Шан Сижуй бросился к боковым дверям усадьбы семьи Чэн и чуть было не снес их. Только дверь приоткрылась, образуя узкую щелку, он ворвался внутрь, не разбирая дороги. Семья Чэн пребывала сейчас в таком состоянии, что вынуждена была выставить усиленную охрану: не только Чэн Мэйсинь с детьми и солдатами охраняли усадьбу круглые сутки, но и Фань Лянь, едва выпорхнув из свадебных покоев, каждый день приходил затемно и уходил поздно вечером, готовый чуть что услужить. Вот и сегодня, стоило Фань Ляню уйти, как явился Шан Сижуй, но не успел он шагнуть за внутренние ворота, как стража с собаками на цепи взяла его в кольцо, с места не двинуться. Едва взглянув на него, стражники по одежде признали в нем знатного человека, но какого именно происхождения, сказать не смогли. Сложив руки в малом поклоне, один из стражников проговорил:

– Почтенный господин, глубокая ночь на дворе, если вы желаете увидеть кого из хозяев, позвольте нам доложить о вашем приходе. Против приличий это – врываться внутрь в таком бешеном виде.

Но на лице Шан Сижуя застыла маска смятения, что, казалось, вот-вот разобьется вдребезги:

– Где Чэн Фэнтай? Я пришел его увидеть.

Изначально сторожа не собирались развязывать драку, но Шан Сижуй, увидев, что ему преградили дорогу, ударил первым, и тут же на шум сбежались охранники Чэн Мэйсинь. Это оказался тот самый отряд, что когда-то поддерживал порядок на выступлении Шан Сижуя, командир Ли узнал Шан-лаобаня, дорогого друга второго господина Чэна, и взялся ласково его увещевать:

– Шан-лаобань, вы уж рукам воли не давайте! Кому сказать, что здесь драка началась, не поверят. Скорее прекратите! Мы сами о вас доложим. Здесь все свои. Свои!

После долгих уговоров им удалось наконец разнять Шан Сижуя со стражами, и тот вбежал в дом.

Когда Чэн Мэйсинь донесли о Шан-лаобане, заявившемся посреди ночи, она едва не разгрызла серебряные коронки:

– А меня вы спросили? Да лучше бы вы его насмерть забили, а потом уже явились спрашивать!

Сидевшая в сторонке вторая госпожа пришла в смятение:

– Зачем он явился?

Чэн Мэйсинь высказалась:

– Да что он может! Нахальничать явился! – И, отвернувшись, с глубокой ненавистью в голосе приказала: – Идите и вышвырните актера отсюда! Даже если забьете насмерть, все беру на себя.

Получив приказ, командир Ли с горестным выражением лица отправился его выполнять. Отобрав десять с лишним солдат, он растолковал им, что использовать можно только кулаки, никакого оружия, и ровным строем те двинулись во внешний двор. Завидев еще издалека это малое войско, Шан Сижуй сразу понял, что пришли они с недобрыми намерениями. Семь или восемь человек за раз он еще мог положить голыми руками, если же бойцы владеют навыками кунг-фу, насилу управился бы с тремя или четырьмя, но когда один отряд солдат сменяется другим, тут и бык не выстоит. Воспользовавшись тем, что стража стоит без дела, Шан Сижуй одним движением выхватил дубинку у кого-то из стражников и крепко сжал ее, для него дубинка была все равно что для Сунь Укуна волшебный посох с золотыми обручами, уверенности враз прибавилось. И хотя на тыльной стороне ладони у него были свежие ссадины, из которых шла кровь, силы еще остались, и уж на то, чтобы повидать Чэн Фэнтая, их должно было хватить.

Командир Ли все еще не терял надежды отговорить его:

– Шан-лаобань, вы лучше возвращайтесь к себе, на хозяев сейчас навалились неприятности, нет у них времени принимать гостей. Чего вы хотели? Приходите завтра!

Шан Сижуй лишь тяжело дышал, глядя на него, глаза его сверкали, точно у злого духа, уговоры командира Ли на него не действовали. Командира Ли ни капельки не интересовало, именитый актер перед ним или прославленный лаобань – важно было то, что прежде Шан Сижуй пел командующему Цао, а затем сдружился с его шурином, так что он не решался давать волю рукам, проговорил растерянно:

– Где это видано, чтобы хозяева отказались принять гостя, а тот продолжил ломиться в двери! Шан-лаобань, считайте, что я настоятельно вас прошу, будьте добры, отступите!

И вот тогда Шан Сижуй вскинул высоко руку, чтобы со всей силы обрушить удары на врагов, он собрался в одиночку сразиться с дюжиной солдат. Он воспользовался всеми тридцатью шестью приемами посоха семьи Шан, с яростной силой разя противников. Шан Сижуй избил немало солдат, с десяток человек не могло с ним совладать, но сколько еще он продержится под градом ударов? Он ведь не на тренировку по боевым искусствам пришел! Улучив минутку в перерыве между ударами, Шан Сижуй закричал что было мочи:

– Чэн Фэнтай! – И заорал еще громче: – Чэн Фэнтай! Хоть словом отзовись! Второй господин!

Голос его пролетел над высокими стенами княжеской резиденции и донесся до внутреннего флигеля, где Фэнъи, спавшая по соседству, проснулась и разрыдалась от испуга.

Вторая госпожа тоже испугалась, смяла носовой платок, что держала в руках.

– Старшая сестра, ты это слышала?

Чэн Мэйсинь сидела с сумрачным лицом.

– Слышала. Точно покойника оплакивает!

У второй госпожи затрепетало сердце, дышать стало тяжело, и она тут же вскочила:

– Да что ж это такое! Как бы он смерть не накликал! Я пойду посмотрю.

Чэн Мэйсинь не стала преграждать второй госпоже дорогу, и ей пришлось выйти во двор вслед за ней. Вторая госпожа сильно торопилась, но, подойдя ко входу во двор, замедлила шаг, перевела дух и поправила одежду, в душе ее вдруг зародилось странное волнение. Смешно сказать, Шан Сижуй, этот человек, был старым другом ее двоюродной невестки, ее младший брат всячески его расхваливал; он был вхож в ее родительский дом и выступал перед почтенными госпожами и наложницами. Да что там, с ее мужем их связывала необычайно крепкая дружба. Коварная судьба окутала ее и Шан Сижуя неразрывными узами, сколько рассказов и небылиц она слышала о нем от бесчисленного количества людей, но никогда прежде они с Шан Сижуем не встречались лицом к лицу.

Вторая госпожа прижала руки к груди, поправила прическу и, приподняв полы юбки, переступила порог. Вскинув глаза, она не сразу поняла, кто из присутствующих Шан Сижуй. Тот был ранен, весь в крови, лицом сам на себя не похож, и от него исходила дерзкая и свирепая мощь; палка у него в руках обрушивалась на человеческую плоть с глухим страшным звуком. Разве таким вторая госпожа представляла себе Шан Сижуя! Это скорее был удалой разбойник, спустившийся с горы Ляншань![121] Она никак не решалась признать в нем актера и, обернувшись, взглянула на Чэн Мэйсинь.

Голос Чэн Мэйсинь сделался ледяным, она с ходу отдала приказ:

– Стреляйте! Убейте разбойника, что ворвался в дом!

Вторая госпожа, которая не выносила яростных сражений и вида крови, тотчас же ее прервала:

– Не стрелять! Немедленно прекратить!

Услышав ее приказ, солдаты и Шан Сижуй в самом деле прекратили драку. Шан Сижуй, опершись на палку, перевел дух и сперва взглянул на Чэн Мэйсинь, а затем перевел взор на вторую госпожу. Под этим взглядом та по-настоящему испугалась, таким свирепым и безжалостным он ей показался, точно сейчас ее заживо сожрут. Превозмогая себя, она успокоилась и проговорила сдержанно и с достоинством:

– Шан-лаобань?

Шан Сижуй кивнул:

– Вторая госпожа.

Они еще долго смотрели друг на друга, увязнув в молчании.

Случись их встреча при обычных обстоятельствах, Шан Сижуй обязательно принялся бы внимательно разглядывать облик второй госпожи и ее одежду и непременно похвалил бы про себя розово-красную ткань платья, прическу на цинский манер с замысловато уложенными локонами. Причиной всему было его ремесло, он любил разглядывать наряды в старомодном стиле, ему нравились шелка и жемчуг в волосах, все это он называл истинной красотой. А еще обязательно сказал бы Чэн Фэнтаю:

– Да ведь твоя жена выглядит молодо! Совсем не скажешь, что старше тебя на пять лет, к тому же волосы у тебя сейчас поседели, разницы в возрасте не видно.

Но теперь в мозгу Шан Сижуя билась одна только мысль: во что бы то ни стало сохранить трезвость ума и невозмутимость. Он и сам понимал, что натворил глупостей, можно ведь придумать тысячи способов, как войти в дом Чэнов сообразно приличиям, а он, как назло, выбрал самый худший! Взял да и ворвался внутрь, расчищая себе дорогу кулаками! Сейчас ему непременно надо успокоиться, договориться обо всем с его женой, а вдруг есть еще шанс, вдруг…

Стоявшая в сторонке Чэн Мэйсинь делано рассмеялась и нарочито громко возвестила:

– Так это, оказывается, Шан-лаобань! А я уж решила было, что, раз сумятица на дворе, нагрянул кто-то из бандитов!

Шан Сижуй даже взглядом ее не удостоил, сжал покрепче длинную палку и обратился ко второй госпоже:

– Я услышал, что второй господин серьезно ранен, вот и торопился его навестить. Прошу вторую госпожу сжалиться и позволить мне взглянуть на его рану.

Голос его звучал как у обычного мужчины – слегка хрипло и мягко, сам он держался прямо и уверенно, в общем, совершенно не соответствовал тому образу, который представляла себе вторая госпожа. Она ничего не ответила, никак не могла связать Шан Сижуя с юношей, что сейчас стоял перед ней. Заготовленные загодя насмешки и слова осуждения встали у нее в горле, и она не знала, с чего начать обличительную речь.

Зато знала Чэн Мэйсинь:

– Так ты опоздал!

Шан Сижуй подумал, что ослышался, вторая госпожа тоже оторопело уставилась на золовку. Чэн Мэйсинь вздохнула:

– Случилось это почти одновременно. Только он испустил дух, как явился ты, вот что такое, когда не судьба увидеться!

Разве мог Шан Сижуй так просто ей поверить? Дыхание его участилось, всем телом он подался вперед, словно не мог уже сдержаться и вот-вот ворвется внутрь. Чэн Мэйсинь заметила его движение и решила действовать наперед:

– Что такое? Не веришь мне? Ну так иди за мной!

Вторая госпожа с тревогой взглянула на Чэн Мэйсинь, а та покосилась на нее, слегка поджав уголки рта, и одним взором поверх очков заставила Шан Сижуя бросить палку, после чего повела его через сад, минуя терем, к храму предков. Внутренний двор храма предков уже был обставлен как погребальные покои, там и в самом деле стоял иссиня-черный гроб. Шан Сижуй судорожно вздохнул, прежде чем он успел что-то почувствовать, ноги его подкосились, и он не мог двинуться с места.

Чэн Мэйсинь собственноручно чиркнула спичкой, зажгла пару белых свечей и приказала:

– Заходи! На тебя ведь сейчас столько ударов обрушилось, и все ради того, чтобы повидать его, разве не так?

Шан Сижуй, держась за дверной косяк, ступил внутрь, сделал два шага и вновь остановился. Чэн Мэйсинь вытащила две палочки благовоний и протянула ему.

– Ну же! Подойди, взгляни на него.

Шан Сижуй палочки не взял, и Чэн Мэйсинь сама вставила их в курильницу и тусклым голосом проговорила:

– Как мне жаль брата, с самого детства на него обрушивались несчастья, вечно он жил в страхе. Он вырос, женился и, рискуя жизнью, заработал все это состояние. Только начало казаться, что он спокойно зажил, японцы вновь его не пощадили… Не дожил он еще до тех лет, чтобы ступать по мосту между живыми и мертвыми!

Чэн Мэйсинь отступила ко второй госпоже и указала на гроб:

– Все, что ты не успел сказать ему при жизни, иди и скажи сейчас.

Чуть ли не падая, Шан Сижуй сделал пару неверных шагов, перед его глазами ясно предстали очертания гроба, обивка из желтого шелка. Сделай он еще шаг, и, должно быть, сможет увидеть пару обуви и седые пряди волос. Тело Шан Сижуя пронзил ледяной мороз, от холода он безостановочно затрясся, разомкнул губы и сквозь зубы втянул воздух. Казалось, что все внутренности его продрогли настолько, что их теперь крутило и сводило судорогой от пульсирующей боли. Картинка перед глазами расплывалась и искривлялась, превращаясь в ослепительное безумие красок, что впивалось прямо в мозг. Он не мог больше идти вперед.

Чэн Мэйсинь обернулась к раме со стеклом, взглянула на свое лицо и платочком отерла с уголков губ размазанную помаду, готовясь с минуты на минуту разразиться руганью и проклятиями. Она нарочно провоцировала Шан Сижуя, ведь чем сильнее его распалить, тем скорее он впадет в безумие, и тогда под видом самообороны можно его пристрелить, и вторая госпожа не успеет даже ничего сказать. Но кто бы мог подумать, что Шан Сижуй за ее спиной не наберется храбрости даже выйти вперед и взглянуть на гроб, прямо на месте он рухнул на колени, отчего голубовато-серые плиты издали грохочущий звук, резанувший по ушам. А затем из глотки его вырвался невыносимый крик сердечной боли и душевных терзаний, даже не крик, а рев, как будто принадлежал он не человеку, а обезумевшему дикому зверю.

Сперва Чэн Мэйсинь изумилась, а затем, злорадствуя, обернулась и, хлопнув пудреницей, сложила руки на груди. Она любовалась этим зрелищем. Чуть ли от радости не сияла. Но вот стоявшая рядом вторая госпожа вся сжалась, рыдания Шан Сижуя пугали ее, ей казалось, что он помешался. Чэн Мэйсинь снисходительно похлопала ее по руке, чтобы успокоить, да еще сострила:

– Чжан Фэй своим криком переломил мост в Данъяне[122], а он вполне может сломать мост между миром живых и мертвых!

Шан Сижуй скорбно взвыл еще и еще раз, в голосе его сквозило такое отчаянье, точно в живот ему всадили нож, распороли кишки и кровь теперь стекала на землю. И тут вопли вдруг оборвались, как будто он умер на месте, не вынеся боли. Чэн Мэйсинь засомневалась даже, не лишился ли Шан Сижуй чувств, и вытянула шею, чтобы взглянуть на него. Но он по-прежнему стоял на коленях, обхватив себя руками, точно стремясь исчезнуть из пространства. Затем он опять заплакал, но на сей раз иначе: стенания его исходили из легких, он долго и протяжно всхлипывал. Рыдания его предназначались как будто не для людских ушей, а для души умершего, и вели они прямиком к Желтому источнику[123].

Даже у второй госпожи, привычной к детскому плачу, от рыданий Шан Сижуя покатились слезы. Но слезы она проливала не из жалости к Шан Сижую, плакала она из-за его рыданий, этой квинтэссенции горя, запредельной человеческой скорби. Вторая госпожа промакивала глаза, а стоявшая рядом Чэн Мэйсинь, которая совсем недавно подумывала убить Шан Сижуя, при звуках его душераздирающих рыданий стерла с лица насмешливую улыбку, на лице ее мелькнуло выражение сострадания – всякий, кто хоть раз расставался с любимыми навеки, не мог остаться безучастным.

Были еще люди, кто откликнулся на плач Шан Сижуя, пришла Цзян Мэнпин, поддерживая руками большой живот, на лице ее застыло мучительное выражение сердечной боли. В тот самый миг, когда в переднем дворе он громко выкрикнул имя Чэн Фэнтая, она сразу же его узнала, поднялась с кровати, оделась и поспешила сюда, чтобы увидеть Шан Сижуя, съежившегося в комочек на земле, убитого горем. Сердце Цзян Мэнпин сжалось до боли.

– Малыш Си-эр, это ведь малыш Си-эр? – Ей был знаком этот плач, так же он плакал и в детстве, когда со слезами утыкался ей в грудь.

Служанка в возрасте помогла Цзян Мэнпин перешагнуть через высокий порог, но та не решалась приблизиться к Шан Сижую: беременная, она боялась, что он ей навредит, а потому застыла шагах в пяти от него, слушая, как он убивается.

Вторая госпожа вытерла слезы и проговорила с упреком:

– Кто привел сюда жену брата? А если она ушибется или споткнется, что тогда? Скорее идите к себе!

Цзян Мэнпин отказывалась уходить, никогда прежде она не видела, чтобы Шан Сижуй так плакал, словно рыданиями хотел сорвать себе голос, выплакать все слезы, чтобы и те, кто был непричастен к его горю, плакали вместе с ним. В один миг жалость затмила былую вражду. Она сама вот-вот станет матерью, а для матери нет такого проступка со стороны ребенка, которого она бы не простила. Разве сейчас Шан Сижуй не похож на сироту? Цзян Мэнпин принялась уговаривать его ласковым голосом:

– Ты не плачь, поднимайся скорее, земля какая стылая! Второй господин ведь может еще выстоять, а?

Чэн Мэйсинь выругалась про себя: скверно дело! Эта девица, Цзян Мэнпин, всем хороша, вот только болтлива до ужаса и мягкосердечна! Вечно все портит! Она стремительно подошла к воротам и поманила стоявших снаружи охранников: если Шан Сижуй осознает, что его надули, непременно взбесится, вот тогда-то, сделай он хоть один опрометчивый шаг, она прикажет солдатам стрелять!

Патрульные без единого звука взяли присутствующих в кольцо и затаили дыхание, готовые действовать в любой момент. Цзян Мэнпин, чье сердце разрывалось от жалости, ничего не заметила, одной рукой прикрывая живот, другой она, склонившись, легонько коснулась его плеча, точно тигра гладила:

– Малыш Си-эр, поднимайся же, будешь так плакать, добром это не кончится.

Шан Сижуй долго еще сидел без движения, точно в спячку впал, а затем вдруг вскочил, и Цзян Мэнпин, для которой это стало неожиданностью, в испуге отшатнулась. Хорошо еще, вторая госпожа удержала ее от падения. Шан Сижуй в несколько шагов подбежал к краю гроба, заглянул внутрь – там было совершенно пусто. Но легче ему, кажется, не стало, впрочем, и скандала он, видимо, не хотел. Взгляд его заметался, из горла вырывалось хриплое дыхание, и он забормотал:

– А где второй господин? Где Чэн Фэнтай?

Он озирался, глядя сквозь собравшихся:

– Где вы его спрятали?

Он обыскал все кругом – люди расступались, давая ему дорогу. Не найдя Чэн Фэнтая внутри храма, он развернулся и выбежал прочь!

Другие, быть может, и не знали о болезни Шан Сижуя, но зато знала Цзян Мэнпин. Позабыв о том, что беременна, она тяжелым шагом устремилась за ним с криком:

– Держите его! Не дайте ему выйти!

Но всю стражу вместе с патрульными Шан Сижуй только что поколотил в одиночку, теперь же, когда он выпущенным из орудия снарядом ринулся вперед, кто из них рискнул бы преградить ему путь? В спешке они бросились закрывать ворота, но не успели, Цзян Мэнпин растерянно глядела ему вслед, догнать его на улице ей не удалось, как и докричаться. От изнеможения у нее проступил пот на лбу. Она сказала привратнику:

– Быстрее! Живо беги. – Она сглотнула, руками подперла поясницу и отдышалась: – Беги в труппу «Шуйюнь»! Скажи им, что у их хозяина помутился рассудок, пусть бегут в те места, где он обычно бывает, и схватят его! Иди же!

Получив приказ, привратник бросился в театр.

Отойдя от испуга, Чэн Мэйсинь обратилась ко второй госпоже:

– Ну что я говорила, у него психическая болезнь, с головой непорядок! Страх-то какой, а?

Глядя вслед Шан Сижую, которого и след простыл, вторая госпожа ощутила, как сердце ее трепещет от запоздалого страха, хорошо еще, что он никого не ранил.

– Так что же это он… обезумел?

Чэн Мэйсинь одной рукой тянула за собой встревоженную Цзян Мэнпин, а другой подталкивала вторую госпожу в спину, заводя их обратно в комнаты.

– А кто ж знает! Все равно он никогда в своем уме и не был.

И хоть обронила она это вскользь, вторая госпожа и Цзян Мэнпин, чьи сердца только что терзались плачем Шан Сижуя, обратили на нее тоскливые укоризненные взоры, и Чэн Мэйсинь, ясно ощутив их тревогу, недовольно проговорила:

– Я ничего такого не сказала! Просто пошутила, тронешь его, и он сам показывает истинное лицо. Виной всему его давняя душевная болезнь, малейшее потрясение, и он совершенно сходит с ума! То плачет, то смеется, кто ж его разберет!

На лице ее было выражение безразличия, сменившееся самодовольством.

Когда в «Шуйюнь» получили новость о том, что Шан Сижуй сошел с ума и сбежал, вся труппа поднялась на его поиски, обыскала каждый уголок в Бэйпине, зашла даже в бордели, но все без толку. Шан Сижуй был одинок как перст, единственный его старший брат куда-то подевался, и даже если захочет кто за него похлопотать и отомстить, формального повода для этого не будет. Сяо Лай не выдержала первой и в слезах бросилась колотить в ворота семьи Чэн, но она была простой служанкой, и в усадьбе Чэнов ее визит оставили без внимания. Тогда в труппе «Шуйюнь» обратились за помощью к Фань Ляню, чтобы он поговорил с семьей, но стоило ему открыть рот, как старшая сестра бросилась его ругать: мол, зять при смерти, о нем он не переживает, зато беспокоится о каком-то актере, в общем, совершенно не разумеет, что подходит моменту, а что нет. Им-то откуда знать, куда побежал буйствовать этот актеришка.

И все же Шан Сижуй был знаменитым на всю Поднебесную лаобанем: когда с момента его исчезновения прошло больше суток, выдающиеся люди Бэйпина вызвались переговорить с семьей Чэн от лица труппы «Шуйюнь». Но прежде чем общественность успела наброситься с обвинениями на женщин из семьи Чэн, Шан Сижуй нашелся сам во второй половине дня, причем вышло это случайно. Кто-то из театралов отправились в Сяншань любоваться деревьями с красными листьями, и на полпути к вершине горы они наткнулись на Шан Сижуя. К тому времени прошло уже два дня и одна ночь, как он пропал, тот был в ссадинах и царапинах, перепачкан кровью, одежда вся в грязи. Завидев людей, он ничего им не сказал, но по выражению лица ясно было, что с ним что-то не так. Ду Ци лично поднялся в горы и отвел Шан Сижуя домой, а еще вызвал врача, чтобы тот обработал раны. Когда лаобаня раздели, Ду Ци не удержался от брани:

– Ох и злобное же это бабье из семьи Чэн! Пусть даже Чэн Фэнтай при смерти, это ведь не ты его уморил, чего на тебе дурь срывать?

Шан Сижуй сидел, склонив голову, ел и пил все, что ему давали, а когда утолил голод, вновь куда-то собрался. Ду Ци с Сяо Лай преградили ему путь:

– Ты куда идешь?

– В Сяншань, – ответил Шан Сижуй, глядя куда-то поверх них, – искать второго господина.

Ду Ци резко возразил:

– Твой второй господин лежит дома и залечивает раны!

Но Шан Сижуй упрямо стоял на своем:

– Второй господин ждет меня в Сяншане!

– Да он с постели встать не может! В каком Сяншане он тебя ждет?

Голос Шан Сижуя задрожал:

– Именно что там!

Ду Ци с Сяо Лай невольно переглянулись, на лицах друг у друга они прочитали изумление: откуда им было знать причины такого поведения? Глядя на Шан Сижуя, и не скажешь, что он болен: ест, пьет и одевается как обычно, разве что с людьми не очень рвется общаться, как будто уныние овладело им. Впрочем, с тех пор как Шан Сижуй оглох, он разлюбил пустые разговоры, но разве это можно считать болезнью! Однако, как заговорит, слова у него изо рта вылетают донельзя странные.

Указав на Шан Сижуя, Ду Ци спросил Сяо Лай:

– Это ведь истерия у него? Истерия или нет?

Сяо Лай сказала:

– Седьмой молодой господин, вы присмотрите за ним, ни в коем случае не пускайте его опять на улицу! А я пойду за Юань Лань, она наверняка что-нибудь придумает!

Юань Лань поспела как раз к драке, которую распаленный Шан Сижуй затеял с Ду Ци: сцепившись друг с другом, они катались по полу. В конце концов, Шан Сижуй два дня был без еды, не успел еще набраться сил от пищи, которую только что съел, сказались и бессонные ночи, истощившие его, так что дрались они с Ду Ци на равных. Завидев Сяо Лай, вернувшуюся в сопровождении Юань Лань, Ду Ци заорал, надрывая голос, чтобы принесли веревку и повязали Шан Сижуя. Но как Сяо Лай могла пойти на этот шаг – связать Шан Сижуя? В отчаянии она схватила Юань Лань за руку, чуть ли мозги той не вытрясла, но ничего путного та придумать не смогла. Пришлось обратиться к проверенному методу: со всей силы отвесить Шан Сижую парочку звонких пощечин.

Этим всегда занималась Юань Лань, не стала она отказываться и на сей раз: закатив повыше нефритовый браслет, она сняла золотые кольца и проговорила:

– Седьмой молодой господин, держите его крепко, чтоб не дергался!

Ду Ци, боясь угодить под горячую руку актрисы, и сам не смел шелохнуться. Юань Лань залепила Шан Сижую две крепких оплеухи, а Сяо Лай тем временем принесла смоченное в холодной воде полотенце. Взяв его, Юань Лань принялась вытирать лицо Шан Сижую:

– Братец Жуй, ты образумься, нельзя нас так пугать! Ушла Цзян Мэнпин, Чэн Фэнтай возник! В чем ты перед ними провинился в прошлых жизнях! Не стоят чужие жены и мужья наших страданий! – В словах Юань Лань чувствовалась глубокая ненависть, глаза ее слегка покраснели.

От ударов Шан Сижуй упал в обморок, голова его отяжелела, но холодное полотенце привело его в чувство. Силы покинули Шан Сижуя, и с помощью Ду Ци он дошел до кровати. Шан Сижуй проговорил тихонько:

– Я хочу выпить лекарство.

– Что еще за лекарство? – спросила Юань Лань.

Однако Сяо Лай все поняла с полуслова:

– Я сейчас пойду приготовлю его, а ты не уходи никуда, дождись меня с лекарством.

Шан Сижуй кивнул:

– Угу, лекарство выпью и тогда пойду.

Юань Лань топнула ногой и обратилась к Ду Ци:

– Без толку все!

Помутнение рассудка случалось с Шан Сижуем множество раз, причем возник этот недуг еще до болезненного разрыва с Цзян Мэнпин, длиться приступы могли как несколько дней, так и считаные минуты – в эту тайну были посвящены все старожилы труппы «Шуйюнь». В детстве он сильно испугался, и босоногий лекарь поставил ему диагноз, мол, от испуга он потерял разумную душу хунь. С тех пор рассудок его сделался непрочным, точно вывихнутый сустав, – коли выбило его один раз, так и будет постоянно выскакивать. Никакого особенного лекарства от этой болезни не существует, ударить посильнее, плеснуть в лицо холодным, потихоньку и придет в себя. Но для Ду Ци это было в новинку! Вот почему, когда он предложил отправить Шан Сижуя в психиатрическую больницу на лечение, Юань Лань с Сяо Лай отбивались что было сил, да еще глаза закатывали. Втроем они не спали всю ночь, до рассвета сторожили Шан Сижуя. Тот спал урывками, его мучали кошмары, и просыпался он со всхлипами, весь в холодном поту. Придя в себя, вновь собрался в Сяншань, и никто не мог его удержать, в конце концов все же пришлось связать его веревкой. Но и связанный Шан Сижуй не спал, лежал с открытыми глазами, оцепенело глядя в потолок. Ду Ци помахал ладонью у него перед лицом, Шан Сижуй не моргнул даже.

Ду Ци осведомился у имевших богатый опыт девиц:

– Это что он, силы копит, чтобы потом повалить меня и сбежать?

Юань Лань, прислонившись к изголовью кровати, проговорила сквозь сон:

– Должно быть.

Сяо Лай сказала:

– Седьмой молодой господин, не подначивайте его! Пусть хоть немного отдохнет!

Сон уже не шел к Ду Ци, выпив чашку холодного чая, он стукнул кулаком по столу:

– А разве это не бабы из семьи Чэн свели его с ума! Они виноваты в его мучениях! Мать их! Не прощу им этого! Посмели его избить!

Ду Ци выбежал в передние комнаты, набрал номер и грубым голосом прорычал в трубку:

– С Шан-лаобанем стряслась беда, если ты не придешь ему на помощь, что ты за человек вообще?

Собеседник что-то ему ответил, Ду Ци разразился бранью и приказал явиться с рассветом, после чего повесил трубку. Едва начало светать, явился Сюэ Цяньшань, Ду Ци, не дождавшись его, лег валетом на кровать к Шан Сижую и уснул. Сюэ Цяньшань встал у изголовья кровати и с большим интересом и удовольствием принялся разглядывать Ду Ци, после чего легонько коснулся его, чтобы разбудить:

– Молодой господин, я пришел, приказывайте.

Ду Ци позвал Сюэ Цяньшаня, а также собрал благородных людей, имевших связи с семьей Чэн – вроде бэйлэ Аня, – и наконец добрался до Фань Ляня, позвонил, понося его напропалую:

– Второй господин Фань, довольно притеснять других! Что за тварь этот Чэн Фэнтай! Пусть даже он в самом деле подохнет, вам ли срывать злость на Шан Сижуе?! Вы люди известные, ваши имена на слуху! И вы правда думаете, что Шан Сижуй что-то вам задолжал?!

Больше всего отвращения у Фань Ляня вызывало его дурное воспитание. Что там от образованного человека? Каждая фраза, каждое слово Ду Ци звучало безобразно, и потому Фань Лянь ответил ему молчанием в трубку. Зато Сюэ Цяньшань слушал Ду Ци с величайшим восторгом, точно упиваясь его руганью, а тот все продолжал:

– Сейчас я приведу с собой людей, мы придем с Шан Сижуем глянуть, дышит ли еще ваш Чэн Фэнтай. А тебе советую присмирить своих баб, если, мать вашу, меня разозлить, я и женщин поколотить могу!

С этими словами он швырнул телефонную трубку. Разумеется, причиной того, что Шан Сижуя избили в усадьбе Чэнов, стали по большей части его самонадеянность и вспыльчивость. Разве можно во время потрясений винить родню Чэн Фэнтая за чрезмерную осторожность? Но по словам Ду Ци выходило, что это они творят произвол, и от ярости Фань Лянь чуть ли с ума не сходил.

Еще до обеда Сяо Лай умыла Шан Сижуя и привела его в порядок: переодела, расчесала волосы, и толпой они отправились к семье Чэн навестить больного. Бэйлэ Ань, которому редко выпадала возможность приблизиться к Шан Сижую, поспешил всех растолкать и сам повел его к своей машине, усадил и спросил:

– Почтенный Жуй, а стоит ли оно того? Ты из-за него заболел, а он и не знает об этом, семья его – люди неблагодарные, еще и избили тебя. Я смотрю на все это, и у меня прямо-таки сердце разрывается.

Шан Сижуй никак не отреагировал на его пылкую речь.

От одного конца переулка Логусян до другого было совсем недалеко, но ради пышного появления выехала компания на пяти машинах и перегородила полпереулка так, что сквозняк не проскочит. Тележки и лоточники не могли проехать, кричали и ругались на всю улицу, но угодили они под дурное настроение Ду Ци, хлопнув дверцей, он выскочил и тоже заорал:

– Никак вам не проехать? Ну, раз не проехать, летите тогда, милости прошу!

Сюэ Цяньшань с улыбкой подал шоферу знак, и тот, выйдя из машины, отправился договариваться. Ду Ци окинул взглядом толпу, подсчитал людей – бэйлэ Ань вился вокруг Шан Сижуя, не желая покидать автомобиль. Тогда Ду Ци широким шагом подошел к их машине и постучал по оконному стеклу:

– Господин бэйлэ! Что вы тут затеяли? Сегодня мы полагаемся на ваш высокий титул, я попрошу вас сохранить лицо!

Бэйлэ Аню ничего не оставалось, кроме как поправить воротник, раздраженный, он вывел Шан Сижуя из машины. После телефонного звонка Фань Лянь вместе со старшей сестрой и Шэн Цзыцин начал готовиться к приему гостей и сейчас уже стоял у главных ворот в ожидании. Разумеется, не обошлось и без Чэн Мэйсинь: истинная супруга военачальника, одним своим взглядом она придавила к земле всех почтенных мужей, и даже всегда нахальный Ду Ци в ее присутствии поумерил пыл. Притворившись, будто не замечает Шан Сижуя, она занялась приемом гостей в главном зале, предложив им чай и легкие закуски, и тут же принялась жаловаться: разбойники эти белены объелись, раз посмели напасть на японскую армию. А еще добавила, что каждый год Чэн Фэнтай посылал им в логово немереные суммы, и все же они поставили его жизнь под угрозу, вот что значит потерять всякую совесть, таких только на казнь тысячи усекновений отправлять. Слушая ее жалобы, гости то и дело кивали, затем отставили чашки с чаем в сторону и принялись настаивать на том, чтобы самим повидать больного. Приди сюда сегодня один или два человека, Чэн Мэйсинь наверняка отказала бы им в приеме, но когда столько знатных господ собралось вместе, никак нельзя дать им от ворот поворот, к тому же неплохо будет убедить общественность в серьезности ранения Чэн Фэнтая.

Чэн Мэйсинь бросила выразительный взгляд на вторую госпожу, та ответила ей серьезным, исполненным печали выражением лица и тайком покосилась на Шан Сижуя. Он не ел и не пил, сидел смурной. Вторая госпожа глазами показала Фань Ляню, чтобы тот приглядывал за актером. Вспомнив о безумстве Шан Сижуя, Фань Лянь робко кивнул и незаметно схватился за руку Шэн Цзыцин, ему стало немного страшно.

Всей компанией они направились на женскую половину дома. Шэн Цзыцин подошла к Шан Сижую и заговорила с ним:

– Шан-лаобань, когда я только прибыла в Бэйпин, попала на вашу пьесу «Летящий дракон забавляется с фениксом». Когда же нам ждать «Сяо Фэнсянь»?

Шан Сижуй остался глух к ее словам, взор его устремился в конец галереи. Шэн Цзыцин почувствовала, что с ним неладно, и взглядом дала понять это Фань Ляню, тот испугался еще больше, сказал ей:

– Этот человек непредсказуемый, подожди немного, и он еще задаст жару, не подходи к нему близко, а то как ударит!

Шэн Цзыцин изумилась:

– Неужто может?!

Брови Фань Ляня возмущенно взлетели вверх:

– Еще как может!

Пока они разговаривали, Шан Сижуй, следуя за всеми, уже шагнул в спальню.