой, но торопить хозяина больше не смел.

А в театре Сяо Лай дремала за кулисами, и ей снилось, что в переулке Логусян разом зацвели две сливы, цветущие ветви их, переплетаясь, тянулись навстречу друг другу, красный смешался с белым, точно воссияли пышные розовые облака. Обрадовавшись, она позвала Шан Сижуя посмотреть, ведь если бы он не ослабил проволоку, цветы не распустились бы так буйно, и только она было заговорила, как шквал аплодисментов налетел на нее, подобно цунами, и разбудил.

Жэнь У спросил у Сяо Лай:

– А где хозяин?

Сяо Лай тоже пришла в недоумение:

– Разве не на сцене?

Карманные часы в ладони Чэн Фэнтая сделались теплыми, секундная стрелка тикала, мелко подрагивая, словно он сжимал в руках чье-то трепещущее сердце.

Вся труппа «Шуйюнь» вышла к публике на поклон, пустовало только место по центру, оставленное для главного героя – их Шан-лаобаня. Его ждали на сцене, но так и не дождались. Должно быть, вспыльчивый актерский нрав вернулся к нему: наверняка он досадовал, что аплодисменты недостаточно громкие, а значит, нужно хлопать еще и еще, пока от гула не вздыбиться крыша театра и он не появится. Зрители устроили ему стоячие овации, своим помешательством силясь призвать сударя Шана. Но посреди огней и торжествующих возгласов его место так и осталось пустовать. Сяо Лай подошла к занавесу, глаза ее наполнились слезами, она глядела на пустоту, а в уголках рта ее притаилась улыбка.

Уехали люди, пришла зима, мир переменился. Годы оживления развеялись как дым в одно мгновение. Но был человек, что оставался на прежнем месте, никак не желая уходить.