Чэн Фэнтай едва не оказался похоронен заживо в пещере Люсянь, по счастью, побежал он в верном направлении – в противоположную от Гу Дали сторону. У пещеры Гу Дали сражалась с японцами до тех пор, пока все они не нашли общую смерть, а с другой стороны солдаты из части Цао откопали Чэн Фэнтая. Когда его откапывали, он был еще в сознании и при виде Цао Гуйсю высказал множество соображений касательно собственного лечения. Следуя его пожеланиям, Цао Гуйсю не позволил военному врачу трогать Чэн Фэнтая, а отвез его в городок, где оперирующим хирургом был священник-миссионер. Осмотрев раны, священник увидел, что в плоти застряло слишком много осколков. Перекрестив Чэн Фэнтая, он кое-как зашил раны и отправил раненого в Бэйпин, поручив божьей милости. Как раз по дороге в Бэйпин Чэн Фэнтай получил заражение крови и впал в кому, став таким, каким он предстал перед родными и друзьями сейчас.

Ноги у второй госпожи были бинтованные, ходить на долгие расстояния ей было больно. Чэн Фэнтай долгое время лежал в больнице, и она, не видя его, боялась, что эти заморские черти своими лекарствами залечат его до смерти. Пожилые служанки посоветовали ей следующее: поскольку Чэн Фэнтай уже давно не приходит в себя, быть может, душа его заблудилась, дорогу домой-то она знает, а вот как добраться до больницы – нет. Человек вернулся, а душа его нет – разве можно считать это мирной кончиной? Вторая госпожа посчитала эти рассуждения абсолютно верными, поэтому спустя две недели после операции наняла двоих известных врачей и четырех медсестр и перевезла Чэн Фэнтая на лечение домой. Все уговоры не делать этого оказались тщетны. После возвращения домой состояние Чэн Фэнтая хоть и оставалось нестабильным, но явного ухудшения не наблюдалось, однако все методы лечения были исчерпаны, и врачам ничего не оставалось, как продлевать последние дни его жизни.

Чтобы разместить медицинскую аппаратуру и развесить провода, занавески вокруг кровати пришлось убрать, и бесчувственный Чэн Фэнтай лежал, открытый взглядам, в лице его не было ни кровинки, ни малейшего дыхания жизни. В этот миг галдящая толпа словно исчезла из комнаты, Шан Сижую показалось, будто его окутал горячий клубящийся туман, одного лишь Чэн Фэнтая он видел отчетливо – тот был жив! Мало-помалу он вырвался из этого обжигающего марева и вернулся в ясный и прохладный мир. Он опустился на колени у кровати и крепко сжал руку Чэн Фэнтая.

Фань Лянь тотчас шагнул вперед и проговорил:

– Шан-лаобань, к чему такие церемонии? – И собрался было помочь тому подняться. Тут Сюэ Цяньшань, встав между Чэн Мэйсинь и второй госпожой, сказал:

– Супруга Цао, госпожа Чэн, касательно тех трудностей с лекарствами, которые мы обсуждали ранее, у меня уже имеется решение. Давайте-ка не будем тревожить больного и обсудим все детали во флигеле.

Вторая госпожа сдержалась, бросила на Фань Ляня выразительный взгляд, чтобы тот не спускал глаз с Шан Сижуя, и вместе с Сюэ Цяньшанем вышла из покоев. Фань Лянь все же не решился оттаскивать Шан Сижуя от кровати силой, пытался уговорить его подняться, но тот не двигался. Фань Лянь только руками развел, он оглянулся на Ду Ци, прося помощи, но Ду Ци сам глядел в оцепенении на Шан Сижуя. Тут настал черед бэйлэ Аня блеснуть умениями, он интимным жестом обхватил Шан Сижуя за плечи, пытаясь поднять его с пола, и начал сыпать ласковыми словами:

– Почтенный Жуй, хватит и того, что вы увиделись, мы исполнили наш дружеский долг. Состояние твое тяжелое, пожалей себя…

Шан Сижуй в самом деле позволил бэйлэ Аню поднять себя, но, встав на ноги, оттолкнул его локтем, взглянул на светло-желтый физраствор, висевший над Чэн Фэнтаем, и спросил:

– Это что еще такое?

Никто ему не ответил, лишь стоявшая рядом молоденькая медсестра шепотом объяснила:

– Это питательный раствор – вода с глюкозой и витаминами.

Шан Сижуй сжал склянку в руке и принялся внимательно ее разглядывать:

– Питательный раствор? Что за дребедень? Да он послабее мочи будет!

Услышав это, Ду Ци хлопнул в ладоши – Шан Сижуй очнулся! Посмотрев на его лицо, он убедился, что тот и впрямь переменился: сбросил с себя прежнее тупое оцепенение, глаза его сделались ясными и одухотворенными, точно глубокое чистое озеро, в них пылал солнечный свет, таились нетерпение и надежда. Но бэйлэ Ань оказался тем еще болваном, чувство такта было ему несвойственно, и он снова полез к Шан Сижую с объятиями. Тому вовсе не хотелось выслушивать докучливые речи бэйлэ, он толкнул его с такой силой, что тот чуть ли назад не отлетел, и, словно дьявол во плоти, налетел на молоденькую медсестру:

– Отчего он так исхудал? До сих пор не очнулся! Вы вообще умеете людей лечить или нет?

Казалось, Шан Сижуй вот-вот набросится на кого-нибудь с кулаками, молоденькая медсестра от страха даже расплакалась:

– Откуда же мне знать, вы чего на меня кричите? Идите и спросите доктора Фана.

Мистер Фан, воспользовавшись нашествием гостей, вышел на улицу перевести дух и теперь посасывал из бутылки апельсиновую содовую. Но тут из дома раздались мужские крики и женский плач, мистер Фан поспешил вернуться в комнату, по пути поставив пустую бутылку из-под содовой на стол. Поправив очки, он сказал:

– Больному требуются покой и воздух, прошу всех посторонних немедленно выйти!

Присутствующие поспешили воспользоваться случаем и выйти, но только не Шан Сижуй, он-то, разумеется, не считал себя посторонним. Ткнув пальцем в пузырек с физраствором, он грозно спросил:

– И этим можно спасти чью-то жизнь?

Доктор Фан ответил:

– Нельзя.

Шан Сижуй собрался было разразиться гневом, но доктор продолжал:

– Это лекарство для поддержания основных жизненных функций пациента, все равно что рисового отвара выпить.

Шан Сижуй возразил:

– Но рисовый отвар не сравнится с женьшеневым!

Доктор Фан кивнул:

– Разумеется, женьшеневый отвар намного лучше, в принципе, перорально питательные вещества усваиваются в большем объеме по сравнению с капельницей, но пациент сейчас не может глотать…

Шан Сижуй не стал слушать его дальше, выскочил за дверь и спросил у молоденькой служанки:

– Где ваша вторая госпожа?

Девчонка показала ему дорогу. Шан Сижуй распахнул двери и отыскал в толпе вторую госпожу.

– У вас дома есть женьшень?

Бэйпинским театралам не представилось еще случая видеть строптивого Шан Сижуя. Приехав в Бэйпин, он изо всех сил пытался скрыть от других свои причуды, в груди его пылала жажда славы и признания, а истинную свою природу он тщательно прятал от посторонних глаз. Сейчас все непонимающе воззрились на него. Чэн Мэйсинь холодно усмехнулась и отвернулась с презрением. Вторая госпожа почувствовала себя ужасно неловко, кинула на Шан Сижуя раздраженный взгляд и, опустив голову, отпила чаю. Но разве Шан Сижуя можно так просто проигнорировать? Да и чувство стыда ему неведомо. Увидев, что вторая госпожа ему не отвечает, он спросил вновь:

– Жена! Имеется ли у вас дома женьшень!

Это что еще за тон? Вторая госпожа поставила чашку и резко поднялась, лицо ее залил румянец, задыхаясь от гнева, она четко произнесла:

– Ты со мной разговариваешь?

Шан Сижуй сказал:

– Как может очнуться человек, которого постоянно кормят холодной водой? Ему нужен отвар из женьшеня! – И с этими словами он вернулся в покои Чэн Фэнтая.

Вообще-то вторая госпожа и сама так считала, но веры Шан Сижую, этому сумасшедшему, у нее не было. Не обращая внимания на гостей, требовавших ее забот, она поспешила выйти вслед за ним. Шан Сижуй уже успел снять обувь и, поджав под себя ноги, уселся на кровать подле Чэн Фэнтая. Вторая госпожа от злости аж попятилась, покачнулась – ее удержал Фань Лянь. Стиснув зубы, она процедила:

– Тебе жить надоело? Почему позволяешь ему так себя вести?

Напрасно она набросилась на Фань Ляня, что он мог поделать против Шан Сижуя со своими тоненькими ножками да ручками? Указав пальцем на пол, вторая госпожа приказала Шан Сижую:

– Сейчас же слезай!

Шан Сижуй прикинулся глухим, только голову повесил и оставил ее слова без внимания. В спальню вошла Чэн Мэйсинь и, увидев, какая сцена здесь разворачивается, немедленно приказала охранникам стащить Шан Сижуя с постели, но тут Ду Ци хлопнул ладонью по столу и встал у них на пути:

– Что происходит? Что такого сделал Шан-лаобань, что вы так грубо с ним обращаетесь? Против еще одного человека у постели больного?!

Чэн Мэйсинь проговорила с холодной усмешкой:

– Седьмой молодой господин! Хозяин нашей семьи Чэн смертельно болен, это наша семья вступила в год, сыплющий несчастиями. Еще посторонние станут здесь распоряжаться!

Шан Сижуй почувствовал, что Чэн Мэйсинь замышляет недоброе, и взгляд его сделался настороженным. Чэн Мэйсинь не стала тратить лишних слов, один кивок подбородком – и охрана обошла Ду Ци, приблизилась к кровати и, крепко ухватив Шан Сижуя, принялась стягивать его. Тот одной рукой вцепился в деревянное основание кровати, а другой зарядил кому-то из охранников в глаз, да так, что сразу поставил синяк. Прочие солдаты, увидев, что происходит, пробормотали слова извинения, разом засучили рукава и бросились на Шан Сижуя сверху. Но что пара кулаков может сделать против четырех рук? Шан Сижуя зажали на кровати без возможности шелохнуться, к тому же он беспокоился о том, как бы не ранить Чэн Фэнтая, так что терпеливо сносил побои. И все же, осыпаемый градом ударов, он не двигался с места: не мог поверить, что эти солдафоны забьют его насмерть.

Взбешенный, Ду Ци заорал, насколько хватало голоса, но его схватил один из солдат, не давая пошевельнуть ни руками, ни ногами. Услышав подозрительный шум, гости поспешили в спальню, а когда вошли, от испуга краска отлила от их лиц. Сюэ Цяньшань оттолкнул солдата, схватившего Ду Ци, и зарядил ему пощечину, приправив ее отборной руганью:

– Вот отброс, смеешь еще его трогать!

Чэн Мэйсинь притворилась, что не видит этого, и солдат, повесив голову, отступил. Шагнул вперед и разгневанный бэйлэ Ань, набросившись с кулаками на охранников, стаскивающих Шан Сижуя с кровати:

– Кто позволил вам его трогать! Значит ли для вас хоть что-то слово «закон»?! – И несколько раз ударил охранников кулаками.

Поскольку все это наблюдали гости, Чэн Мэйсинь не могла ничего возразить, так что Шан Сижуй вновь уселся подле Чэн Фэнтая, поджав под себя ноги. У второй госпожи от страха душа в пятки ушла, сердце бешено заколотилось, а тут еще она заметила, что у Шан Сижуя из носа потекла кровь, тонкой струйкой спускаясь к губе. Он же на это даже не взглянул, отер небрежно большим пальцем, словно не чувствуя боли, а затем еще поджал губы и кончиком языка слизнул с них кровь. Вторую госпожу скрутил приступ тошноты, голова ее закружилась, и она рухнула в объятия Фань Ляня, прося вывести ее на воздух. Фань Лянь подал доктору Фану знак глазами, и тот немедленно пришел на помощь. Бросив притворный взгляд на дыхательный аппарат, к которому был подключен Чэн Фэнтай, он строгим голосом проговорил:

– Довольно-довольно! Вынужден попросить всех выйти! У больного уже тахиапноэ. Если с ним вдруг что-то случится, я не стану отвечать.

Чэн Мэйсинь злобно сверкнула глазами на Шан Сижуя и вместе с гостями покинула спальню. У тех пропало настроение беседовать, став свидетелями столь диковинного зрелища, гости сочли его слишком уж поразительным, им было неловко и дальше присутствовать при семейных сценах. Чэн Мэйсинь продолжала жаловаться на бесцеремонность Шан Сижуя, а гости, поддакивая ей, поспешили распрощаться. Одни только бэйлэ Ань и Ду Ци ни за что не уходили. Увидев, что сегодня происходило в поместье Чэнов, они сразу поняли, откуда побои на теле Шан Сижуя. Кто такая Чэн Мэйсинь? Супруга военного главаря, что там избить, она и жизни лишить может. Вот почему они решили подождать: а вдруг опять придется встать на защиту Шан Сижуя? А раз Ду Ци отказывался уходить, остался и Сюэ Цяньшань. Чэн Мэйсинь набросилась на них с язвительными замечаниями, не только Шан Сижуя обозвала бесстыжим, но и подпевал его наградила тем же званием. Обычно острый на язык Ду Ци сидел мрачный, сдерживаясь что было мочи. Бэйлэ Ань от стыда залился краской, но не станешь ведь ругаться с женщинами? Отвернувшись, он уставился на картину на стене. Сюэ Цяньшань скрестил руки на груди и, любуясь тем, как Ду Ци угодил впросак, только хитро усмехался, слушая их пререкания.

Вечерело, близилось время ужинать, но гостям, оставшимся в этой комнате, ничего не предложили, даже служанку, подливающую чай, не прислали – явный знак, насколько не расположены к посетителям хозяева дома. Дежурные медсестры и доктор Фан, наевшись и напившись вдоволь, пришли измерить пульс Чэн Фэнтая и поменять лекарственный раствор в капельнице; увидев, что кто сидит, кто стоит неподвижно, точно залитый воском, они по доброте душевной спросили:

– Почтенные господа, вы еще не поели?

Сюэ Цяньшань потянулся. У него дом, полный жен и детей, да еще старенькая мать, без него они есть не начнут, так какой прок ему здесь штаны просиживать? Он спросил у Ду Ци с улыбкой:

– Молодой господин, пойдем или сперва поужинаем?

Ду Ци только рукой махнул:

– Катись-катись!

Вот Сюэ Цяньшань и покатился, он не очень-то любил встречаться с женщинами из семьи Чэн. Он велел слуге позвать Фань Ляня, чтобы попрощаться, и сказал в качестве напутствия:

– Можете и дальше поддевать Шан Сижуя, только не переусердствуйте, там ведь еще два важных господина сидят – бэйлэ и Ду Ци. Как бы это всех нас не выставило в дурном свете, к чему разжигать вражду?

Фань Лянь крутился как юла, всецело погрузившись в заботы о старшей сестре. Хлопнув себя по голове, он вспомнил наконец про ужин и сам отнес его гостям, а еще посидел с ними недолго. Ду Ци поносил Чэн Мэйсинь, нисколько не стесняясь присутствия Фань Ляня, на все его насмешливые замечания тот лишь горько усмехался:

– Все так, братец Жуй здесь не мешает, я и сам хотел бы, чтобы он остался при зяте. Вот только я ничего не решаю! – И он обратился к Шан Сижую, мучимый душевной тоской: – Братец Жуй, ты уж не вини меня, что я тебя не поддержал. Дело все в том… между тобой с зятем такие крепкие чувства, что вы роднее братьев, ничего страшного в этом нет. Но ты ведь вошел в этот дом, а моя старшая сестра тебя не любит, что мне прикажешь делать?

Шан Сижуй и при обычных обстоятельствах не очень-то любил выслушивать подобную чушь, а сейчас и подавно. Пристально взглянув на Фань Ляня, он спросил:

– Женьшеневый отвар готов? Сварили уже или пока нет?

Фань Лянь вздохнул тяжело и ушел.

От злости у второй госпожи защемило в ребрах, она и поплакать, и поругаться успела, а за ужином выпила лишь рисовой каши с ямсом. Усевшись на кровать, она спросила у Фань Ляня:

– Эти духи поветрия ушли уже или нет?

Пользуясь тем, что Чэн Мэйсинь нет поблизости, Фань Лянь набрался смелости и с улыбкой сказал:

– Сестра, а может, и правда оставим Шан-лаобаня, не так уж он и нездоров, да и тебе полегче будет.

Услышав это, вторая госпожа дрожащим пальцем ткнула в лицо Фань Ляню:

– Это что еще за слова? Разве он похож на нормального человека? И ты хочешь поручить ему своего зятя? – Смяв задники туфель, она собралась подняться с кровати. Фань Лянь с Шэн Цзыцин и четвертой наложницей поспешили поддержать ее под руки. Голова у второй госпожи все еще кружилась.

– Если он здоров, тогда больна я! Нет, я должна пойти и посмотреть сама.

Тем временем бэйлэ Ань с Ду Ци уговаривали Шан Сижуя уйти, здравый смысл подсказывал им обоим, что не очень-то прилично отвоевывать место в доме Чэнов силой, что уж говорить о побоях и брани. Судя по виду Чэн Фэнтая, очнется он не скоро, но и умереть внезапно не должен, так чего здесь ждать? Но они напрасно тратили слова. Шан Сижуй теперь даже ел, пристально наблюдая за тем, как сглатывает слюну Чэн Фэнтай.

В комнату вошла вторая госпожа, она уже смыла макияж и теперь выглядела бледной и изможденной. В ней не было ничего от заносчивости Чэн Мэйсинь, она производила впечатление человека, считающегося с доводами рассудка. Кивнув гостям и обменявшись с ними любезностями, она села на покрытый стеганым чехлом фарфоровый табурет, чтобы вместе с Шан Сижуем присматривать за больным – она у постели, а он в ее пределах. Вторая госпожа устала и телом, к тому же она, замужняя женщина из внутренних покоев, ловко умела ругать мужа, бить детей и наставлять наложниц, но вот в присутствии посторонних всегда терялась. Она молчала, а бэйлэ Ань с Ду Ци, напротив, чувствовали себя неловко и попытались завести с ней беседу. Нынешнее положение Чэн Фэнтая можно было описать лишь одним словом – трагедия, и стоило им заговорить о нем, как у второй госпожи подступили слезы, и они не решались больше возвращаться к этой теме.

Подошел доктор Фан, чтобы сменить последний пузырек с лекарством на сегодня, на сей раз противовоспалительным – прозрачным, как вода из-под крана. Запрокинув голову, Шан Сижуй с тревогой взглянул на пузырек и спросил:

– Женьшеневый отвар не принесли еще?

Вторая госпожа метнула на него взгляд и возмущенно ответила:

– Нет никакого отвара.

Шан Сижуй проговорил уныло:

– Вы его голодом хотите уморить.

Вторая госпожа судорожно вздохнула, грудь ее вздымалась и опускалась. Она гневно воззрилась на Шан Сижуя, словно хотела сказать ему что-то, но посчитала ниже своего достоинства вступать в спор. Доктор Фан, пытаясь прочесть по их лицам, что здесь происходит, разъяснил Шан Сижую:

– В таком состоянии господину Чэну нельзя пить суп: если жидкость попадет в дыхательные пути, это может вызвать воспаление легких.

Шан Сижуй не стал с ним спорить, а взял чашку, стоявшую у кровати, набрал полный рот воды и одним движением перелил ее в рот Чэн Фэнтаю. Одной рукой он приподнял его за шею сзади, а другой провел по горлу, и все своими глазами увидели, как глотка больного дернулась, он и в самом деле проглотил жидкость.

Вторая госпожа оцепенело глядела на происходящее, но уже в следующий миг лицо ее осветила радость, она приказала повару разжечь огонь и лично пошла варить суп из женьшеня и фиников. Хотя доктор Фан и соглашался с пользой жидкой пищи для больного, он никак не мог взять в толк, отчего семья и друзья так свято верят в спасительную силу женьшеневого отвара, а тут еще этот господин. Доктор Фан попал в семью Цао уже после того, как те переехали в Бэйпин, и лично с Шан Сижуем знаком не был. Юный, одетый в маньжурский короткий халат магуа, со старомодной вычурной манерой говорить, он сидел в позе лотоса на постели больного, разительно напоминая печального Будду.

Женьшеневый отвар был наконец готов, и вторая госпожа, остудив его, поставила миску у изголовья кровати. Шан Сижуй взял ее и испробованным ранее методом, глоток за глотком, принялся кормить Чэн Фэнтая. Дело шло не то чтобы гладко, Чэн Фэнтай не всегда мог сделать глоток, и половина миски оказалась в животе у Шан Сижуя, так что пришлось принести еще. Отвар приготовили из столетнего дикорастущего женьшеня, привезенного второй госпожой в качестве приданого, использовался он для улучшения кровообращения и обладал необычайной эффективностью. Однако такого кормления больного оказалось достаточно, чтобы лицо у Шан Сижуя раскраснелось, как у пьяного, а из носа опять пошла кровь, он со свистом вдохнул воздух, пытаясь остановить ее, а бэйлэ Ань поспешил протянуть ему носовой платок:

– Высморкайся! Как высморкаешься, станет легче!

От этого симптома можно было немедленно избавиться, если выпить фасолевой воды, но поскольку вторая госпожа испытывала к Шан Сижую неприязнь, она, не обращая на него внимания, спросила доктора Фана:

– Раз он может пить суп, может, не ставить больше капельниц? Их так много каждый день, что у него руки уже распухли…

Доктор Фан ответил:

– Для начала можно убрать две бутыли питательного раствора и понаблюдать.

Миновала полночь, доктор Фан оставил дежурную медсестру и ушел отдыхать. Ду Ци был без сна уже двое суток и ужасно утомился. Поразмыслив, он пришел к следующему выводу: раз семья Чэн сейчас нуждается в Шан Сижуе, чтобы тот кормил и поил их главу, скорее всего, конфликтов больше не будет. Они с бэйлэ Анем, двое взрослых мужчин, проводят время в чужих внутренних покоях, куда это вообще годится? Фань Лянь почувствовал, что Ду Ци колеблется, и сам предложил:

– Седьмой молодой господин, господин бэйлэ, идите-ка отдыхать. Дома у нас сейчас все вверх дном, боюсь, мы не сможем как следует о вас позаботиться, не смею вас более задерживать. От лица зятя прошу прощения!

Ду Ци вежливо поклонился в спину второй госпоже:

– Госпожа Чэн, сейчас дело первостепенной важности – здоровье второго господина, все остальное подождет, пока он очнется! Если прежде мы допустили какую-то грубость, вы уж будьте к нам снисходительны! Мы ведь тоже переживаем. Еще придем вас навестить.

Вторая госпожа не шелохнулась и ничего не ответила, будто выражая молчаливое согласие. Ду Ци посмотрел на Шан Сижуя – тому было все равно, кто приходит, а кто уходит, он не отрывал взора от Чэн Фэнтая. Ду Ци тихонько вздохнул и увел и бэйлэ Аня. Проводив гостей, Фань Лянь вместе с женой также откланялся.

В комнате сразу стало тихо. Вторая госпожа, оставшаяся у постели мужа в компании бесконечной ночи и одинокой лампы, долго-долго сидела безучастно. Только она взглянет на мужа, и слезы сами собой катятся из глаз. Супруг еще не испустил последний вздох, а она уже чувствовала себя вдовой, а как вспоминала о детях, за которых была в ответе, будущее и вовсе казалось ей совершенно беспросветным!

Словно прочитав ее мысли, Шан Сижуй опустил взгляд и проговорил печально:

– Вы не страдайте так, если он не выживет, я сперва отомщу за него, а потом позабочусь о вас с детьми.

Сейчас Шан Сижуй выглядел как самый обычный молодой человек, и сказанные им слова невольно вызывали подозрение, будто он желает воспользоваться чужой бедой! Посторонних в комнате не было, и вторая госпожа могла не держаться приличий, понизив голос, она сказала:

– Не думай о себе слишком много, раз покамест тебя здесь оставили.

Шан Сижуй не стал с ней пререкаться.

Той ночью эти двое не обменялись ни словом, а когда рассвело, пришел Фань Лянь, и вторая госпожа пошла отдыхать. Выходя за дверь, она с тревогой в голосе дала наставление Фань Ляню:

– Присмотри за ним! – указывая, разумеется, на Шан Сижуя.

Тот по-прежнему сидел в позе лотоса, и невнимательный зритель мог принять его за почившего буддийского монаха. Фань Лянь позвал Шан Сижуя завтракать, и аппетит у того оказался отменный, вместо жидкой каши он захотел маньтоу. Еду в богатых семьях готовили маленькими порциями, чтобы та выглядела приятно глазу, и за раз он съел больше десяти штучек. Опасаясь, как бы у Шан Сижуя не случилось несварения, Фань Лянь предложил ему встать с кровати и пройтись немного, чтобы размяться, но Шан Сижуй замотал головой, он и вправду боялся, что стоит ему встать с постели, как сидящие в засаде стражники мигом его схватят. В усадьбе семьи Чэн его били за каждое неверное движение, вот у него и развилась болезненная подозрительность.

Чэн Мэйсинь проспала до одиннадцати, а когда поднялась и увидела, что вторая госпожа позволила Шан Сижую остаться, мигом отправилась к ней возводить напраслину:

– Невестка, да у тебя от горя рассудок помутился, это все равно что змею пригреть на груди! Слух он потерял, играть на сцене больше не сможет, вот и решил выслужиться перед вторым братом, чтобы мы всю жизнь были ему должны! А когда второй брат очнется, от него вообще же не избавишься!

Не то чтобы вторую госпожу подобное вовсе не беспокоило, но перед лицом угрозы для жизни Чэн Фэнтая она упрямо держалась своих взглядов: муж может пить лекарство, значит, и до выздоровления недалеко.

– Даже если так, это судьба! Будем считать, что семья Чэн в долгу у него!

Вот так Шан Сижуй и разбил свой лагерь в семье Чэн.

За весь день он мог не проронить ни слова, склонив лицо к Чэн Фэнтаю, глядел на него, словно пребывая в медитации. Никто не видел его спящим. Вторая госпожа слышала, что сумасшедшие вообще не спят, а если и закрывают глаза, то лишь тогда, когда растратят все свое безумие и готовятся умереть. Эти мысли внушали второй госпоже некоторый ужас. Но, наблюдая тайком за Шан Сижуем, она заметила, что он хоть и не спит, зато ест много, сколько тарелок ему ни принеси, ни крошки не оставит. Вторая госпожа, вышедшая из зажиточной семьи с севера, привыкла, что блюд на столе надо ставить больше, чем съедят, и потому сперва засомневалась, не нарочно ли Шан Сижуй портит еду, чтобы опозорить ее. Но, присмотревшись, убедилась, что он и правда съедает все подчистую. Вот только подобный аппетит вызывал у нее презрение: людям из высшего света не пристало уничтожать столько зерна.

Сяо Лай приносила Шан Сижую все необходимое, попутно докладывая о нынешнем положении дел в труппе «Шуйюнь». В его отсутствие там развернулась настоящая закулисная борьба, каждый день стояла ругань: дрались и за деньги, и за роли, всю труппу штормило. Выслушав Сяо Лай, Шан Сижуй отдал ей приказ:

– Пусть дерутся, если им так хочется, разбегутся, и ладно. Нет нужды передо мной отчитываться.

Так все и шло своим чередом, пока не наступила глубокая осень и Фань Лянь не перестал приходить каждый день. Чэн Мэйсинь с детьми вернулась в Фэнтай[124], где продолжила играть спектакль перед шпионами. Голова четвертой наложницы была забита заботами о барчуках с барышнями и беременной Цзян Мэнпин, и за весь день у нее не находилось и минутки, чтобы сопровождать вторую госпожу. Нельзя было винить родных за то, что они словно позабыли о Чэн Фэнтае, он лежал без сознания уже очень долго, и у каждого накопились собственные житейские хлопоты. Родные столько времени поддерживали вторую госпожу у постели больного, что уже полностью выплатили свой долг человеколюбия. И так получилось, что со второй госпожой остался один только Шан Сижуй. Тонизирующий отвар, которым поили Чэн Фэнтая, возымел действие, и капельниц с питательным раствором требовалось все меньше. Каждый день вторая госпожа ставила миску с женьшеневым отваром в изголовье кровати, Шан Сижуй брал ее, кормил Чэн Фэнтая, а потом докладывал второй госпоже, сколько глотков тот сделал на сей раз, и возвращал пустую миску в изголовье, чтобы она принесла еще лекарства. Никогда они не передавали друг другу миску из рук в руки. Вторая госпожа не испытывала неловкости, быть может, потому, что Чэн Фэнтай никогда не проявлял к ней такого внимания. Или же оттого, что Шан Сижуй выглядел слишком по-мужски. Второй госпоже он всегда казался эдаким низкосортным актером, но сейчас, глядя на его вполне заурядную наружность, она все меньше могла сопоставить Шан Сижуя с тем образом, что так прочно обосновался в ее сознании.

Все дни, проведенные в семье Чэн, Шан Сижуй вел себя сдержанно, не безобразничал и не создавал домочадцам хлопот. Когда у второй госпожи не оставалось сил по вечерам, она позволяла Шан Сижую посидеть вместе с медсестрами на ночном дежурстве, все обходилось без происшествий, и постепенно вторая госпожа успокоилась. В особенности ей запомнился день, когда в Бэйпине разразился осенний ливень, сопровождаемый раскатами грома. Пора стояла нехорошая, и состояние Чэн Фэнтая тоже ухудшилось. Глубокой ночью, в половине четвертого, когда на всех тяжелым дурманом навалился сон, и даже медсестры, сидя на стульях, задремали, Шан Сижуй вдруг неистово завопил, точно помешанный: оказалось, у Чэн Фэнтая поперек горла встал кусок мокроты и он чуть было не задохнулся. Услышав об этом, вторая госпожа тут же прибежала в спальню, но Чэн Фэнтай был уже в порядке, она ощупала его лицо, и слезы потекли из ее глаз. Доктор Фан ужасно испугался, что медсестер накажут за этот проступок, и потому поспешил успокоить вторую госпожу:

– Не принимайте случившееся всерьез, мы вовремя заметили, никаких последствий это не возымеет.

Разве после этого вторая госпожа посмела бы отойти от постели мужа? Сидя в изголовье кровати, она без конца проливала слезы. Под утро, едва забрезжил рассвет, вторая госпожа, утомившись, все же задремала, голова ее склонилась, и тут Шан Сижуй сказал:

– Идите отдыхать, а я прослежу за ним, вы уж не сомневайтесь.

Вторая госпожа распахнула глаза, опешив на мгновение, уставилась на вихры на макушке Шан Сижуя, и тут ее осенило: днями и ночами он сосредоточенно глядел на Чэн Фэнтая, точно погруженный в медитацию, на самом деле он следил за его дыханием!

Вторая госпожа медленно выдохнула, словно сбрасывая застоявшееся напряжение. Только сейчас она поняла, как сильно устала.