Раз семья Чэн собралась покидать Бэйпин, дел у них оказалось невпроворот: домашнюю утварь пришлось раздать по мелочи, а еще нужно было решить, с кем из слуг предстояло расстаться, а кто поедет с ними. После побега Чача-эр вторая госпожа слегла от горя, и лишь недавно ей стало лучше. Ближе к ночи, когда солнце уже село и в саду потянуло прохладой, Чэн Фэнтай велел зажечь фонари и, поддерживая вторую госпожу под руку, взял детей прогуляться по саду, чтобы подышать свежим воздухом. С каждым брошенным на этот пейзаж взглядом приближалась разлука, еще неизвестно было, какое будущее ждет командующего Цао. Но одно известно наверняка: выйдя из-под его покровительства, Чэн Фэнтай мог рассчитывать лишь на жизнь в Англии или Америке, и даже если он вернется с семьей на родину, то не сумеет обосноваться в Бэйпине. Вся семья расселась при свете фонарей и наслаждалась фруктами и газированной водой с мороженым, слушала граммофон с популярными нынче песенками, но от атмосферы уныния некуда было спрятаться. Мужа и жену тяготили одни и те же мысли, к тому же после побега Чача-эр появилось негласное табу: Чэн Фэнтай не разрешал заговаривать об этой младшей сестре. Хотя дети были не очень-то с ней близки, но исчезновение из дома человека вкупе с запретом упоминать его имя давило на детскую психику, и они сидели мрачные, почти не разговаривая.

Завидев домочадцев в подавленном настроении, Чэн Фэнтай решил как-то их развеселить, в один глоток допил газировку и протянул руку Мэйинь, приглашая ее станцевать фокстрот.

У брата с сестрой была значительная разница в росте, и Чэн Фэнтай то и дело подхватывал Мэйинь и кружил ее в воздухе, а она визжала от радости. Все смеялись, и только четвертая наложница по-прежнему не находила себе места, веки ее припухли, как будто она плакала тайком, и в свете фонарей ее взор, полный затаенной обиды, неотрывно следовал за дочерью. Когда все уже навеселились и стали расходиться, Чэн Фэнтай нарочно задержался, не торопясь возвращаться в дом, а остался в саду якобы покурить. Музыка сливалась со стрекотом насекомых, то приближаясь, то отходя волной, отчего тишина ощущалась особенно пронзительно.

Четвертая наложница, сжимая в руках носовой платок, подошла к нему со спины и робко позвала:

– Второй господин.

Когда четвертая наложница только вошла в их дом, Чэн Фэнтай был совсем мальчишкой и не знал, как обращаться с отцовскими наложницами, ну а женившись, дабы избежать ненужных подозрений, он и вовсе с ней не заговаривал. Хоть они и прожили больше десяти лет как родные люди, за целый год могли обменяться от силы семью или восемью фразами. Чтобы заговорить с Чэн Фэнтаем, от четвертой наложницы требовалась особая храбрость, тем более что сегодня речь шла о деле исключительной важности.

Четвертая наложница не успела еще ничего сказать, а по щекам ее уже покатились слезы. Чэн Фэнтай бросил окурок на землю и настороженно огляделся, испугавшись, как бы их не увидели служанки да мамки второй госпожи и не донесли ей. Им вполне под силу устроить скандал на пустом месте: поздно ночью четвертая наложница льет слезы напротив него, что люди могут подумать? Четвертая наложница продолжала молча плакать, как будто она не советоваться с Чэн Фэнтаем пришла, а явилась с повинной после убийства. Чэн Фэнтай подождал еще, но она так и не заговорила. Он взглянул на часы – уже подошло назначенное Шан Сижуем время. Не вытерпев, Чэн Фэнтай заговорил на шанхайском диалекте:

– Папа скончался много лет назад, матушка же в одиночку вырастила Мэйинь, этого достаточно, чтобы не посрамить памяти покойного!

Четвертая госпожа подняла глаза, полные слез, до крайности изумленная.

– Если матушка желает пойти другой дорогой, не хочет возвращаться с нами в Шанхай, я дам матушке пятьдесят тысяч юаней, чтобы вы могли устроить свою жизнь. Но при одном условии – Мэйинь поедет со мной. Она уже взрослая девушка, в новом доме ей будет непривычно, да и неловко. – Взгляд Чэн Фэнтая полнился тоской и лаской. – Все те годы лишений меня держали они двое, я не могу потерять их обеих.

По щеке четвертой наложницы скатилась дорожка слез, она вспомнила юношеские годы Чэн Фэнтая, когда горести и невзгоды шли чередой, и ей стало до боли стыдно. Она еще долго плакала, прежде чем наконец кивнула. Чэн Фэнтай поднялся и сказал с улыбкой:

– Со второй госпожой я поговорю, а матушка пусть побольше времени проведет с Мэйинь в эти дни.

Чэн Фэнтай отправился в театр, вечерний спектакль уже закончился, и за ним следовало представление, единственным зрителем которого должен стать Чэн Фэнтай. Шан Сижуй разогнал большую часть труппы, оставив лишь актеров, задействованных на сцене, да Ли Цяосуна с хуцинем. Он перекроил сюжет и выбрал несколько отрывков со своим участием, составив подборку лучших моментов пьесы. Остальные не понимали, что происходит, и в недоумении подыгрывали своему хозяину.

На сцене генерал Сунпо с Сяо Фэнсянь с виду предавались пьянству и веселью в публичном доме, однако же на деле они, сдерживая сильное желание, раскрывали друг другу душу в искренней беседе. И хотя в зале сидел всего один зритель – Чэн Фэнтай, сценический грим был нанесен со всей тщательностью. Взгляд Чэн Фэнтая был прикован к Шан Сижую.

Мимолетные отношения Сяо Фэнсянь с генералом Сунпо были обречены, со всех сторон их подстерегали опасности, и разлука уже близилась. Покружившись, Шан Сижуй пропел Цай Э:

Протяжно прозвучав, слова эти вдруг резко оборвались, точно натянутая струна, и еще долго в зале стояла тишина. Ли Цяосун дважды провел смычком по хуциню, извлекая мелодию в ритме эрхуань саньбань, но Шан Сижуй застыл на месте, не издавая ни звука. Проводы Цао Э, устроенные ему Сяо Фэнсянь, поглотило молчание Шан Сижуя. Взгляды их пересеклись, и Ли Цяосун тут же перестал играть на саньсяне, он понял, что Шан Сижуй не вошел в роль.

Шан Сижуй прервал спектакль посредине, и сидевший напротив генерал Сунпо остолбенело глядел на него. Сегодняшнее выступление ни репетицией нельзя было назвать, ни полноценным представлением. Будь это репетиция, к чему облачаться в костюмы и наносить грим, а будь это спектакль, Шан Сижуй в жизни не забыл бы слова посреди акта. Генерал Сунпо, сохраняя театральную позу, с нетерпением уставился на Шан Сижуя, а тот так и стоял посреди сцены, одно выражение сменяло другое на его лице, роящиеся мысли туманили разум, и душа его словно повисла на волоске и теперь раскачивалась в воздухе. Из недоумения ее бросало во внутреннюю борьбу, пока наконец она не вернулась в тело.

Шан Сижуй наконец проговорил:

– Я голоден.

С этими словами он скинул с себя костюм, но за кулисы не пошел, а спрыгнул в зал прямиком со сцены и направился к Чэн Фэнтаю:

– Второй господин, пойдемте-ка на ночной ужин!

Казалось, Шан Сижуй и правда ужасно проголодался. Обеими руками он снял с головы украшения и вручил их Сяо Лай, обнажив короткие волосы. Поверх нижней рубашки он накинул длинный халат и повязал светлую тонкую накидку, однако грим смывать не стал. По счастью, лицо у него было чистое, без тона, и ночью с первого взгляда и не скажешь, что что-то не так. Он ухватил Чэн Фэнтая за запястье и, не оглядываясь, бросился вперед, точно спасаясь бегством.

Генерал Сунпо невольно вскрикнул:

– Хозяин!

Ли Цяосун полотенцем стряхнул с колен канифольный порошок и с каменным лицом покинул сцену. Сяо Лай подняла костюм Шан Сижуя, повесила его на локоть и, глядя в сторону, куда он сбежал, о чем-то глубоко задумалась. Генерал Сунпо только руками развел и сказал ей:

– Вот оно как! Сяо Фэнсянь бросила генерала и сбежала – и как назвать эту сцену? Разве что «Побег Линь Чуна в ночи»![116]

Шан Сижуй, что предстал сегодняшним вечером перед Чэн Фэнтаем, разительно отличался от себя прежнего. Он обожал всяческие правила: реквизит на заднем плане поставят не туда, он обязательно скажет, на сцене кто-то ошибется в движении – и тут не промолчит. Сегодня же вечером он остановил спектакль посредине, прямо в гриме спрыгнул со сцены, в общем, нарушил все мыслимые и немыслимые правила и, разумеется, ничего самому себе не сказал. На машине они не поехали, неподалеку от театра располагались ресторанчики. Когда-то ночной Бэйпин был шумным и оживленным городом: здесь играли в мацзян, слушали пьесы и танцевали, а когда веселье заканчивалось, просыпался аппетит, и все отправлялись на ночной перекус. Теперь же лишь немногие лавки осмеливались работать по ночам, делали они это незаметно: пока не толкнешь дверь и не войдешь, не узнаешь даже, что здесь открыто. Шан Сижуй натянул капюшон на голову, и лишь время от времени, когда он заговаривал, виднелся кончик его носа, губы и ресницы. В неверном свете фонарей можно было разглядеть сценический грим: густые алые, белые и темно-синие мазки делали из него обольстительного призрака из «Повестей о странном из кабинета Ляо», который в темноте выходит на охоту за людским костным мозгом. Причудливо прекрасный, окутанный ареолом загадочности, с тянущимся за ним шлейфом вековой истории, он вовсе не походил на привычного озорного актера.

Они остановили свой выбор на только что открывшемся ресторанчике сычуаньской кухни и вошли поесть, и хотя рассвет почти уже наступил, в зале было достаточно гостей. Шан Сижуй сел за столик, стянул капюшон и проговорил:

– В детстве, как сыграем вечернее представление, так от голода кружилась голова. Даже не сняв грима и не умывшись, только переоденемся – и ну бежать тайком из театра за едой. – Он покачал головой. – Ну а потом, когда я сам стал хозяином труппы, имя мое прославилось, пришлось подавать пример. А иначе, если полное закулисье актеров в гриме отправится слоняться по улицам в поисках еды, все равно что Маудгальяяна спасает мать, позабыв запереть врата Фэнду, столицы загробного мира[117], и выпустив на волю сотни тысяч мелких бесов, так народ еще и в полицию донесет.

Чэн Фэнтай вытащил белый носовой платок и бросил ему, проговорив с улыбкой:

– Какой толк от полиции, тут нужно сразу ехать в Хуэйлунгуань[118] за даосом.

Шан Сижуй платком стер с губ театральную помаду: если ее ненароком проглотить, во рту станет горько. Тут как раз подошел слуга с меню и, увидев, как Шан Сижуй, склонив голову, вытирает рот, изумленно воскликнул:

– А я говорю еще, чегой это, блюда подать не успели, а у гостя от остроты уже кровь изо рта пошла! Вот те на, у меня от страха чуть сердце из груди не выскочило!

Шан Сижуй разомкнул веки.

– Разве у вас здесь не сычуаньский ресторан? Отчего говорите как коренные бэйпинцы?

Официант наклонился.

– Вам требуется сычуаньский служка? Имеется такой! – И помахал рукой: – Дынеголовый, сюда!

На смену официанту пришел неуклюжий скромный парнишка, Шан Сижуй заказал два блюда да велел положить побольше перца; когда им подали миски, кроваво-красный острый перец чуть ли не через края пересыпался, и Чэн Фэнтай никак не решался приступить к еде. Шан Сижуй, запивая остроту холодным чаем, с радостью набросился на кушанья.

Чэн Фэнтай заметил:

– Тебе голос еще нужен вообще, столько острого есть!

Шан Сижуй поднял указательный палец и шикнул на него, за едой он подслушивал ссору какой-то девицы с молодым человеком, что сидели за соседним столиком. Чэн Фэнтай поставил чашку на стол и заметил с усмешкой:

– Что такое, слух вернулся?

Ссора закончилась тем, что девушка махнула сумочкой и, прикрывая лицо, выбежала из ресторанчика, а мужчина швырнул банкноты на стол и в спешке бросился за ней. К еде, которой был заставлен весь стол, они так и не притронулись, дынеголовый запихал купюры в карман и собрался уже вылить содержимое мисок. Вытянув шею, Шан Сижуй пригляделся, чем тот занимается, и поспешил остановить его:

– Эй! Ты не выливай, жалко ведь! – И приказал дынеголовому: – Неси все сюда, я куплю недоеденное!

Но ведь продавать недоеденное не по правилам! Дынеголовый – молодой да слишком честный, местным диалектом владел не шибко бойко, в одиночку ему не под силу справиться с таким бесстыжим гостем, так что он позвал коренного бэйпинца. Выслушав требование Шан Сижуя, коренной бэйпинец лишь смущенно рассмеялся:

– Ох-ох-ох, да как это возможно? По вашей одежде, господа, сразу видно, что вы из высшего общества! Не пристало вам доедать за другими, только людей смешить!

Шан Сижуй возразил:

– Как это не пристало? Ты что, признал меня, раз решил, будто я из высшего общества?

Коренной бэйпинец Шан Сижуя не узнал, взглянув на одежду и манеру поведения гостей, он решил было, что этот господин содержит актера и привел его с собой поразвлечься. Он проговорил с улыбкой:

– Прошу извинить мои плохие глаза, я принял вас за актера.

Шан Сижуй спросил:

– О труппе «Шуйюнь» слышал?

Коренной бэйпинец будто только и ждал этого вопроса:

– О да! Хоть я и прожил в Сычуани десять лет, но как можно было не слышать про Шан-лаобаня из труппы «Шуйюнь»! «Опьянение Ян-гуйфэй», «Прогулка по саду и прерванный сон» – отрывки из этих пьес чуть ли не до дыр заслушал!

Шан Сижуй взбрыкнул:

– Что еще за Шан-лаобань! С сегодняшнего дня есть только Чжоу-лаобань! Я! Чжоу Сянъюнь из труппы «Шуйюнь»! Слышал мою «Чжаоцзюнь покидает пределы родины»?!

Коренной бэйпинец почесал в затылке:

– Дак это… впервые про такое слышу.

Шан Сижуй хлопнул по столу:

– Не слышал еще, так чтобы к следующему разу послушал, а теперь неси еду с того стола!

Коренной бэйпинец не смог переспорить этого острого на язык актера и, повесив голову, приказал дынеголовому принести блюда. Разве Шан Сижуй шутил? Он принялся за еду, еще и Чэн Фэнтая призывал попробовать. Но как мог Чэн Фэнтай вслед за ним есть с чужого стола? Закурив, он смеялся без остановки, то, как вел себя Шан Сижуй, ничуть не соответствовало гриму, который он так и не смыл.

– Ну почему ты такой дурной? Чем тебя прогневил Сяо Чжоуцзы? Завтра же все узнают, что он в ресторане за другими подъедает!

Шан Сижуй возразил:

– В объедках ничего позорного нет!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Не будь в этом ничего позорного, назвал бы свое полное имя!

Шан Сижуй ничего на это не ответил, лишь молча продолжил есть. Когда они все доели и пришло время расплачиваться, коренной бэйпинец, глядя на вылизанные дочиста тарелки, вскинул брови:

– Эге! А этот стол не подвел!

Чэн Фэнтай заплатил за еду столько, сколько причиталось по первоначальной цене. Коренной бэйпинец мигом просиял:

– Господин, спасибо вам! – И отвесил поклон Шан Сижую: – Чжоу-лаобань, впредь заходите к нам почаще! Объедков у нас сколько душе угодно!

Шан Сижуй ответил:

– Больше не приду! Слишком уж у тебя, официанта, язык поганый.

Они вышли из ресторана, в ночном тумане тонули все звуки. Шан Сижуй съел слишком много острого, губы его вновь стали алыми, точно их подкрасили кармином. Он пребывал в необычайно возбужденном состоянии. Сбросив с себя накидку, он вручил ее Чэн Фэнтаю, а сам принялся размахивать руками и ногами, чтобы охладить внутренний жар. Шагая так по улице, он вдруг сказал:

– Второй господин, я только сегодня понял, каким же дураком был раньше!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Да и сейчас ты не шибко-то поумнел!

Шан Сижуй не стал с ним пререкаться:

– Чтобы привнести подлинности в пьесу, а еще вызвать зависть у других, я столько лет таскал на голове золото с серебром и драгоценные камни. И тяжело было, и воров приманивало. Ну разве не глупость! На сцене ведь все фальшивка, так к чему моим украшения быть настоящими?

Чэн Фэнтай с ним согласился:

– Ужасно глупо.

А Шан Сижуй продолжал:

– Денег у меня с лихвой, имя мое тоже у всех на устах, а я все ломаю голову, что бы такое показать. А публика больше любит незамысловатые, пошлые пьесы. Те же, что достойны войти в список лучших, мои самые удачные работы они не слишком-то жалуют.

Под публикой Шан Сижуй имел в виду своих страстных поклонников, слишком уж много времени он провел в кругу Ду Ци и подобных ему образованных мужей, чувство прекрасного у него было развито лучше, чем у большинства зрителей, но раз публика охотно скупает билеты, значит, одно лишь чувство прекрасного не прокормит. Тысячи лет хлеб «грушевого сада» носил отпечаток вульгарности. Все четко это понимали, и от Шан Сижуя редко когда можно было услышать жалобы на сложившийся порядок вещей, а оказывается, в нем всегда было что-то от человека ученого. Он продолжил говорить:

– Они тратят на меня немыслимые деньги, поднимают шумиху, кончают с собой, всячески меня расхваливают. Но они же первые верят сплетням и всему дурному, что обо мне говорят, сами распространяют небылицы и наговаривают на меня. Стоит мне в чем-то провиниться, и они уже бьют меня, бранятся и клевещут. Они обожают Ян-гуйфэй и Ду-линян в исполнении Шан-лаобаня, но самого Шан Сижуя, живого человека, готовы растерзать. А если разбить каменную статую, откуда взяться тени? Дурость или нет? Пусть я глуп, но они меня глупее!

Чэн Фэнтай коснулся его лица:

– Ты же не пил, отчего говоришь как пьяный?

Шан Сижуй обернулся к нему, ясный взор его, казалось, проникал в душу Чэн Фэнтая. Игра в театре для него была делом нешуточным, можно сказать, почтеннейшим из ремесел, а поклонников он считал своими поильцами и кормильцами и прислуживал им со всей искренностью, отдаваясь всем сердцем. Но этим вечером он творил странное и говорил странные вещи. Должно быть, пережитое им за последние годы, в особенности суждения заядлых театралов, поселило в сердце Шан Сижуя лютый холод. Он хоть и простодушен, но все же не из железа сделан, ему знакомы и боль, и гнев, известны сомнения и рефлексия, он мог впадать в уныние, как и все люди. Чэн Фэнтай смутно ощутил, что за этим осознанием Шан Сижуя скрывается какое-то предзнаменование, и, испугавшись собственной догадки, нарочно проговорил:

– Будешь так говорить, разобьешь сердца тех, кому ты по-настоящему дорог. – Он замедлил шаг. – Все равно тех, кто любит тебя и превозносит, намного больше.

Лицо Шан Сижуя осветила доверчивая улыбка.

– Второй господин, играть в театре мне очень нравится. Когда стою на сцене, напрочь забываю о тех, кто бил меня и ругал.

Сердце Чэн Фэнтая кольнула жалость:

– Так и пой всегда, еще больше будет тебе радости.

Шан Сижуй запрокинул лицо к небу и выдохнул:

– Второй господин, от съеденного острого у меня все в животе горит, так и подмывает прямо сейчас запеть.

Чэн Фэнтай проговорил:

– Вот и пой.

– А я в самом деле запою.

– Ты пой, а я буду слушателем.

Шан Сижуй покружился на месте, пальцы сложил в жесте орхидеи, и звуки оперы вместе с горячим паром, вырывавшимся из его рта, медленно разлились по воздуху. Что это был за голос! Чэн Фэнтай подумал, что он ниспослан людям с небес как спасение от горя и избавление от бед, услышав его, забываешь и о жизни, и о смерти, уходят все печали. Он волнует сердца живых и утешает души умерших; имя ему – глас небес. Вот почему чем глубже погрязает в страданиях человечество, тем громче звучат звуки оперы – эта снизошедшая с небес милость! Как долго копилась в мире эта сверхъестественная сила, сколько раз крутилось колесо бытия, прежде чем воздух пронзили эти чистые ноты!

Летней ночью сон особенно чуткий, да и выйти на свежий воздух можно без особых хлопот, поэтому, услышав пение Шан Сижуя, немало жителей соседних домов набросили одежду и, шаркая обувью, вышли на улицу посмотреть, что творится. В предрассветной мгле при тусклом свете фонарей они разглядели мужчину в длинном халате с гримом на лице, который исполнял оперную арию, а подле него стоял еще один и слушал с завороженным видом. Никто не испугался, что эти двое могли оказаться злобными духами или же сумасшедшими, так как диковинные звуки оперы всецело захватили их ум. Некоторые из зевак засомневались даже, не спят ли они. Ведь люди во снах и не люди вовсе, а такие же духи, и нет ничего удивительного в случайной встрече с чудовищами или небожителями. А если это не сон, как еще объяснить подобную картину?! Разве может звучать в человеческом мире такой прекрасный голос!

Пение Шан Сижуя привлекло внимание не только людей, но и чертей. Издалека прибежал патруль японских солдат, раздались свистки, народ кинулся кто куда. Чэн Фэнтай потянул Шан Сижуя за руку, и они тоже побежали. Пусть ничего страшного, если задержит патруль, не было, все же связываться с японцами ужасно не хотелось. Когда Шан Сижуй вырвался из мира оперы, уже он тащил Чэн Фэнтая за собой, на одном дыхании они добежали до хутуна Логусян. Остановившись, они обменялись растерянными взглядами, и каждый разглядел в лице другого что-то, скрытое за кожей и плотью, – самую суть человека, то выражение, которое бывает после сильнейшего изумления или великой радости, опустошенность и все возможные чувства одновременно.

На следующий день Чэн Фэнтай условился о встрече с Сакатой в клубе. С тех пор как Чэн Фэнтай чуть ли не силой скормил Сакате свой «Великий шелковый путь», он стал вести себя с японским капитаном дерзко и бесцеремонно, точно преисполненный обиды и негодования кредитор, бросающийся завуалированными обвинениями по поводу и без. Саката и в самом деле задолжал Чэн Фэнтаю, но, как бы там ни было, не в такой манере покоренный должен общаться с завоевателем. Но что Сакате делать? Оставались еще хлопоты, с которыми он не в силах справиться без помощи Чэн Фэнтая.

Выслушав в уединенной комнате требования Сакаты, Чэн Фэнтай расхохотался, ни капельки не смущаясь:

– А я ведь сразу вам сказал, разбойники с той дороги признают лишь своих, я по доброте душевной предоставил вам своих людей, а вы, не поверив мне, настояли на том, чтобы внедрить в отряд японских солдат. Так кого винить в промахе? – Чэн Фэнтай махнул рукой. – К тому же на той дороге властвует одна разбойница, настоящая людоедка, мне с ней не совладать.

Заложив руки за спину, Саката встал у подоконника, затем медленно прошелся.

– Господин Чэн, так вы не собираетесь выручать своих людей?

Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Какое там! Теперь они ваши!

Саката мрачно взглянул на него. Прежде он мог воспользоваться любимчиком-актером, чтобы запугать Чэн Фэнтая, но сейчас в его торговом деле оказались задействованы большие японские чины, британцы охотно шли ему навстречу, прибавить стоящего за спиной шурина командующего Цао… Да Саката просто не мог раз за разом заставлять Чэн Фэнтая ходить по лезвию ножа. Загнанный в угол, тот мог взбунтоваться и выставить все так, что это Саката, ища легкий путь, ответственен за захват оружия и боеприпасов разбойниками. Поразмыслив, Саката вынужденно пообещал Чэн Фэнтаю долю от прибыли, а еще сказал, что если тот согласится с глазу на глаз переговорить с Гу Дали, то Саката будет ему должен независимо от исхода переговоров.

Когда разговор зашел о деньгах, Чэн Фэнтай принялся отнекиваться, испугался, что раздраженный Саката замыслил что-то недоброе. Услышь кто со стороны их беседу, подумал бы, что они замышляют преступный сговор, в котором каждому отведена собственная роль. Но их отношения можно описать как схватку собаки и лошади, где каждый боится укуса противника. Чэн Фэнтай сказал:

– Деньги мне предлагать ни к чему, они мне не нужны. В беспокойное время опасно быть состоятельным дельцом. Взять хоть командующего Цао, если бы не его славное имя, мне бы не жилось спокойно, правду я говорю?

Саката ответил:

– Господин Чэн слишком сильно переживает, я человек правил.

– Хорошо, поговорим тогда о правилах! – Чэн Фэнтай затушил сигарету и выдохнул, изливая все, что накопилось у него за это время: – Я, Чэн Фэнтай, ради вас, японцев, пожертвовал репутацией, со всех сторон меня поносят, младшая сестра разорвала со мной отношения. И что теперь? Да, эту дорогу я продал вам за большие деньги, так теперь от меня требуется вдобавок держать ее в порядке? Это что за правила такие?

Саката открыл было рот, собираясь возразить, но Чэн Фэнтай вскинул руку, останавливая его:

– Я отправлюсь в путь в последний раз, только ради вас. Но потом у меня не будет ничего общего с этой дорогой. А вы воюйте, наживайтесь – делайте что душе угодно. Покончив с делом, вернусь в Шанхай, и вы мне препятствовать не станете. Я вам уже не нужен.

Саката взглянул на седину, пробивавшуюся у Чэн Фэнтая на макушке, и молча кивнул, соглашаясь. Его собеседник продолжил:

– В путь отправлюсь после свадьбы шурина, с военным грузом ничего не станется, а людей ваших давно бы уже убили, если хотели.

В ночь свадьбы Фань Ляня и Шэн Цзыцин японцы в штатском поджидали Чэн Фэнтая у ворот, вся одежда и снаряжение были упакованы, и оставалось дождаться лишь самого второго господина, чтобы отправиться в путь. На сей раз Чэн Фэнтай не стал рассказывать второй госпоже, куда именно он собирается, семья все еще не оправилась от прошлой поездки, когда Чэн Фэнтай с людьми попался в руки Гу Дали. Фань Лянь вышел проводить зятя до машины, он болтал, беспрестанно кивая и распространяя запах перегара:

– Столько лет мы знакомы, когда я плохо вел твои дела? Эх, тот раз не считается, тогда Чача-эр сама сбежала, не волки же ее утянули?

При упоминании Чача-эр в душе Чэн Фэнтая шевельнулось недовольство.

– А как насчет позапрошлого раза? Когда во всем городе трубили, что актер оперы оглох, а ты еще дураком прикидывался?!

Фань Лянь отрыгнул со смущенным видом, и на Чэн Фэнтая пахнуло вином.

Он не стал попусту болтать с Фань Лянем, а похлопал его по груди:

– Как следует приглядывай за моими, не вынуждай спускать с тебя шкуру. – Затем бросил взгляд на крыльцо, где стояла вторая госпожа, охваченная сильным беспокойством, и, боясь, как бы та снова не заплакала, спешно сел в машину и захлопнул дверцу.

Стоило Чэн Фэнтаю вспомнить Шан Сижуя, и в душе вновь всколыхнулась тоска. Ему непременно надо заехать в хутун Логусян! Он сказал, что должен забрать оттуда кое-что важное. Чэн Фэнтай не знал даже, дома ли Шан Сижуй, напрасно колотил в ворота, никто не открыл ему. Японцы уже теряли терпение, пришлось вернуться в машину. Только они отъехали, как вернулся Шан Сижуй, но Чэн Фэнтая не застал, успел заметить лишь мелькнувший вдали автомобиль. И хоть машина была незнакомой, у него возникло странное чувство, что внутри Чэн Фэнтай. Ничего не объяснив, он бросил Сяо Лай и что было сил помчался за машиной. Была поздняя ночь, японцы везли Чэн Фэнтая на выполнение секретного задания, и увязавшийся за ними человек, да еще такой назойливый, выглядел ужасно подозрительно. Водитель остановил машину, двое агентов в штатском передернули затворы пистолетов. Чэн Фэнтай обернулся и увидел вдруг Шан Сижуя, тот, тяжело дыша, чуть ли не лежал на окне. Он поспешил крикнуть:

– Все в порядке, это мой друг!

Агенты молча убрали оружие, но Шан Сижуй успел его заметить и, заволновавшись, принялся барабанить по стеклу:

– Это кто такие? Куда ты едешь?

Чэн Фэнтай вышел из машины и сказал с улыбкой:

– Разве я не говорил тебе на днях? Возникли кое-какие дела с товаром, дней через десять вернусь. Не думал, что будет такая спешка, приходится отправляться в путь ночью, вот приехал перекинуться с тобой парой слов на прощанье.

Шан Сижуй настороженно взглянул на сидевших в машине японцев.

– Ты справишься? Или мне с тобой поехать?

Чэн Фэнтай возразил:

– А зачем? Тебе всего запасенного в дорогу сухпайка и на один раз не хватит.

Он надеялся, что Шан Сижуй огрызнется или хотя бы улыбнется, но они оба молчали и жадно вглядывались друг в друга при свете уличных фонарей. Японцы принялись торопить Чэн Фэнтая. Шан Сижуй стукнул кулаком по крыше автомобиля и яростно проревел:

– Чего орете-то! Который час сейчас? Всю улицу перебудите!

Удар был такой силы, как будто неразорвавшийся снаряд упал на крышу автомобиля, тот аж затрясся. Нахмурившись, Чэн Фэнтай схватил Шан Сижуя за руку:

– Попридержи свой дурной нрав! Что тебе врач сказал? Или уши вдруг стали не нужны?

Недовольный Шан Сижуй крутанул головой и тяжело запыхтел. Чэн Фэнтай рукой коснулся его щеки и тихо проговорил:

– Сиди дома и не забывай вовремя принимать лекарство!

Чэн Фэнтай сел в машину. В зеркале заднего вида он видел силуэт стоящего у входа в переулок Шан Сижуя, этого неприкаянного духа. Тот глядел ему вслед, и от этой картины на душе у Чэн Фэнтая было тяжело.