Логово Гу Дали окончательно утвердилось на горном хребте Лаоцзы, и Чэн Фэнтай, успевший на своей шкуре узнать, какие тут порядки, прибыв на место, сразу же выкрикнул звучное имя предводительницы разбойников. Эхо гулко пронеслось по горам, и на этот зов поспешили явиться молодые разбойники. Перед тем как попасть в крепость, Чэн Фэнтай подвергся тщательному обыску. Затем его отвели в скромную хибарку, где дали возможность передохнуть. Ждать ему пришлось не то чтобы долго, краем глаза заметив в дверях силуэт Гу Дали, он бросил на стол перчатки, темные очки и прочую мелочь, что ему мешала, затем шутливо проговорил:

– Племянница, а смелости тебе не занимать! Ты теперь и против японцев не боишься пойти? Звание разбойницы тебя перестало устраивать? – Он поднял глаза на Гу Дали. – В прошлый раз мы с тобой славно договорились, даю тебе столько же, сколько и твоему дядюшке прежде, а еще прошу пару дней тишины…

Гу Дали была на себя не похожа, взгляд Чэн Фэнтая невольно упал на ее живот, который она уже не могла скрыть. Он долго его разглядывал, а затем посмотрел ей в лицо.

– Сяо Цао ребенок?

Гу Дали высоко вскинула подбородок.

– Твоей хозяйки Гу!

Предсказание о госте, что явится с юга, для Чэн Фэнтая всегда звучало как какая-то шутка, после стольких лет скитания по миру цзянху разве мог он верить гадателям да слепцам? А если те голодать прикажут? Он-то думал, что Гу Дали – молодая девица, жаждущая любви, здешние разбойники ей не по нраву, захотелось попробовать что-то новенькое, вот она и бросалась на него с Цао Гуйсю. Кто бы мог подумать, что одна ночь попадет в цель как стрела: Гу Дали и впрямь забеременела. Было в этом что-то от чуда.

Чэн Фэнтай пальцами пригладил волосы, от изумления лишившись дара речи. Так у Цао Гуйсю теперь будет ребенок? Как эта парочка – безответственные папаша с мамашей – способна кого-то воспитать?

Гу Дали тоже внимательно его рассматривала и, увидев волосы, брякнула не подумав:

– А чего это волосня у тебя побелела вдруг?

Чэн Фэнтай не желал разводить с ней пустую болтовню.

– Назови цену, и я забираю людей с товаром.

Взгляд Гу Дали яростно сверкнул, она проговорила:

– Товар останется у меня. Людей я прирежу и тебе уйти не позволю.

Чэн Фэнтай вперил в нее свирепый взор, а она подняла подбородок, ноздри ее гневно раздувались, в глазах ее пылала непримиримость. Чэн Фэнтай спросил:

– И что это значит? Пузо на нос уже лезет, а ты все насиловать хочешь?

Гу Дали ответила:

– Мой дядюшка строил япошкам козни, а те сговорились с негодяями с перевала Лаоцзы и втайне от него избавились. Я хочу мести!

Чэн Фэнтай опешил от услышанного:

– Это кто тебе сказал?

– А тебе-то какая разница, откуда я узнала! – Гу Дали хлопнула по столу и поднялась. – Вот рожу я ребенка и тотчас отправлюсь мстить!

Чэн Фэнтай совершенно запутался.

– А кому мстить-то? И что именно ты собралась делать? – Он махнул рукой: – Дело твое, меня это не касается, но ты ведь и меня за собой тянешь!

Гу Дали ткнула пальцем ему в лицо:

– Куда тебя тянуть-то? Ты с японцами связался, повезло еще, что я тебя не прикончила! Чего Цао Гуйсю твердит, что у тебя с ним большое дело? Вот сейчас тебя и прирежу! – Она рявкнула на него, точно на пса: – Сиди спокойно и не болтай попусту!

В Гу Дали и раньше мало что было от человека, а забеременев, она стала еще раздражительнее и свирепее прежнего. Она ничего не объяснила Чэн Фэнтаю и ему объясниться не дала, а опять оставила у себя. Впрочем, сейчас с ним обращались не в пример лучше прежнего: еды и выпивки вдоволь, никто за ним не следил – только пределов укрепления не покидал бы. Нравится ему оружие – пусть чистит, любит пешие прогулки – пусть гуляет сколько душе угодно. Молоденькие разбойники обращались с ним весьма любезно, точно с городским дядюшкой, что приехал в горное ущелье навестить родственников. Гу Дали сказала, что отправится мстить, как только разродится. Чэн Фэнтай, сам многодетный отец, подсчитал на пальцах: их с Цао Гуйсю визит пришелся на двенадцатый лунный месяц, а сейчас только середина восьмого. Вот тебе раз, ждать придется больше двух месяцев! По счастью, на сей раз Чэн Фэнтай, наученный горьким опытом, приказал Фань Ляню выждать двадцать дней и, если он не вернется, отправить на поиски Цао Гуйсю. Ненависть совершенно затуманила рассудок Гу Дали, превратив ее в дикого зверя; всякая теплота пропала из ее взгляда. Чэн Фэнтай, понимая, что ему с ней не сладить, покорно ждал, когда же явится на разговор отец ребенка.

Лето в укреплении было поистине невыносимым, Чэн Фэнтай снова подцепил вшей, судя по всему, скоро и от его посеребренных сединой волос ничего не останется. Из-за антисанитарии и нашествия комаров в укреплении вспыхнула малярия, пошли смерти. Обычно в жару и так кто-то умирал, но в этом году смертей было особенно много, из десяти захваченных в плен японцев трое уже умерли. Чтобы уберечься от комаров, Чэн Фэнтай каждый день кутался в одежду с головы до пят, с утра до поздней ночи сохранял бдительность и, стоило подуть легкому ветерку, тут же бросался обмахиваться веером из душистого тростника, боясь не протянуть двадцати дней и найти здесь свой конец. В итоге двадцати дней в укреплении он все же не провел: однажды вечером в дверях возникла Гу Дали с фонарем в руках и сообщила:

– Завтра буду рожать, а ты готовься.

Чэн Фэнтай лежал на кровати, обмахиваясь веером и думая о своем. Услышав слова Гу Дали, он не успел ничего ответить, как она уже ушла. Что ему требуется готовить к ее родам, Чэн Фэнтай так и не понял, а поразмыслив как следует, отложил веер в сторону и сел на кровати: завтра вообще какое число? Гу Дали ведь рано еще рожать!

Ребенок должен появиться в девятом лунном месяце, но больше Гу Дали ждать не могла, укрепление полнилось заболевшими и умершими, если так и дальше пойдет, воевать будет некому. Ну а на завтра, точно в полдень, выпадал счастливый день и час, которые рассчитал приглашенный с подножия горы гадатель. В этот на редкость благоприятный момент непременно родится человек, чье имя войдет в историю, и этим человеком суждено стать сыну Гу Дали.

С утра уже приготовили все необходимое в дорогу: мулов, способных пройти через горы, сухой провиант и чистую воду, а Гу Дали позвала Чэн Фэнтая к себе и дала распоряжения:

– Как примут ребенка, ты сразу же уходи, езжайте к Цао Гуйсю. Братья, что отправятся с тобой, передадут ему весть. Если же все они в дороге помрут, ты ему скажи… – У Гу Дали перехватило горло, она никак не могла выдохнуть следующие слова: – Я здесь до зимы не протяну, надо действовать! Ну а как выманить японцев, пусть сам придумает!

Слушая ее, Чэн Фэнтай, кажется, начал что-то понимать.

– Цао Гуйсю воюет с японцами – регулярная армия против регулярной, и неизвестно, кто кого! А от вас, кучки разбойников, какая польза? Тебе ведь даже Цао Гуйсю не победить!

Повитуха подала Гу Дали миску с лекарственным снадобьем, и та, не глядя даже, запрокинула голову и выпила все до капли. Чэн Фэнтаю она ничего не ответила, оцепенев, смотрела перед собой, изо всех сил сдерживая охватившее ее напряжение. Четверть часа спустя у нее на лбу проступили крупные капли пота, лицо побледнело. Повитуха выгнала из комнаты всех мужчин, и вскоре оттуда послышались истошные крики Гу Дали.

Чэн Фэнтай не мог их слушать, у него волосы дыбом вставали, потоптавшись, он вышел. На краю утеса на площадке стояли на коленях под изнуряющими лучами солнца семеро японцев со связанными руками и откляченными задницами. Время близилось к полудню, с пленных стекал пот, и на земле уже расплывались под ними мокрые пятна.

Чэн Фэнтай стоял в тени и курил, а потом, бычком указав на японцев, спросил молоденького разбойника:

– А это что еще такое?

Разбойник ответил:

– Старшая сестрица сказала, что, покуда она брюхатая, жизни никого не лишать. Приказала каждый день выводить японцев на солнце и воздух, чтобы всякая гниль выветривалась.

Чэн Фэнтай ничего не ответил, лишь выдохнул сигаретный дым, прячась в табачном тумане от комаров.

Ребенок Гу Дали, рожденный после выпитого стимулирующего отвара, напоминал недозрелый плод, силой сорванный с ветки: схватки длились больше четырех часов, а пережить их было не легче, чем выстоять в военном сражении. К счастью, тело у разбойницы было крепким, роды выдержало – и мать, и ребенок выжили. Туго запеленутого младенца передали Чэн Фэнтаю в руки, как Гу Дали и мечтала, у нее родился мужчина, которому суждено было сражаться верхом на коне и стать великим человеком. Но из-за преждевременных родов личико его было сморщеннее, чем обычно у младенцев, и выглядел он несколько отталкивающе. Вторая госпожа говорила, что новорожденных надо прятать от сквозняка и света, а этому дитя, который и грудь-то пока взять не мог, предстояло тут же отправиться в путь в жуткой тряске. Чэн Фэнтай, сам отец, смотрел на младенца с тревогой.

– В дороге пройдет немало дней, что он будет есть? Не лучше ли покормить его пару дней, куда торопиться?

Гу Дали, совсем немного поспав после родов, уже поднялась с кровати, волосы ее были распущены, на плечи она что-то накинула, лицо по-прежнему мертвенно-бледное.

– Я положила сгущенное молоко, разведешь водой и накормишь его. Если опозорит меня и дороги не перенесет, прямо у обочины и прикопайте. Цао Гуйсю об этом знать необязательно.

Одной рукой придерживая полы одежды, в другой она сжимала ружье и, махнув стволом, проговорила:

– Езжайте же! Я вас провожу.

Спустившись вниз, где стояли кони, готовые отправиться в путь, Чэн Фэнтай привязал младенца к груди, на ум ему пришла одна из пьес Шан Сижуя, в которой Чжао Цзылу спасал А-Доу[119], – должно быть, та же была картина. Он усмехнулся, но тут же обернулся, его охватила тоска: как убедить Гу Дали повременить с отъездом? Но Гу Дали даже напоследок не желала показать ему хоть капельку уважения, прикладом она ударила по крупу коня, и тот кинулся вперед. Не успели они выехать за перевал Лаоцзы, как прогремел выстрел, отзываясь эхом, затем еще и еще. Чэн Фэнтай остановил коня, натянув поводья, после седьмого выстрела все стихло.

Через три с половиной дня пути они добрались до части Цао и сразу оказались в совершенно иной обстановке: здесь царили порядок и оживление. Им выпала большая удача: и ребенок, и прочие члены отряда выдержали длительную скачку по горам, потерь не было. Своим людям Гу Дали дала строгий наказ: в дороге с Чэн Фэнтаем попусту не болтать, и, добравшись до места, те долго обсуждали что-то с Цао Гуйсю за закрытыми дверьми. Только договорившись с ними о чем-то, тот вспомнил, что надо бы и на сына взглянуть. Подойдя к кровати, он заложил руки за спину и вытянул шею, окинув младенца столь задумчивым взглядом, будто стратегическую карту разглядывал. Чэн Фэнтай достал ткань с иероглифами.

– Это его мать дала, здесь восемь циклических знаков[120] ребенка и его имя.

Цао Гуйсю ее не взял, а спросил недоверчиво:

– В самом деле мой?

В бессердечности Цао Гуйсю не было ничего удивительного, всякий мужчина, пока собственными глазами не увидит, как растет живот у женщины, будет ее подозревать, к тому же здесь все случилось за одну ночь, как-то больно ловко. Чэн Фэнтай встряхнул тряпицей, настаивая, чтобы тот все же взял ее. Цао Гуйсю подчинился. Уже вечерело, и в комнату вошел Цао Сымэй, чтобы зажечь лампу, склонившись к огню, он тоже взглянул на кусочек ткани.

Цао Гуйсю издал презрительный смешок, он совершенно не верил в восемь циклических знаков, предсказывающих судьбу, а то, что Гу Дали вдруг взбрело в голову дать ребенку свою фамилию, и вовсе принял за нелепые фантазии. В один миг подозрительность Цао Гуйсю разлетелась вдребезги, уступив место чувству соперничества, он поднес полоску ткани к масляной лампе, поджег и тут же швырнул на землю, велев Цао Сымэю:

– Завтра отправляйся в городок, отыщи там дом с кормилицей, пусть растит моего сына. – И махнул рукой: – Унеси. Младший дядюшка проделал тяжелый путь, хорошенько отдохните сегодня вечером.

Цао Сымэй без колебаний ловко подхватил младенца на руки и вышел. Цао Гуйсю принялся объяснять Чэн Фэнтаю, что они собираются делать. Из-за того что Чэн Фэнтай в военном деле был совершенно несведущ, давно продуманный им план кровавой забавы Цао Гуйсю описал в двух словах: в соответствии с первоначальным замыслом Чэн Фэнтай доставит оружие, захваченное Гу Дали, в расположение Кудзё. Ну а дальше будь что будет, исход дела решится в бою. Выслушав его, Чэн Фэнтай еще долго молчал. Солдат подал им еду, и Цао Гуйсю проговорил:

– Ну давай, обсудим все за ужином.

Чэн Фэнтай явился внезапно, без предупреждения, так что к визиту гостя подготовиться не успели, еда была самой простой, только мясо положили сверху. Цао Гуйсю хоть и сказал, что дела они обсудят за ужином, будучи человеком военным, ел с таким же энтузиазмом, с каким бросался в бой: сосредоточенно принялся уничтожать все, что ему подали, и времени на болтовню не осталось. Посидев немного над тарелкой, Чэн Фэнтай вдруг отложил палочки.

– Старший молодой господин, я не то чтобы боюсь умереть… – Цао Гуйсю вытер рот, положил палочки и пристально взглянул на него. Чэн Фэнтай помолчал и, точно смирившись, кивнул. – Да нет, я боюсь умереть. Дома меня ждет жена с выводком детей, ноги у нее бинтованные, а старшей только исполнилось четырнадцать. И есть еще один человек, если меня не станет, он непременно обезумеет. Я сделаю все, что потребуется, если ты поручишься за мою безопасность.

Цао Гуйсю рассмеялся:

– И младший дядюшка еще просит об этом? Мои снаряды, снаряды Цао Гуйсю, смотрят, где взрываться, и своих не трогают. – Улыбка исчезла с его лица, он заговорил тише: – Я не только ради себя это делаю. После этого сражения Саката лишится покровителя, у него совершенно не останется сил тебе докучать. Младший дядюшка сбежит в концессию и забот знать не будет!

Чэн Фэнтай заулыбался.

– Полагаюсь на удачу старшего молодого господина!

И каждый вновь склонил голову над своей тарелкой.

Для транспортировки оружия и боеприпасов с перевала Лаоцзы нашлись свои люди, Цао Гуйсю поручил нескольким солдатам переодеться под работников Чэн Фэнтая и вместе с ним пуститься в дорогу. Перед отъездом тот не увидел сына Гу Дали, зато к нему подошел Цао Сымэй и как бы невзначай завел беседу, притворяясь, будто помогает Чэн Фэнтаю с багажом. Оглянувшись по сторонам, он тихонько спросил:

– Господин Чэн, как там моя шицзе, все хорошо?

Чэн Фэнтай покосился на него:

– Ты подчистую ее сбережения опустошил и еще спрашиваешь? – Он повернулся и отошел, кладя в мешок куски вяленой говядины, переданные ему Цао Гуйсю, нарочно не замечая мальчишку. Выдержав паузу, Чэн Фэнтай прибавил наконец: – Чтобы у нее случилось что-то плохое, такого я не слышал.

Цао Сымэй думал было еще о чем-то его расспросить, но, увидев нетерпение Чэн Фэнтая, зашагал прочь, охваченный гневом.

Из части Цао они добрались до расположения Кудзё, а затем вслед за японской армией отступили на сорок ли западнее пещеры Люсянь – пожалуй, нет надобности описывать в подробностях все тяготы этого пути. Не успели они оглянуться, как наступил девятый лунный месяц, лето в горах на севере пролетает стремительно. Чэн Фэнтай даже теплой одежды с собой не взял, а солдатам из части Цао и в голову не пришло позаботиться о госте. Ночуя под открытым небом, Чэн Фэнтай почувствовал, что заболевает, ноги его подкашивались, глаза болели и слезились. Он молился, чтобы Цао Гуйсю хотя бы на несколько дней остановил наступление, пока ему не полегчает и он снова сможет действовать. Однако судьба любит играть с людьми злые шутки, как раз в ту ночь, когда Чэн Фэнтай, не поужинав, проглотил две таблетки аспирина и только-только уснул, явился Цао Гуйсю со своими солдатами, чтобы выманить их. Чэн Фэнтай бежать не мог, он решил остаться на месте, приказав фальшивым работникам уходить с Кудзё, а сам, натужно вытянув шею и отчаянно жестикулируя, надрывно закашлял в лицо Кудзё, в красках описывая свое состояние. Кудзё ничего не сказал, выслушав переводчика, он легонько взмахнул нагайкой, и двое солдат, козырнув ему, подхватили Чэн Фэнтая, взвалили на себя и побежали вперед.

Лошадям было непросто передвигаться по обрывистым горным дорогам, обозы с грузом тянулись позади отряда. Японцы по очереди тащили Чэн Фэнтая на спине, пройдя таким образом больше двадцати ли пути, а за их спинами непрерывной чередой грохотали пулеметные залпы, словно тысячи новогодних петард расцветили все вокруг алым. Поначалу Чэн Фэнтай еще испытывал какую-то гордость и удивление: подумать только, эти японцы еле достают ему до подмышек, когда тащат его на спине, пальцы ног волочатся по земле, но силы им было не занимать, точно в задницу моторчик вставили, мчались подобно струйке дыма. Чем дальше они бежали, тем все ближе разгоралось пламя сражения, и только тогда Чэн Фэнтай почуял неладное: сейчас он подобно черепашьему панцирю прикрывал спины японских солдат, а если сзади в них полетят пули, разве он не превратится в живой щит?!

Чэн Фэнтай на скверном японском поблагодарил солдат за их труды, давая понять, что дальше может бежать сам. Японцы не стали удерживать его, но поддерживали с двух сторон, чтобы тот не отстал или вовсе не сбежал. Где-то десять ли спустя наконец показалась пещера Люсянь. Чтобы обойти ее, пришлось бы сделать крюк по меньшей мере в пятьдесят ли по горам. А значит, Кудзё вынужден был или войти в пещеру, или развернуться и дать бой. Времени на раздумья не оставалось, пришлось идти на риск.

Кудзё и командующий Цао разительно отличались друг от друга в том, что касалось управления войсками. От криков командующего Цао сотрясались небеса, ну а слов Кудзё Чэн Фэнтай и сейчас не мог расслышать, тот был истинным просвещенным военачальником – тихо отдавал приказы, а затем уже адъютанты или переводчик выкрикивали их во весь голос. Кудзё взглянул на Чэн Фэнтая, губы его шевельнулись, но слова потонули в залпе артиллерийских орудий. Переводчик кивнул и обратился к Чэн Фэнтаю:

– Просим господина Чэна вместе с нашим наводчиком проверить безопасность пещеры, будьте так любезны!

Солдаты Цао придвинулись ближе, посмотрели на Чэн Фэнтая. Тот ужасно заволновался, но кое-как совладал с собой и вместе с наводчиком, державшим в руке факел, вошел в пещеру. Наводчик отвечает за расчет дальности артиллерийских залпов и должен обладать прекрасным зрением и точностью. Тщательно обследовав пещеру на предмет ловушек или взрывчатки, он ничего не обнаружил – все было чисто. Чэн Фэнтай не знал, радоваться ему или беспокоиться, в любом случае сейчас он пребывал в ужасном смятении: Цао Гуйсю говорил, что собирается подорвать пещеру, но взрывчатки в ней не было, как он это сделает?!

Когда они вернулись, снаружи уже вовсю бушевало сражение, до них долетали искры огня – вот-вот подпалят брови. Кудзё подал знак, и солдаты трусцой устремились в пещеру. Затем он посмотрел на Чэн Фэнтая и жестом приказал следовать за ним, бросив ему какую-то фразу на японском.

Чэн Фэнтай посмотрел на переводчика. Тот в точности передал слова Кудзё:

«Генерал Кудзё говорит, что в пещере Люсянь обитает небожитель, а небожители оберегают своих хозяев».

Чэн Фэнтай подумал: ну и тошнотворные же речи ведет этот генерал, точно родной брат Сюэ Чжичэна, и сомнений тут быть не может. А еще всерьез призадумался, не сказать ли Кудзё, что у китайцев небожители не имеют хозяев, они спасают души людей, наставляя их на путь истинный.

Когда Чэн Фэнтай зашел в пещеру, куда ворвались солдаты с факелами, воздух мгновенно стал спертым и тяжелым. Чэн Фэнтай почувствовал, что задыхается, у него закружилась голова, и он едва устоял на ногах, держась за стену. Вдруг боковым зрением он уловил движение: один из приведенных им солдат Цао не пошел к основной массе людей, а остановился у стены и расстегнул брюки, чтобы справить нужду. Но стоило взглянуть на него внимательнее, и тут же возникли подозрения, слишком уж долго тот мочился. Чэн Фэнтай вдруг подумал: «А не ищет ли тот удобного случая, чтобы подложить взрывчатку?» Мысль эта пронзила его мозг подобно пруту раскаленного железа, он часто и глубоко задышал, руки и ноги его заледенели, а лоб и спина покрылись капельками пота.

К нему подошел переводчик и поторопил: мол, Кудзё просит следовать за ним. Чэн Фэнтай склонил голову, взглядом он пытался отыскать в пещере других солдат из части Цао и в неверном свете факелов насчитал четырех. Дыхание у него вдруг перехватило. Никто из рядовых не долбил по стене и не устанавливал взрывчатку: один притворялся, будто мочится, другой – что ранен, и каждый устроился в своем углу. А углы эти… Лучше Чэн Фэнтая никто не знал их смертоносной силы, когда-то он своей рукой отметил их красным карандашом и показал Цао Гуйсю, а тот еще спросил: «На такое количество арматуры разве хватит столько взрывчатки?» – а он ответил: «Почерк Гёттенгенского университета – до чего дошла современная наука!»

И тут до Чэн Фэнтая наконец дошло, что солдаты из части Цао вовсе не собирались искать удобного случая, чтобы пробить стены и заложить внутрь взрывчатку – слишком много шума и риска, к тому же пещера Люсянь такая длинная, что, подожги они фитиль, навряд ли успеют убежать. А значит, проще всего привязать взрывчатку на тело и подорвать себя. При одной мысли об этом Чэн Фэнтай весь покрылся холодным потом! Голова у него пошла кругом, а перед глазами, напротив, все стало необычайно ясным! Он сделал пару стремительных шагов вперед, захотел проверить, сидит ли кто из солдат Цао в засаде у поворота, чтобы удостовериться в своей догадке, но его объял страх: а ну как он выдаст себя и все испортит. Что же делать – бежать или нет? А если и бежать, то когда? Но если он рванет, Кудзё выхватит пистолет и выстрелит ему в спину – не оползнем придавит, так от пули сляжет!

Он прошел поворот: и впрямь там стоял один из солдатов Цао и курил. Мимо них в смятении пробегали группками японцы, и солдат Цао ничем не привлекал чужого внимания. Заметив, что Чэн Фэнтай не отрывает от него взгляда, он вскинул голову и усмехнулся – сверкнули белоснежные зубы на потемневшем лице. И в это же мгновение со стороны выхода из пещеры донесся грохот орудий: впереди их поджидала засада! Это Гу Дали взялась за дело.

Кудзё наконец дал волю голосу, крикнул что-то по-японски и бросился вперед. На глазах у Чэн Фэнтая солдат поджег бычком взрыватель, и ему показалось, что тот двигался будто в замедленной съемке. Что было мочи Чэн Фэнтай побежал в противоположную от Кудзё сторону. Один за другим прогремели взрывы – пещера вот-вот обрушится!

Короткие несколько минут Чэн Фэнтай мчался вперед, не щадя себя, вокруг ливнем падали пули, бушевало пламя кровавой бойни, но это перестало существовать, ничего он не боялся, кроме того, что не сможет вернуться в Бэйпин живым.

А жизнь Шан Сижуя в последнее время била ключом: постановка новой пьесы шла отлично, знатоки оперы, успевшие посмотреть ее в частном порядке, нахваливали спектакль без умолку, оставалось лишь представить его на сцене и поразить публику мастерством. Но оттого, что за Шан Сижуем шлейфом тянулась дурная слава, порядочные люди сторонились его, боясь оказаться замешанным в скандале, тех же никчемных людей, что желали к нему подобраться, он презирал. Дни напролет Шан Сижуй проводил в одиночестве, мало с кем встречаясь. Когда слух его улучшался, он торопился воспользоваться случаем и репетировал новую пьесу. Ну а когда опять слышал хуже, садился под сливовым деревом и глядел в пустоту. Сяо Лай спрашивала его:

– Братец Жуй, ты так и сидишь здесь целыми днями под палящим солнцем. Для чего?

Шан Сижуй отвечал:

– Да так просто, скучно мне. – И добавлял: – А где лекарство? Принеси-ка мне миску.

В этом он был на редкость послушен и сознателен, о наказе Чэн Фэнтая никогда не забывал.

Сяо Лай подала Шан Сижую отвар, но тут вокруг него замельтешила пчела, он следил, как она описывает круги, и так засмотрелся, что миска в его руках накренилась и лекарство вылилось на землю. Сяо Лай испуганно воскликнула:

– Братец Жуй!

Шан Сижуй испугался, рука его разжалась, миска упала на землю и раскололась. Сяо Лай сказала с улыбкой:

– Это хорошо! Если разбилась миска с лекарством, должно быть, болезнь скоро отступит.

Шан Сижуй тоже улыбнулся, все еще очарованный полетом пчелы.

А в труппе «Шуйюнь» Чжоу Сянъюнь и Ян Баоли закончили обучение мастерству и теперь официально уже стали Чжоу-лаобанем и Ян-лаобанем. Вместе они вошли в труппу, вместе стали мастерами и торжественный день тоже решили отметить вдвоем. Специально для них Шан Сижуй пригласил своего личного аккомпаниатора Ли Цяосуна, и они сыграли большой шумный спектакль, а вечером дали банкет в ресторане. В этот день, дабы поддержать своих учеников, Шан Сижуй надел новый наряд, выбрал красивый веер, подстригся и побрился – в общем, предстал перед публикой во всей красе. Люди давно не видели Шан Сижуя, а потому решили, что со слухом у него совсем плохо: его приветствовали, справлялись о здоровье, но долгих разговоров не заводили, чтобы не попасть впросак, и Шан Сижуй наслаждался редкими минутами спокойствия.

Он выпил немного, услышал немало добрых слов, и настроение его улучшилось. Прежде чем банкет подошел к концу, он выскользнул на улицу подышать свежим воздухом, глухота вновь вернулась, и в шумной толпе ему было несколько непривычно. Легко обдувал ветерок, высоко в небе стояла луна, Шан Сижуй прогуливался по галерее, то распахивая, то закрывая веер. Обойдя весь двор, он дошел до внутренних ворот и увидел Ду Ци, который преграждал дорогу какому-то человеку. Стоял он насмерть, бросаясь всем телом то влево, то вправо, никак не давая пройти.

Человек же говорил со смехом:

– Седьмой господин, вы совершенно глухи к доводам рассудка! У меня ведь и приглашение есть! – В руках незваный гость тоже держал складной веер, стукнув им по ладони, он со свистом раскрыл его, точно бросая вызов. Шан Сижуй узнал его по голосу – это явился Сюэ Цяньшань.

Разглядев в лунном свете надпись на веере, Ду Ци воспылал гневом:

– Прекрасно! Изумительное мастерство! Второй господин Сюэ!

Почуяв, что дело принимает дурной оборот, Шан Сижуй хотел было отвернуться и спрятаться, но Ду Ци уже его заметил. Вскинув руку, он выхватил веер и со свистом рассек им воздух. Шан Сижуй успел перехватить его руку, и тогда Ду Ци, тыча в него пальцем, принялся браниться:

– Знаешь ведь, что провинился, а то чего бы ты от меня бегал! Спелся с врагом! Какой тебе от него прок? Что он попросит, ты все ему отдавал, так получается? Он что тебе, второй господин? – И, задыхаясь от ярости, прикрикнул на Шан Сижуя: – Подойди! А ну быстро сюда!

Шан Сижуй слегка побаивался крутого нрава Ду Ци, но, рассудив, что тот навряд ли станет его колотить, молча встал рядом с ним. Ду Ци вырвал у него из рук оба веера и принялся раздирать их в клочья и швырять на землю, приправляя все это отменной руганью:

– Чтобы я еще тебе что-то нарисовал! Да если только яички!

Шан Сижуй взволнованно воскликнул:

– Эй! Тот веер не твой же! – И попытался силой выхватить вещицу из рук Ду Ци.

Сюэ Цяньшань до этого молчал, но тут неожиданно схватил Ду Ци за запястье, не позволяя безобразничать, а сам пристально взглянул в лицо Шан Сижуя. Завидев его спокойствие, точно дела посторонних его не касаются, Сюэ Цяньшань несколько изумился и замешкался:

– Шан-лаобань, так вы здесь?

Шан Сижуй удивился:

– Сегодня в труппе «Шуйюнь» большой праздник, где же еще мне быть, как не здесь?

Сюэ Цяньшань проговорил:

– Ты видел уже Чэн Фэнтая?

От этого вопроса Шан Сижуй застыл.

– Второй господин вернулся?

Сюэ Цяньшань смерил его взглядом и затем принял нарочито изумленный вид.

– Так ты не знаешь разве? Чэн Фэнтай вернулся тяжело раненным! Ай-яй! Должно быть, его семья скрыла это от тебя! Скорее же иди к нему! Если опоздаешь, боюсь, уже его и не увидишь!

В свете луны лицо Шан Сижуя в один миг побледнело, словно снег, из горла его невольно вырвался легкий вскрик «А-а!», как будто он по неосторожности обжегся кипятком, и он замер на месте, остолбенело глядя на Сюэ Цяньшаня.

Сюэ Цяньшань поторопил его:

– Скорей же иди, Шан-лаобань!

Шан Сижуй переступил с ноги на ногу, губы его задрожали, взгляд принялся блуждать, и он сам не понимал, куда ему идти!

По лицу Сюэ Цяньшаня пронеслась тень скорби.

– Его только что привезли из больницы, сейчас он дома. Идем же, садись ко мне в машину…

Увидев, что происходит, Ду Ци позабыл о гневе и, глядя на то, как Шан Сижуй, чуть ли не падая, бежит прочь, чрезвычайно изумился, его охватил ужас. Шан Сижуй высоко его ценил, звал задушевным другом, и известие о ранении Чэн Фэнтая потрясло и Ду Ци. Растерянный, он вырвался из рук Сюэ Цяньшаня и бросился внутрь, на ходу выкрикивая имя Сяо Лай. Он спешил сообщить ей, что с их Шан-лаобанем стряслась беда!