Время близилось к вечеру, солнце уже клонилось к закату, и участники траурной процессии разбрелись, болтаясь в ожидании у городской стены. Сновавший туда-сюда простой народ мог увидеть этих актеров разве что вдалеке на сцене, и то приходилось потратить немало даянов; сегодня же те стояли как на ладони, да в придачу без грима, грех не поглазеть! Вот люди и сбивались в кучки, без стеснения разглядывая актеров и перешептываясь. Но тем не привыкать к чужим взглядам и обсуждению, людское внимание для них все равно что легкий ветерок – нисколько не задевает. Некоторые самые легкомысленные юноши даже принялись украдкой заигрывать с барышнями. Шан Сижуй, сходя со сцены, не терпел на себе людские взоры, он повернулся спиной к зевакам, обратив лицо к гробу Сыси-эра, но, как ни странно, его нелюдимый одинокий силуэт выделялся в толпе актеров, невольно притягивая к себе взоры окружающих.

Сыси-эр не мог купить пенициллин и в итоге умер от осложнений сифилиса. Теперь он лежит в гробу, а пенициллина вокруг сколько душе угодно, вот как судьба играет с человеком. Шан Сижуй стоял, застыв в оцепенении, когда издалека стремительно подъехал автомобиль. Из машины вышел Сюэ Чжичэн, редко когда его можно было увидеть в японской военной форме: из-за выцветшего землисто-желтого цвета казалось, будто из лица его пропали все краски, брюки пузырились, еще сильнее подчеркивая его короткие ноги, теперь он был похож на японца. Сюэ Чжичэн и сам чувствовал, что форма эта сидит на нем плохо, он не выдерживал сравнения со стоящими рядом высокими и грациозными актерами, пусть и облаченными в траурные одежды, но излучавшими непринужденность. Он казался еще невзрачнее и крошечнее. Актеры чуть ли не поедали его глазами, Сюэ Чжичэн и головы не смел поднять. Прижав поплотнее козырек, он подошел к Шан Сижую. Тот по-прежнему плохо слышал, и, встав друг перед другом лицом, они молчали. Шан Сижуй ужасно стыдился начать разговор, это ведь он совсем недавно предложил порвать все отношения между ними, а сейчас, как только пробил час нужды, неужто придется ему лицемерничать? Шан Сижуй не в силах был притворяться, он лишь отступил на полшага и глубоко поклонился Сюэ Чжичэну, в этом поклоне выразив все, что таилось у него на душе. Сюэ Чжичэн как будто испугался, жар прихлынул к его щекам, сердце заколотилось, он поспешил отступить назад и поклонился Шан Сижую в ответ.

Другие не понимали, что за отношения связывают этих двоих, старший господин семьи Цзян насмешливо бросил, обратившись к толпе:

– Поглядите-ка, кланяются друг другу, как на свадьбе![110]

Услышавшие это криво заухмылялись. Благодаря бумаге за подписью семьи Кудзё, которую Сюэ Чжичэн предъявил стражникам у ворот, траурная процессия смогла продолжить путь. Из-за глухоты Шан Сижуя Сюэ Чжичэну не удалось с ним поговорить, и, не обращая внимания на обжигающие взгляды толпы, он удалился так же стремительно, как и появился, его переполняли стыд и благоговение, он думал лишь о том, как бы помочь Шан Сижую. Но слова были излишни. Стоило Сюэ Чжичэну появиться, и слухи о связях Шан Сижуя с японцами подтвердились: каким положением в обществе обладает актер, чтобы так просто вызвать к себе японского офицера? Тайная их дружба говорит сама за себя. Сослуживцам Шан Сижуя, враждебно к нему настроенным, и говорить ничего не надо было, он у всех на глазах вырыл себе яму и запрыгнул туда. Сбылась их заветная мечта, чего еще желать! Приятели Шан Сижуя, прежде за него заступавшиеся, роптали на него про себя, ведь он так оплошал: пусть даже у тебя и имеются какие-то грязные тайны, зачем раскрываешь их на глазах у всех, к чему так позориться. Только обманываешь наше доверие, значит, напрасно мы за тебя вступились. И хотя каждый из актеров тяготился собственными мыслями, в одном они были едины – в недовольстве Шан Сижуем. Когда процессия покинула город, никто не пошел рядом с ним. Шан Сижуй возглавлял процессию, а за ним тянулась пустота, да и сам он шагал быстро, точно упрямый осел, что гонится за солнцем, терпеливо снося тяготы пути. Ню Байвэнь попытался догнать его, но не успел ничего сказать, а Шан Сижуй уже показал пальцем на свои уши, мол, ничего не слышу и разговаривать не желаю, да так от всех и отмахивался. Он знал, что о нем говорят, но давно уже отчаялся объясниться.

Шан Луншэн молча подошел сзади и какое-то время шагал рядом, Шан Сижуй как будто его и не заметил, так и не повернул головы. Вина за произошедшее сегодня лежала целиком на Шан Луншэне, он не должен был втайне от брата идти на такой риск, не оставлять тому никакого выхода из этой ситуации, кроме как окончательно запятнать свое имя. Все привыкли считать Шан Сижуя своенравным и ребячливым, не слишком-то разбирающимся в людских отношениях. Но всякий раз, как случалась беда, первым без лишних слов подставлял плечо именно этот ребенок! Шан Луншэн задолжал младшему брату, и за всю жизнь ему не расплатиться; а он продолжал высокомерно лезть к Шан Сижую с поучениями. Да кто он такой, чтобы наказывать Шан Сижуя? Грудь Шан Луншэна сдавил стыд, глаза покраснели, и, откашлявшись, он заговорил все тем же срывающимся голосом, не заботясь о том, слышит его Шан Сижуй или нет:

– На сцене я талантами не блистаю и отца нисколько не виню, что все свои силы он вкладывал в Лао-эра, второго брата. В тот год Лао-эр страшно пострадал, все лекари утверждали наперебой, что ему не выжить. А с его смертью прервалась бы и театральная линия семьи Шан. К счастью, появился ты.

Взгляд Шан Сижуя дрогнул, он пытался вспомнить черты лица второго сына семьи Шан – и не мог, помнил только, что тот был маленьким паралитиком, испражнялся и писался прямо на кан, вдобавок нрав имел невыносимый: он частенько пронзительно кричал, да так громко, что вся театральная труппа не находила себе места, а если не кричал, то плакал, по-волчьи завывая. Шан Сижуй не пробыл в труппе и месяца, как второй сын Шан умер.

– Когда тебя продали в труппу, на вид тебе было года четыре, ну пять лет. Кричал ты и плакал со всей силы, пол-улицы слышало, точно петух. Когда же мы тебя умыли и стали расспрашивать, то по телосложению и лицу, по произношению и по тому, какие слова ты говорил, поняли, что малыш этот не из простой семьи. А тут ты еще «Лунь Юй»[111] и танские стихотворения наизусть зачитал! Разве не удивительно?

Удивительно! Сейчас Шан Сижуй ни одного стихотворения не вспомнил бы. Шан Луншэн отчаянно заморгал, пытаясь сдержать подступающие слезы:

– Малыш, который еще даже палочки толком держать не умел, а уже как на духу зачитывал двадцать танских стихотворений за раз. Отец ужасно обрадовался, сказал, что и память, и голос у ребенка что надо, хороший материал, чтобы вылепить актера. Купил тебя на замену второму брату. Но как погиб второй брат? Отец проломил ему поясницу своим весом во время тренировки! И это родной отец родному сыну! О том, как ты жил в труппе, заняв место умершего второго брата, и говорить нечего. Больше половины всех страданий ты принял вместо меня, будь у меня способности, второму брату не пришлось бы умирать, а тебе не пришлось бы…

Тут из глаз Шан Луншэна покатились слезы, и две слезинки этого несгибаемого мужчины потрясли Шан Сижуя, он дураком таращился на брата. Он знал, что Шан Луншэн считал себя, будучи старшим, ответственным за семью, что тот не в силах глядеть на то, как младший брат страдает сильнее его, – тяготы, переносимые Шан Сижуем, всегда лежали камнем на сердце Шан Луншэна. Выражение лица Шан Сижуя смягчилось, он проговорил тихим голосом:

– Так или иначе, всякому, кто носит фамилию Шан, судьбой уготовано страдать во имя оперы, я ни на что не жалуюсь.

Тут у Шан Луншэна сорвалось с языка:

– Но ведь фамилия твоя не Шан! – Он осекся и взглянул на Шан Сижуя. – Есть кое-что, о чем отец перед смертью заставил меня поклясться, что я никогда тебе не расскажу. Но сейчас, глядя на то, какая складывается обстановка, я не могу больше молчать. Не думай, будто ты плоть от плоти оперы, что жизнями многих поколений тебе предначертано гнить в этом грязном месте. Это отец навязал тебе такую судьбу, но она не твоя истинная!

Шан Сижуй замер в предчувствии, что Шан Луншэн вот-вот раскроет ему какую-то поразительную тайну, ему вдруг стало страшно, и он резко повернулся, желая уйти. Шан Луншэн схватил его за руку и, бросив пламенный взор, торжественно проговорил:

– С детства ты был невероятно смышленым, читал стихи наизусть, заучивал тексты. Как это возможно, чтобы ты не знал, откуда родом? Когда ты только появился, четко называл имена всех своих домашних! Но всякий раз, как ты говорил о семье, отец жестоко тебя избивал, и так продолжалось до тех пор, пока ты не начинал путаться со страху, а там и в самом деле все позабыл. Сейчас я расскажу тебе, а ты слушай: твоя настоящая фамилия Ян, семья твоя живет в уезде Цюйсянь провинции Сычуань, все твои предки были чиновниками. В тот год твоя матушка, урожденная Вань, везла тебя и твою старшую сестру навестить родителей в Пинъяне, но случились неурожай, эпидемия, и на обратной дороге тебя потеряли. Семья Ян обыскала весь Пинъян и окрестности, но мой отец, заботясь о личных интересах, оставил тебя при себе и пять лет скрывался с труппой в чужих краях.

Шан Сижуй судорожно выдохнул, покачал головой:

– Не помню такого, правда ничего не помню.

Шан Луншэн продолжил:

– Пусть даже ты не помнишь семью Ян, они-то непременно тебя помнят. Послушай старшего брата, мир переменился, сейчас настали темные времена, когда правят низкие людишки. Ты ведь понимаешь, что к чему: как ты оглох, откуда взялась та книга! Сегодня ты запачкал свою репутацию ради меня, впредь они станут притеснять тебя с еще большим рвением! Сань-эр, послушайся старшего брата, оставь сцену и возвращайся домой, в семью Ян. Ты же мужчина из семьи чиновников, кто знает, вдруг родители твои еще живы, они не могут не узнать тебя.

Шан Сижуй резко вырвал руку из хватки Шан Луншэна и с налитыми кровью глазами тихо прорычал:

– Я уже настрадался! И за грехи свои расплатился! А сейчас ты говоришь мне, что фамилия моя не Шан! Если я брошу сцену, что мне останется? Чем еще заняться? И кто вернет мне эти двадцать лет, потраченные на оперу? – Договорив, он зашагал вперед, грудь его распирала страшная ярость.

– В этой жизни фамилия моя как была Шан, так и останется!

Голос Шан Сижуя звучал подобно раскату грома, и окружающие, заслышав его, решили, будто братья ссорятся, и поспешили убраться подальше. Тот самый фальшивый племянник попытался по выражению их лиц прочесть, о чем они разговаривают, и посчитал, что Шан Сижуй рассердился на старшего брата из-за контрабанды европейских лекарств. Чувствуя себя виноватым, поспешил нагнать Шан Сижуя и с улыбкой проговорил у него за спиной:

– Сударь Шан, прошу вас замедлить шаг, позвольте мне сказать вам пару слов.

Шан Сижуй повернулся к нему, смерил взглядом и зашагал медленнее. Фальшивый племянник кивнул:

– Сегодня сударь Шан не побоялся бесчестья и протянул нам руку помощи, вы предотвратили огромную беду, я безмерно вам обязан!

Шан Сижуй ответил:

– Это все благодаря усилиям моего старшего брата, если кого вам и следует благодарить, так это его.

Но Шан Луншэн только что, кажется, лишил Шан Сижуя своей фамилии и отныне перестал быть его старшим братом. Шан Сижуй застыл в растерянности, на него накатила обида вперемешку с тоской, а фальшивый племянник истолковал его подавленный вид по-своему.

– Как бы там ни было, ради нас господин Шан пожертвовал собственной репутацией. Когда придет время, наше правое дело увенчается победой, в Поднебесной воцарится спокойствие, и тогда я непременно расскажу всем правду, восстановлю доброе имя господина Шана.

Услышав столь торжественные клятвенные заверения, Шан Сижуй не удержался и бросил на него серьезный взгляд, после чего задумчиво проговорил:

– А я ведь вспомнил, кто вы. На том семейном торжестве у председателя Суня вы тоже были. Хань из Яньаня…[112]

Однако полное имя господина Ханя он так и не вспомнил. В политике Шан Сижуй был совершенно несведущ, но так как ему приходилось общаться с высокопоставленными чиновниками, что-то он да слышал, так что вслед за важными лицами называл революционную силу «пришедшие с Яньаня». Восстановив в памяти события сегодняшнего дня, он изумленно проговорил:

– Так мой старший брат присоединился к партии?

Господин Хань улыбнулся в ответ:

– Старший господин ни к кому не присоединился, им движет высокое чувство долга.

Шан Сижуй кивнул:

– Вот и я поступил так не ради вас, а из чувства долга.

Господин Хань рассмеялся, прикрывая рану на животе, и они с Шан Сижуем медленно пошли вперед, разговаривая по дороге. Господин Хань был прирожденным оратором, говорил он о текущей обстановке, о правительстве и условиях жизни народа, и за его ласковыми речами скрывалась такая громовая мощь, что Шан Сижуй невольно воспрял духом, вознесясь к облакам. Он не очень-то разобрал, каковы намерения яньаньского правительства во главе с господином Ханем, однако про помощь бедным и сопротивление японцам расслышал прекрасно, так что немедленно пообещал господину Ханю оказать материальную поддержку. Господин Хань сделал малый поклон двумя руками и сказал с улыбкой:

– Господин Шан, высоко ценю вашу любезность, но вынужден отказаться. Я говорил все это не ради того, чтобы вытребовать у вас пожертвование, а лишь в надежде, что вы войдете в положение старшего брата и не станете разрушать ваши родственные отношения. – Он вздохнул: – Враг силен, а мы слабы, кто знает, сколько сил нам еще понадобится в этой борьбе, через сколько ожесточенных боев мы еще пройдем. Но ни один китаец, обладающий твердостью духа, не останется в стороне. Старший господин никогда не щадил себя ради спасения друзей из цзянху, что уж говорить о родине? Ради этого дела он готов проститься с жизнью! Сперва мы не говорили ничего господину Шану, опасаясь, что вы, будучи молодым, не сумеете удержать дело наше в тайне, да вас же потом еще и привлекут к ответу.

Шан Сижуй улыбнулся:

– Старший брат достойно себя проявил.

Он припомнил все козни, что замышляли против него в этом году, некоторые сослуживцы хоть и не были особенно с ним дружелюбны, но до подобного бессердечия прежде не опускались. Именно японцы принесли дурное в их мир, вынуждая хороших людей творить зло, а плохих – бесчинствовать еще больше. Шан Сижуй сказал:

– Я хочу оказать вам помощь лишь по одной причине: если японцы в самом деле захватят страну, не исключено, что впредь они разрешат исполнять только японские спектакли. Японские спектакли и поставлены некрасиво, и слушать их неприятно, такое петь я не согласен.

Господин Хань рассмеялся, а Шан Сижуй продолжил:

– После событий 7 июля[113] я пожертвовал правительству большой самолет! А теперь правительство эвакуировалось – даже если хочешь пожертвовать, некому. Раз и вы выступаете против японцев, уж не отказывайтесь.

Господин Хань снова поклонился:

– Раз так, премного благодарен господину Шану!

Так за разговором они прошли два ли от города, впереди показался мужчина в штанах и куртке, с дубинкой на плече, вид у него был чрезвычайно нетерпеливый и дерзкий, ничего хорошего не суливший. Шан Луншэн с господином Ханем и остальными должны были проводить гроб на малую родину покойника, актерам же пора было возвращаться. Братья Шан еще раз попрощались, и казалось, столько всего между ними осталось невысказанного, но каждый лишь пожелал другому беречь себя. Шан Сижуй смотрел брату вслед, пока силуэт его не скрылся из вида, затем развернулся и столкнулся с испытующими и сомневающимися взорами толпы, по-прежнему глядевшей на него. Те, кто был обычно помягче с ним, тут же в смущении отвели взгляд, те, кто славился своей колкостью, продолжили смотреть на Шан Сижуя с еще большим вызовом. Шан Сижуй не боялся их взоров, с высоко поднятой головой он зашагал вперед, и люди чуть посторонились, уступая ему дорогу. Кто-то плюнул на землю там, где он проходил, но Шан Сижуй притворился, будто ничего не заметил, все же он привык уже к глухоте.

По подсчетам Шан Сижуя, Чэн Фэнтай давно уже должен был вернуться в Бэйпин, но его словно след простыл. Но наконец труппа «Шуйюнь» посвятила своего хозяина в дела семьи Чэн. Шептались, что их младшая дочь, та самая, что с желтыми глазами и волосами, которая приносила своему брату удачу в мацзян, пропала, скорее всего, сбежала с каким-нибудь своим однокурсником, а может, и похитили ее ради выкупа. Словом, местонахождение взрослой барышни было неизвестно, а в нынешние смутные времена ничем хорошим это не заканчивалось. Разумеется, Чэн Фэнтай сходил с ума, он выставил заоблачную цену в награду за ее поиски, привлек даже японцев, но прошло уже семь или восемь дней, а известий все нет.

В тот вечер Чэн Фэнтай пришел наконец к Шан Сижую в Логусян. Дверь открыла Сяо Лай и при виде Чэн Фэнтая так изумилась, что не в силах была вымолвить ни слова. Чэн Фэнтай пригладил рукой волосы, заглянул в зал и за полуопущенной занавеской разглядел кусочек ципао и женские ноги, после чего сказал:

– У Шан-лаобаня гости? Не беспокой его, я посижу снаружи. – И с этими словами уселся на холодную каменную лавку во дворе, погрузившись в глубокую задумчивость. Ветер из-за стены коснулся ветки софоры, лепестки ее плавно ложились ему на голову и плечи, но он ничего не замечал.

Послышался голос Шан Сижуя:

– Шицзе Цуй, не утруждайтесь, эту девочку я не возьму. – Он помолчал, после чего заговорил как можно мягче: – Малышка, иди-ка к сестрице Сяо Лай, она угостит тебя фруктами. А мы с твоей матушкой пока поговорим.

Радостно отозвавшись, из дома выбежала маленькая девочка с двумя косичками, на ней было лиловое простое платьице в цветочек – она точно сошла с картинки, веселая и живенькая. Увидев снаружи Чэн Фэнтая, она ни капельки не смутилась и улыбнулась ему. Чэн Фэнтай сейчас не в силах был смотреть на маленьких девочек, он походил на Сян Линь-сао, потерявшую свою родню, – на кого ни взглянет, в каждой видел своего А-Мао[114]. Он поспешил улыбнуться ей в ответ, но так давно не улыбался, что лицо его одеревенело, и, прежде чем улыбка показалась на его губах, девчушка убежала на поиски Сяо Лай.

Из комнаты вновь донесся голос Шан Сижуя:

– После Эръюэ Хун я больше не беру учениц.

Шицзе Цуй проговорила:

– Я слышала, что сразу несколько актрис покинули труппу «Шуйюнь» и вышли замуж, а деньги за нарушение договора не окупили твои усилия, должно быть, ты уже наперед боишься убытков. Но насчет моей девочки можешь быть спокоен…

Шан Сижуй перебил ее:

– Нет, дело не только в этом. – Он помолчал немного и только потом продолжил: – Шицзе Цуй, вы как человек из этого мира… Чем занимаются актеры помимо сцены, на какие прегрешения их толкают – мне неудобно говорить об этом, я и не буду. Шицзе Цуй сама все знает.

Шицзе Цуй молчала долгое время, а потом заговорила:

– Пусть даже в этой профессии ее подстерегает тьма опасностей и мириады трудностей, я верю, что ты ее защитишь.

Шан Сижуй прыснул со смеху:

– Я-то? Я и себя не могу защитить от ругани, побоев и уж тем более от смерти! Обо мне говорят, будто я вообще не человек, удивительно, что шицзе так сильно меня любит и высоко ценит. Шицзе, пейте чай.

Они помолчали немного, отпили чаю, и Шан Сижуй продолжил:

– Прежде Ли-лаобань убеждал меня закрыть театр и открыть свое дело, заняться какой-нибудь мелкой торговлей, а я его не послушал. Видно, Ли-лаобаню не очень-то был по вкусу наш «грушевый сад».

Шицзе Цуй сказала:

– По его разумению, мальчики должны учиться хорошо, и если у них хватит настойчивости, пусть хоть до докторов наук выучатся, я стисну зубы, но помогу! Но вот с девочками… – Шицзе Цуй вздохнула: – Разве можно надеяться, что она выучится и станет чиновником? На учебу ее старшего брата требуются деньги – не спеши, я и так знаю, что ты поможешь, сколько ты на нас потратил за эти дни! И все же следует понимать, что помогают голодному, а не нищему; если все это тянется столько времени, что делать?

Шан Сижуй ответил с улыбкой:

– Что мальчики, что девочки – все они твои родные дети! Откуда у тебя мысли продать дочерей в угоду сыновьям! Ты слишком уж пристрастна! Скажу начистоту, приди сегодня ее старший брат, его бы я взял. – Тут он заговорил тише: – У мальчишки больше решимости и силы, кое-что он уже умеет и трудностей не испугается. А девчонка пусть и с характером, но когда настанет момент отчаяния, все, что ей остается, – это сносить обиды! Не будем брать грех на душу. Трать пока что спокойно деньги, а потом я что-нибудь придумаю.

У стоявшего снаружи Чэн Фэнтая от его слов защемило сердце. Прежде Шан Сижуй никогда не признавал, что актерам приходится терпеть обиды, он всегда вел себя заносчиво, старался превзойти всех. Но спустя годы он наконец вкусил всю горечь этой жизни, и его слова, полные житейской мудрости, понимания того, как устроен этот мир, навевали грусть.

Столкнувшись с вежливым отказом, шицзе Цуй позвала детей и распрощалась. Чэн Фэнтай обошел дом кругом и укрылся во флигеле, так что, когда Шан Сижуй проводил гостей и вернулся, он уже лежал в спальне на кровати, уткнувшись в одеяло, со страшно изможденным лицом. Шан Сижуй сказал:

– А я тебя сразу заметил. Шицзе Цуй ведь не чужой тебе человек, чего прятаться?

Чэн Фэнтай ответил:

– На душе тоскливо, не хочу ни с кем встречаться, если увижу кого, придется опять впустую разводить любезности.

Шан Сижуй знал, что его тревожит, присел на край кровати и положил руку ему на колено:

– Чача-эр пока что не нашли?

Чэн Фэнтай в оцепенении уставился на балдахин кровати. Шан Сижуй продолжил:

– Быть может, мои приятели из цзянху возьмутся за это дело?

Чэн Фэнтай протяжно вздохнул:

– Пришли за долгом…

Когда Чэн Фэнтай возвратился домой от Цао Гуйсю, Чача-эр уже три дня как пропала. Она оставила письмо, в котором говорила, что раз дороги их разошлись, они с братом должны решительно порвать отношения, а домашним нет нужды ее искать. От волнения вторая госпожа едва не лишилась чувств, ворота во внутренний двор всегда строго охранялись, и если Чача-эр незаметно выскользнула из дома, следовательно, у нее был сообщник. После тщательного расследования выяснилось, что прикрывала ее дочь Лао Гэ, а на стороне помог учитель фортепиано. Как бы ни переживала вторая госпожа, в одном она сохраняла трезвость ума и отступать не собиралась: она приказала Фань Ляню вести поиски тайно, не поднимать шума, ибо вдруг наружу просочатся слухи, что Чача-эр сбежала с возлюбленным, репутация ее будет разрушена, а как после такого выдавать замуж Мэйинь и Фэнъи?

Когда дело касается пропавшего человека, даже большая шумиха вряд ли принесет результат, а уж на тайные поиски тем более нет надежды. Правительство и армия, среди которых у семьи Фань были связи, по большей части эвакуировались в Чунцин, влияние ее ослабло, а тут еще приходилось слушаться старшую сестру, которая распорядилась закрыть посторонним глаза и уши – в итоге они не только никого не нашли, но и Чэн Фэнтай, вернувшись, грубо всех их отругал. Чэн Фэнтай винил вторую госпожу в том, что она поставила призрачную репутацию выше безопасности Чача-эр и упустила наилучшую возможность ее вернуть; ну а вторая госпожа ругала Чэн Фэнтая за связи с японцами, мол, беспорядок в семье начался с него, это он опозорил род, и Чача-эр стало невыносимо в доме. Супруги кричали и бранились, рыдали и упрекали друг друга – никогда прежде они не спорили столь ожесточенно. А когда закончили выяснять отношения, вспомнили, что не проверили еще личные вещи Чача-эр, вдруг там они отыщут путеводную нить. При обыске они обнаружили много коммунистической и революционной литературы и тетради, сплошь исписанные бесплодными фантазиями. Быстро пробежав глазами записи, Чэн Фэнтай узнал причину, по которой сестра захотела порвать с ним отношения. И чем дальше он читал, тем сильнее злился, немедля он свалил все бумаги с книгами в кучу во двор и сжег, а затем перерыл все записи сыновей и четвертой сестры, и то, что вызвало у него хоть малейшее подозрение, также отправилось в огонь. Вдобавок он во всех подробностях расспросил, о чем с ними обычно говорила Чача-эр, и за невнятные ответы страшно ругал. На детей он зря сорвался, Чача-эр не так часто с ними общалась, презирая их за юность и невежество, когда-то она делилась сокровенными мыслями с Чэн Фэнтаем, но в то время он не воспринял ее слова близко к сердцу.

Шан Сижую плохо давались слова утешения, выслушав Чэн Фэнтая, он похлопал того по бедру, посидел рядом молча. За окном уже темнело, лепестки софоры медленно кружились в воздухе, опадая на землю ночным снежком. Шан Сижуй проговорил:

– А я ведь знал, что у Чача-эр, этого ребенка, сердце изо льда.

Чэн Фэнтай не отозвался. Шан Сижуй продолжал:

– Вторая госпожа растила ее с детства. А она за то время, что училась, ни разу не сказала, что хочет вернуться домой повидать невестку.

Чэн Фэнтай закрыл глаза, не желая больше обсуждать эту тему.

Изначально Шан Сижуй собирался похвастаться своей помощью в великом деле по доставке лекарств на фронт, а также поделиться намерениями пожертвовать самолет для яньаньского правительства. Но от того, что Чача-эр заразилась коммунистическими идеями, сейчас Чэн Фэнтай питал сильнейшее предубеждение против яньаньской стороны, словно революция обернулись человеком, да вдобавок негодяем, что склонил его младшую сестру к побегу. Шан Сижуй не желал испытывать судьбу.

Так они и молчали какое-то время, пока Чэн Фэнтай вдруг не открыл глаза и не взглянул Шан Сижую в лицо:

– И ты даже не спросишь меня, правда ли я стал изменником?

Шан Сижуй ответил не раздумывая:

– Чтобы ты правда стал изменником? Ты не смог бы.

Чэн Фэнтай спросил вновь:

– А если я и в самом деле предал родину, что ты сказал бы?

Шан Сижуй ответил:

– А что тут скажешь? Я переломил бы твои собачьи ноги да посадил бы под замок, посмотрели бы тогда, как у тебя получится пакостничать.

Чэн Фэнтай сказал:

– Значит, поступил бы не так, как вы поете в своих пьесах, – отношения со мной не разорвал бы, а всего лишь запер бы?

Шан Сижуй возразил недоуменно:

– Ну как всего лишь? Я ведь еще ноги тебе переломаю.

Наконец-то Чэн Фэнтай рассмеялся. Ужинать они не стали, проболтали полночи, прежде чем уснуть. Под утро Чэн Фэнтай заворочался во сне, стал в бреду звать Чача-эр, отчего Шан Сижуй проснулся. Протянув руку, он обнаружил, что рубашка Чэн Фэнтая вся насквозь промокла от пота, а лоб его пылал. Страданиями тот довел себя до болезни. Превозмогая дремоту, Шан Сижуй поднялся с кровати и, пыхтя от напряжения, принялся стаскивать с Чэн Фэнтая мокрую одежду. Тот не сопротивлялся, только все просил воды с закрытыми глазами, Шан Сижуй напоил его и укутал в толстое одеяло.

Проспали они так недолго, не успело еще рассвести, как Лао Гэ постучал в окно:

– Второй господин! Второй господин!

У Чэн Фэнтая все тело ломило так, словно он провалился в высохший колодец, его сковал холод, он что-то невнятно пробормотал в ответ. Лао Гэ заговорил на шанхайском диалекте:

– Звонили японцы, в прибывающем поезде едет несколько девушек, глазами и волосами похожи на третью барышню. Просят прийти вас посмотреть! – Не дождавшись ответа, он позвал снова: – Второй господин!

Чэн Фэнтай не в силах был даже открыть глаз:

– Понял.

Голос его охрип, он едва выговорил эти слова. С огромным трудом он поднялся, оделся и умыл лицо. Шан Сижуй, прикрыв глаза ладонью от электрического света, жалобно пробормотал:

– Ты куда собрался? У тебя ведь жар! Ложись обратно и не шевелись!

Чэн Фэнтай откашлялся и проговорил:

– Как бы это не оказались новости о Чача-эр, я должен пойти.

Шан Сижуй хоть и проснулся, но в ушах у него все еще не прояснилось. От потревоженного сна гудело в голове, он никак не мог собраться с мыслями, но все же встал с кровати и принялся одеваться вслед за Чэн Фэнтаем. Тот изумился:

– Ты спишь себе и спи, зачем вставать? Без тебя обойдусь!

Он дернул его за руку, повторил сказанное еще несколько раз, но Шан Сижуй ничего не слышал и внимания на него не обращал. За кулисами он привык облачаться в костюм и гримироваться с армейской четкостью, движения его были стремительны и решительны, так что через минуту он был уже готов и теперь требовательно обратился к Чэн Фэнтаю:

– Идем же! Поспеши! Или ты передумал?

Чэн Фэнтай попытался было силой вернуть его в кровать, и Шан Сижуй, не выдержав, прорычал:

– Хватит своевольничать! Если собрался идти, так иди! А я тебя защищу!

Больше Чэн Фэнтай ничего не пытался предпринять.

Когда они приехали к вокзалу, по беспросветно темному небу уже разливалась синева, утренний ветер дул им в лицо, забирался за воротник, так что холод пронзал их до костей. Чэн Фэнтай невольно поежился. На Шан Сижуе была лишь тонкая рубаха, и рукой он обхватил Чэн Фэнтая за плечо, тело актера пылало, и Чэн Фэнтая, почувствовавшего тепло, вновь пробил озноб. На перроне его уже поджидал представитель японской стороны с противно поскрипывающей кожаной папкой под мышкой, они, должно быть, давно друг друга знали, но, поскольку говорили на разных языках, им не было нужды заводить беседу, поэтому ограничились кивками в знак приветствия.

Поезд медленно подошел к платформе, и Шан Сижуй почувствовал, как напрягся в его объятиях Чэн Фэнтай, задышал глубже – он явно волновался. Двери открылись, и из поезда вышел офицер в сопровождении четырех солдат, они ловко распахнули двери железного товарного вагона и криками и тычками выгнали на перрон группку девочек лет десяти. Девочки в лохмотьях выглядели неряшливо и до боли походили на беженок. Прижимаясь друг к другу, они тряслись от холода и заливались слезами. Чтобы Чэн Фэнтай мог разглядеть их лица, солдаты распихали тесно прижавшихся друг к дружке девочек и выстроили в ряд, а затем заставили поднять головы, отчего те зарыдали и завизжали еще отчаяннее. Чэн Фэнтаю хватило одного взгляда, чтобы понять, что его Чача-эр здесь нет, но примириться с реальностью он не желал, ему во что бы то ни стало нужно было заглянуть в лицо каждой. Наконец он покачал головой. Японский офицер что-то ему сказал, и Чэн Фэнтай снова кивнул, тогда офицер достал из-под мышки какую-то бумагу, дал в ней расписаться, а затем махнул рукой и отдал приказ на японском. Солдаты злыми овчарками окружили девочек, намереваясь загнать их обратно в товарный вагон. Будто догадавшись, какая участь их ждет, девочки зарыдали еще пронзительнее, вцепились в перрон, отказываясь идти, и тогда солдаты принялись хватать их силой.

Разве мог Шан Сижуй остаться в стороне? Оттеснив Чэн Фэнтая в сторону, он бесстрашно выступил вперед и разразился бранью:

– Вы куда их собрались везти, а? А ну отпустили! Отпустили сейчас же, слышите или нет?

Он оглох, Чэн Фэнтай охрип, и их голоса потонули в детском плаче. Чэн Фэнтай не в состоянии был удержать Шан Сижуя силой, он как раз в волнении прищелкнул языком, когда одна из девочек постарше, увидев проблеск надежды, вырвалась из толпы, бросилась на колени перед Шан Сижуем и обхватила его за ногу:

– Старший брат, спасите нас! Китаец, спасите китайцев! Японцы собираются сделать из нас проституток! А мы ведь девушки из хороших семей! Старший брат, спасите нас!

Шан Сижуй не знал, что она говорит, но и неважно, не бывать такому, чтобы у него на глазах обижали слабых! Он затащил девочку себе за спину, махнул рукой другим, и те мигом сгрудились вокруг него.

Шан Сижуй уставился на японских солдат, принял боевую стойку и слегка наклонил голову:

– Чэн Фэнтай! Есть у тебя стоящие мысли на этот счет?

Чэн Фэнтай закашлялся и потянул его за руку:

– Не устраивай тут! Подойди, я кое-что тебе скажу.

Но Шан Сижуй не услышал, его внимание было направлено на японских солдат, он не подумал, что самое лучшее кунг-фу навряд ли выиграет у пули. Солдаты на него даже не взглянули, а продолжили тащить девочек, пытаясь оторвать их друг от друга. Шан Сижуй вовсе не притворялся, он стремительно выбросил кулак и ударил одного из солдат, прочие немедленно вскинули винтовки. Чэн Фэнтай в ярости выкрикнул:

– Опустите оружие! – А затем с каменным лицом силой притянул Шан Сижуя к себе: – Сказал же тебе, не лезь! Мешаешь только со своей глухотой! Скорее возвращаемся домой!

Шан Сижуй толкнул его в ответ:

– С дороги!

У Чэн Фэнтая желудок сводило от голода, его бросало то в холод, то в жар, разве мог он устоять перед ударом Шан Сижуя? Он тут же рухнул, головой ударившись о землю.