Поскольку Цао Гуйсю обещал показать хорошее представление, они не стали возвращаться в поселок на ужин, а остались в лагере, где накрыли столы для всех под открытым небом. В котле на большом огне тушили таро с ослятиной, и аромат разносился на десять ли вокруг. Чэн Фэнтай всегда ел мало, но зато слыл гурманом, но в походах не привередничал и ел скромнее обычного. Однако сейчас, стоило ему учуять аромат тушеного мяса, аппетит у него разыгрался. Раз уж они с Цао Гуйсю замыслили большое дело – все равно что души друг другу раскрыли, так ни к чему было церемонничать. Взяв с собой Лао Гэ и двоих работников, он сел за стол.

Вдалеке он приметил Цао Гуйсю со свирепым выражением на лице, он ругался на ходу. Рядом с ним, не отставая, семенил человек средних лет в очках – он напоминал школьного учителя и с таким же упрямым видом пререкался с Цао Гуйсю. Они подошли ближе, и стало слышно, о чем спор. Цао Гуйсю говорил:

– Поменьше болтай мне тут о великих принципах! А японцы в Нанкине вспоминали о конвенциях? Много они о них думали, когда взрывали химические бомбы? Всего-то несколько японских солдат, большое дело! Прирезать, выбросить тела – и концы в воду! Чего ты привязался ко мне? Правила только для меня одного, Цао Гуйсю, написаны?

Мужчина средних лет возразил:

– Война не место для мести. Мы говорим о дисциплине. А тут командир ее не соблюдает! Какой это пример? Как прикажете мне воспитывать солдат?

Цао Гуйсю только отмахнулся:

– Как воспитывать – это твое дело. У меня сегодня гость. Хватит гримасничать!

У мужчины закончились слова для разговора с этим военщиной, не желающим прислушиваться к доводам здравого смысла, и, полный негодования, он развернулся и зашагал прочь. Цао Гуйсю злобно бросил ему в спину:

– А ну вернись, будем есть!

Мужчина кинул в ответ:

– Принимайте гостей, командир, а я пойду репетировать!

Цао Гуйсю пробормотал что-то себе под нос и, подавив гнев, сел за стол, вытянул шею и опрокинул рюмку. Чэн Фэнтай поинтересовался:

– Это кто?

Крайне раздраженный, Цао Гуйсю ответил:

– Мой родной папаша!

Так в один день Цао Гуйсю обрел вдруг еще одного отца.

Чэн Фэнтай с Цао Гуйсю ели и пили вдоволь, болтали о каких-то пустяках. Чуть поумерив гнев, Цао Гуйсю подозвал молоденького солдата:

– Возьми горшок с ослятиной и отнеси на стол Лао Ся, только следи, чтобы не раздавал кому попало!

По-видимому, «папаша» носил фамилию Ся, и Цао Гуйсю, как и полагается почтительному сыну, весьма им дорожил.

Затем разговор за столом зашел о битве при Усуне и Шанхае, и Цао Гуйсю принялся расспрашивать Чэн Фэнтая, как обстоят дела в городе после войны. Чэн Фэнтай с детства ездил вместе с отцом за границу, повидал немало мест, потом он переехал в Бэйпин, жизнь в котором, несмотря на холод, очень ему нравилась. Никогда он не испытывал особенной привязанности к Шанхаю. И все же, когда в город пришла беда, он понял, что значит выражение «ножом по сердцу резануть». Он рассказывал Цао Гуйсю:

– Взорвали электростанцию, много народу погибло, одна моя прядильная фабрика пострадала от бомбежки, другую забрали японцы. И я решил, что не отдам ее вот так, запросто, воспользовался связями и формально ввел японцев в состав акционеров. Кто бы мог подумать, что это сделает из меня коллаборациониста! – Чэн Фэнтай покачал головой и горько усмехнулся: – Вот не знаю теперь как быть!

Цао Гуйсю сказал:

– Нынешние времена принуждают человека выбирать: если не черное, так непременно белое, посередке пройтись немыслимо – общественное мнение беспощадно. В конце концов получишь по обеим щекам.

Этими словами он, казалось, не только поддел Чэн Фэнтая, но и укрепил его решимость действовать. Чэн Фэнтай промолчал, но тут в разговор вступил Лао Гэ:

– Старший молодой господин, клянусь вам, я, презренный слуга, не могу не требовать справедливости для второго господина, когда его несправедливо обижают! Во время боев в Шанхае наш второй господин с шурином Фанем стольким помогли деньгами. Я уж не говорю о том, что все, заработанное прежде на прядильной фабрике, они пустили на помощь людям, и двери своего дома он открыл для беженцев. Да какой хозяин коммерсант – он почтенный начальник, родитель народу, мало кто на такое способен!

Услышав это, Цао Гуйсю налил Чэн Фэнтаю вина и поднял рюмку:

– Младший дядюшка поистине человеколюбив, я пью за его честь.

Чэн Фэнтай, в свою очередь, рассказал ему о трюке с патронами, который использовала национально-освободительная армия в сражении при Усуне и Шанхае:

– Когда я был маленьким, то частенько ходил охотиться на гору Шэшань[105] с соседским дядюшкой. Был там один охотник, как выдавалась у него минутка отдыха, так он доставал два патрона и давай натирать их о кожу головы, чтобы медное напыление равномерно стерлось. Тогда при выстреле пули разрывались, стоило им попасть в кровь. Шансов выжить никаких. Он специально носил их при себе, стрелял ими в хищников да врагов. – Чэн Фэнтай усмехнулся: – Я всегда считал это бесславной уловкой из цзянху, вот уж не думал, что во время боев в Шанхае нашим солдатам она так придется по душе.

Цао Гуйсю проговорил:

– Да где ж во время боя взять время, чтобы натирать патроны о голову.

– Можно потереть их пару раз о подошву, эффект будет тот же. Правда, стрелять ими столь же метко, как обычными, не выйдет, но для ближнего боя сгодятся.

Цао Гуйсю немедленно отложил палочки и приказал солдатам тут же испытать новый метод – результаты оказались поистине впечатляющими. Лао Ся, заслышав вдалеке выстрелы, решил было, что Цао Гуйсю вновь устроил самосуд в обход правил, и, вытерев рот, что было мочи помчался смотреть, что творится. Ничего он, к своему удивлению, не обнаружил, зато Цао Гуйсю уставился на него:

– Наелся ослятины?

Лао Ся поправил очки и ответил:

– К представлению все готово, прошу командира с гостями занять свои места.

Сцена представляла собой земляную насыпь с наброшенным на нее брезентом, наверху повесили несколько лампочек, ну а о костюмах с гримом и говорить нечего – такими простыми и грубыми они были. Впрочем, и на сцене, и в зрительном зале все кипело от предвкушения. Чэн Фэнтай и Цао Гуйсю сели в первом ряду, за ними толпились новобранцы, заняв площадь в пару му. Они выросли в деревнях, и редко когда им выпадала возможность посмотреть спектакль, так что сегодня у них все равно что праздник. Но оттого, что рядом с ними сидело высокое начальство, никто не осмеливался слишком уж шуметь, и радостное возбуждение клокотало, точно пар в закрытом котле, время от времени вырываясь наружу с гулким жужжанием. Это напомнило Чэн Фэнтаю атмосферу спектаклей Шан Сижуя: после того как тот оглох, в зале царило такое же сдержанное воодушевление.

Лао Ся забрался на сцену, прочистил горло и, приблизившись к микрофону, спросил:

– Знаете вы, что мы все собрались делать здесь сегодня?

В зале все, как один, ответили:

– Смотреть спектакль!

Лао Ся взмахнул руками, усмиряя накатывающий волнами гул голосов, и на лице его проступило едва ли не отеческое выражение.

– Вы правы лишь отчасти. Спектакль мы и в самом деле посмотрим, но цель наша не только посмотреть. От нас требуется понять его смысл, научиться чему-то. Я знаю, вы оставили родные края и прибыли прямиком в часть, все для вас в новинку. Кто-то из вас не знает грамоты, кто-то даже на гоюе не говорит[106], здесь собрались диалекты со всех уголков страны. Это создает большие трудности для жизни в армии, но всему мы можем постепенно научиться…

Чэн Фэнтай спросил Цао Гуйсю:

– Этот Лао Ся, он, случайно, не учителем был в прошлом?

Цао Гуйсю покосился на него:

– Неужели разглядел?

Чэн Фэнтай подумал про себя: «Так это же черным по белому у него на лице написано» – и задал еще вопрос:

– Где ты его отыскал? Для чего тебе в отряде такой человек?

Цао Гуйсю усмехнулся:

– Командующий Цао променял снаряжение на целый батальон, чтобы преподнести жене драгоценности, я же, чтобы вытащить его из тюрьмы, потратил столько, что хватило бы на восемь бриллиантовых колец! – Чэн Фэнтай изумился, а Цао Гуйсю продолжил: – Не смотри на этого сюцая[107] свысока, если его энергию направить в нужное русло, он заменит кавалерийский полк.

Чэн Фэнтай спросил:

– Это как же?

Цао Гуйсю указал на сцену, по всей видимости, там крылись все ответы.

Спектакль на сцене уже начался, молоденький солдат, исполняющий роль конферансье, вышел на сцену и, держась за живот, во весь голос объявил:

– Просим зрителей насладиться новой пьесой «Третий ребенок из рода Ся»! История эта произошла в одной деревне в Цзяннани…

Содержание пьесы было типичным для того времени, рассказывала она о трех сыновьях крестьянской семьи. Старшего призвали в армию главнокомандующего Ли, где тот погиб на Гражданской войне. Затем пришел неурожайный год, и второй сын Ся отправился на заработки в город, чтобы прокормить младших брата с сестрой и мать, но там он попал в лапы капиталисту Чжану, днями и ночами средний сын только и знал, что работал, от изнеможения заболел туберкулезом и умер от кровохарканья. Все, причитающееся ему, алчный хозяин Чжан забрал себе, а младшая сестра, умирая с голоду, отправилась выкапывать дикие травы и скончалась, отравившись ими. Костюмы, реквизит, актерская игра и реплики не представляли особой художественной ценности, но говорили актеры на языке, понятном народу, и это грубоватое, шумное зрелище попало солдатам в самое сердце. Они тут же принялись горячо обсуждать происходящее на сцене, а самые впечатлительные прослезились, ведь невзгоды, приключившиеся с братьями Ся, были им хорошо знакомы: о каких-то они слышали от соседей, что-то видели своими глазами, а некоторые происходили и с ними. Ни Чэн Фэнтай, ни Цао Гуйсю никак не могли проникнуться разворачивающимся действием.

В антракте Лао Ся вновь поднялся на сцену.

– Ох, буду говорить с вами начистоту – старший Ся и Ся Второй – два моих старших брата. – На глазах у Лао Ся невольно выступили слезы.

Сидевшие у сцены солдаты зашумели:

– Так ты отыскал потом главнокомандующего Ли с хозяином Чжаном, чтобы отомстить за братьев?

Лао Ся ответил:

– Ну как же не отыскать! Я был тогда молод. Приехал в город, нашел того самого хозяина Чжана и поколотил его посреди улицы как следует. Но у хозяина Чжана и деньги, и власть – упек он меня в тюрьму…

Солдаты уже вскинули кулаки и засучили рукава, собравшись расправиться с негодяем вместо Лао Ся. Чэн Фэнтай подумал, что история об избиении хозяина Чжана посреди улицы навряд ли была правдивой, но что бедняк в борьбе с богачом останется в дураках, ошибки нет. Лао Ся продолжал:

– Успокойтесь все, успокойтесь! Я понимаю, что вами движет чувство справедливости, только бедняк способен на сочувствие к другому бедняку! Но вот в чем загвоздка: убьешь хозяина Чжана, возникнут хозяева Чэнь да Ван; избавишься от главнокомандующего Ли, объявятся командующие У да Чжэн. Мир наш кишит милитаристами и капиталистами, только сокрушив классовую систему, мы избавим простой народ от страданий!

Эти рассуждения о сокрушении классовой системы Чэн Фэнтай уже слышал от Чача-эр, они-то и стали предзнаменованием их будущих разногласий. Вдруг ему стало совсем невесело, обратившись к Цао Гуйсю, он проговорил:

– Если уж мы заговорили о капиталистах, то и я один из них. Получается, и меня надобно сокрушить?

Цао Гуйсю спал с лица, семья-то его как раз сколотила состояние на службе в армии, бывало и такое, что они насильно забирали парней к себе в войско, так что он подозвал адъютанта и отдал ему приказ:

– Передай Лао Ся, чтобы говорил по делу! Хватить нападать на своих же!

Адъютант отправился на сцену с приказом. Лао Ся выслушал его, склонив голову набок, обернулся к зрителям и заговорил уже по-другому:

– Разумеется, дела следует решать в порядке их срочности и важности, сейчас наш главный враг – японцы. Мы должны образовать единый антияпонский национальный фронт[108], объединить наши силы. Пусть даже милитаристы с капиталистами встанут на нашу сторону.

Чэн Фэнтай все прекрасно понял: значит, сперва они с ним объединятся, а потом его же и уничтожат. Как подумаешь об этом, аж тошно становится. Хорошо, что на сцене начался следующий акт, и Чэн Фэнтай хоть ненадолго отвлекся от своих подозрений. Дальнейшие перипетии сюжета впечатляли не в пример больше двух предыдущих сцен: главный герой, третий сын семьи Ся, или Ся Лаосань, так и не сумел отомстить за братьев и угодил в тюрьму по сфабрикованному делу. За решеткой, где он провел полгода, Ся Лаосань познакомился с мудрецом, чьи мысли занимала новая идеология, и ему посчастливилось постигнуть истинное знание. Встреча мудреца и Ся Лаосаня была подобна прикосновению небожителя к неотесанному камню, с того момента в Ся Лаосяне пробудилась страсть к учебе. Под влиянием мудрого наставника после освобождения он бросает все силу на учебу и воспитание окружающих, пока японцы не вторглись в Китай и его наставник не сгинул в пламени войны. Рискуя жизнью, Ся Лаосань вызволяет тело наставника и хоронит его со всеми почестями. А затем, оставив семью и учебу, отбрасывает в сторону кисть и берется за оружие, полностью посвятив себя войне против агрессора. Персонажи пьесы были яркими и запоминающимися, а сюжет столь закрученным, что в ней даже прослеживалось что-то из истории мести графа Монте-Кристо. Можно сказать, это был лучший из всех драматических спектаклей, что Чэн Фэнтай когда-либо видел, он увлек его настолько, что он позабыл уже о затаенной угрозе собственного уничтожения и оживленно обсуждал с Цао Гуйсю увиденное.

Цао Гуйсю самодовольно заявил, что пьесу Лао Ся написал в одиночку, и Чэн Фэнтай с улыбкой заметил:

– Мог в большом городе стать драматургом.

Цао Гуйсю с ним не согласился:

– И какую пользу принесут его пьесы там? Здесь, у меня, он проявит себя в полной мере!

Похоже, Лао Ся пользовался среди солдат большим авторитетом и отвечал за идеологическую часть. Впрочем, за его талантом Чэн Фэнтай разглядел кое-что еще: речи Лао Ся вел чрезвычайно подозрительные, сам Чэн Фэнтай уже имел дело с «той стороной», и «тамошние» манеры были ему хорошо знакомы. Замешкавшись на мгновение, он прошептал:

– Хочу кое-что сказать… Если ошибаюсь, вы уж, старший молодой господин, меня не ругайте.

Цао Гуйсю кивнул:

– Прошу вас, младший дядюшка, говорите.

Чэн Фэнтай решился:

– Этот Лао Ся, кажется, слегка… – он цокнул и усмехнулся несколько отстраненно, – попал под влияние большевистских идей!

Цао Гуйсю как будто даже гордился тем, что статус Лао Ся раскрыли, он улыбнулся такой самодовольной улыбкой, что у Чэн Фэнтая волосы дыбом встали. То, что Цао Гуйсю ослушался отца и принял участие в японском сопротивлении, – большое дело, но если его заподозрят в связях с коммунистами, оно примет совершенно другой оборот. Чэн Фэнтай даже заерзал от беспокойства, и Цао Гуйсю схватил его крепко за руку:

– Младший дядюшка, не беспокойтесь! Я лишь воспользуюсь его запалом, но пропаганды в войсках не допущу. – И добавил с улыбкой: – Не так давно я просмотрел немало их книг, что до дисциплины и боевого духа, нам до них еще далеко, учиться и учиться! Мы страдать не хотим, духу нам не хватает, вот и воевать не умеем. Они же стойко переносят лишения!

Цао Гуйсю не стал вдаваться в детали, отчего национально-освободительная армия уступает коммунистам в вопросах боевого духа, он лишь грубо скопировал их способы морального воздействия на солдат. Кто знает, окажется ли этот шаг разумным, но в краткосрочной перспективе результаты он показал прекрасные. Чэн Фэнтай, хоть и не был работником просвещения, равно как и военным специалистом, все же настойчиво попросил Цао Гуйсю соблюдать осторожность и больше и говорить ничего не стал. После спектакля Чэн Фэнтай со своими людьми отправился в городок отдохнуть, а следующим утром, когда он собрался уезжать, Цао Гуйсю решил составить ему компанию за завтраком. Вместе с ним пришел и Лао Ся, испытав знания Лаюэ Хуна, он, положив обе руки на плечи юного актера, подтолкнул того к Цао Гуйсю и сказал одобрительно:

– Командир, это многообещающий талант! И десять иероглифов выучить за вечер ох как непросто, он же смог запомнить больше тридцати! Если в качестве адъютанта он вам не подойдет, отошлите его ко мне, я как раз в поиске помощника. Такой сообразительный одаренный ребенок уже за месяц выучится всему, что необходимо, и сможет приступить к работе!

Цао Гуйсю лишь отмахнулся от него палочками:

– Поменьше зарься на мое! Разве у солдата мозги как у свиней? Тебе подавай только моих людей?

Услышав это, Чэн Фэнтай понял, что судьба Лаюэ Хуна теперь в надежных руках. И в самом деле, Цао Гуйсю обернулся и сказал:

– Имя твое, Лаюэ Хун, звучит как-то развратно. Как тебя зовут по-настоящему?

Лаюэ Хун лишь покачал головой: рожденный в бедной семье, с детства от слышал в свою сторону лишь «котенок» да «щенок», и фамилию свою уже позабыл.

– Фамилию возьмешь мою. – Цао Гуйсю отломил кусочек маньтоу и проговорил с набитым ртом: – Раз ты вышел из двора Шан-лаобаня, а сейчас у нас четвертый месяц, будем звать тебя Цао Сымэй[109].

Не дожидаясь подсказки, Цао Сымэй радостно кивнул.

После завтрака, когда еще только светало, Цао Гуйсю лично проводил Чэн Фэнтая за пределы городка, по дороге у них нашлось время еще раз обговорить подробности будущего великого дела. Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Говорил, что не хочу уезжать за границу, но когда все закончится, так или иначе придется.

Цао Гуйсю ответил:

– Это еще неизвестно. Если командующий Цао однажды предаст родину, японцы пожалуют тебе звание поставщика императорского двора.

Чэн Фэнтай воскликнул:

– Пощади меня! Если наступит такой день, мне тем более надо будет бежать!

Цао Гуйсю помолчал немного, затем по-дружески положил руку Чэн Фэнтаю на плечо:

– Не имеет значения, увенчается наше дело успехом или провалится, неприятностей на младшего дядюшку я не навлеку.

Слова эти Чэн Фэнтай хоть и принял во внимание, но нисколько им не поверил. Он сел в машину, собрался уже отправиться в дорогу и тут заметил, что Цао Сымэй не только не собирается отблагодарить его за участие и попрощаться, но, напротив, стоит позади Цао Гуйсю с таким видом, точно знать его не знает, – за одну ночь он вжился в роль адъютанта. Что за бесчувственный, неблагодарный мальчишка! Изначально Чэн Фэнтай не собирался ни о чем с ним разговаривать, но, увидев такое отношение, нарочно его окликнул, чтобы подколоть:

– Эй, актерчик! Неужто ты в труппе «Шуйюнь» правда не выучил иероглифов? А кто же тогда обычно читал Шан-лаобаню газеты за кулисами?

Цао Сымэй вспыхнул и бросил смятенный взгляд назад, боясь, как бы Цао Гуйсю их не услышал. Чэн Фэнтай больше ничего не сказал, а холодно усмехнулся и приказал Лао Гэ трогаться.

Автомобиль выехал за город, все шло благополучно, за исключением лишь одного: работники перешептывались и поглядывали украдкой на Чэн Фэнтая, точно обсуждали какие-то щекотливые темы. Чэн Фэнтай отдыхал, смежив веки, с величественным и непоколебимым видом он обратился к ним:

– Коли есть что сказать, так говорите, что вы ходите вокруг да около.

– Второй господин, быть может, мы и обознались, вы уж не принимайте за правду, – заговорил нерешительно один из работников, – в лагере старшего молодого господина Цао мы заметили нескольких солдат, очень похожих на разбойников, что ограбили нас тогда.

Чэн Фэнтай резко распахнул глаза:

– Внимательно рассмотрели их?

Работник ответил:

– Те солдаты, заметив нас, опустили головы и скрылись, больше мы их не видели.

Чэн Фэнтай велел Лао Гэ остановиться. Если поразмыслить, Цао Гуйсю не составило бы труда выяснить, в какое время и какими путями Чэн Фэнтай перевозит товар, ну а подстроить затем нападение, воспользовавшись чужими руками, и того проще. Неудивительно, что в прошлом Цао Гуйсю вел себя с ним резко и прямо, зато после свадьбы третьей барышни Цао отношение его разительно переменилось, на бракосочетании он даже встал навытяжку да честь ему отдал, как полагается! Да разве Цао Гуйсю ему, Чэн Фэнтаю, честь отдавал? Нет, привечал он его деньги! При одной мысли об этом Чэн Фэнтай зубами заскрежетал от ярости, но злился он не из-за потерянных денег, а потому, что Цао Гуйсю, замыслив поживиться за его счет, отнял людские жизни, убил самых лучших его работников. Однако это дело прошлых лет, сейчас они стали союзниками. Поворачивать назад, чтобы свести счеты, – только искать неприятностей, никакого смысла в этом нет. Он приказал Лао Гэ ехать дальше, а работникам будто между делом сказал:

– Я знал об этом. Отряд, похитивший у нас товар, старший молодой господин принял к себе в прошлом году.

Работники приняли его слова за чистую монету и больше допытываться не стали. Притихнув, Чэн Фэнтай размышлял, охваченный праведным гневом: с самого начала он понял, что Цао Сымэй – человек, далекий от скромности, боялся еще, что тот доставит Цао Гуйсю неприятности. И напрасно, эти двое – один с камнем вместо сердца, другой с руками по локоть в крови – друг друга стоили! Кто кого укусит, тот и станет заступником народа!

Голова Чэн Фэнтая по дороге домой была забита тяжелыми думами, однако и Шан Сижую в Бэйпине пришлось столкнуться с непростым делом. Шан Луншэн позвал брата к себе домой, за чашкой чая они сидели вдвоем. За окном накрапывал мелкий дождик, а из спальни доносилось покашливание мужчины и женский шепот. Шан Сижуй наблюдал за каплями дождя и долго-долго молчал, то ли и в самом деле не слыша посторонних голосов, то ли притворяясь глухим. Сыси-эр все же окончательно рехнулся и скончался. Покуда он был жив, артистические круги не очень-то охотно ему помогали, тяготились его обществом – считали, что он сам виноват в своем нынешнем положении, да и угодить ему было невозможно. Когда же Сыси-эр умер, театральный мир вдруг вознамерился проводить его со всеми полагающимися почестями, устроить пышные похороны. Однако организацию похорон каждый скромно уступал другому, по большей части из-за денежного вопроса. Шан Луншэн предлагал следующее: чтобы труппа «Шуйюнь» сама вызвалась проводить Сыси-эра. Шан Сижуй ничего на это не ответил – он ничем не хотел заниматься. После всего, что сделал ему Сыси-эр, протянутая тому в трудную минуту маньтоу уже считалась проявлением высшей степени человеколюбия, большего между ними быть не могло.

Шан Луншэн сказал:

– Я знаю, что за человек был Сыси-эр, все те годы, что ты провел в Бэйпине, он всячески изводил тебя.

Шан Сижуй шмыгнул носом и разговор поддерживать не стал. Шан Луншэн продолжил:

– Но это не ради него, а ради меня.

Шан Сижуй обернулся и недоуменно взглянул на Шан Луншэна. Тот сидел, широко расставив ноги, ладонями опираясь о колени, с величественным, едва ли не внушающим трепет видом. Тут кто-то откинул бамбуковую штору, заслоняющую вход в спальню, и оттуда вышла накрашенная по последней моде красавица, в руках она держала медный тазик для умывания. Слегка кивнув Шан Сижую, она, не обращая внимания на дождь, выплеснула грязную воду под корни сливового дерева. Зоркий Шан Сижуй заметил, что вода в тазу была кроваво-красного цвета. Когда женщина возвращалась со двора, он не удержался и бросил на нее осторожный взгляд. Обстоятельства нынешнего визита Шан Луншэна в Бэйпин сразу показались ему странными, словно старший брат приехал в город с каким-то тайным заданием: труппу семьи Шан он бросил в Тяньцзине, сам заявил, будто приехал к брату на гастроли, но на сцене показывался редко, а с Шан Сижуем почти не встречался. Жил он в пустом доме в хутуне Наньлогу, выложив за него внушительную сумму. Давно уже Шан Сижуй слышал доносящийся из комнат женский голос. Наверняка принадлежал он красавице, что показалась ему сегодня. А теперь в спальне скрывался еще и раненый. Шан Сижуй был знаком с суровым уличным миром цзянху и знал, что долго скрывать гостя у брата не получится.

Впрочем, Шан Луншэн и не собирался никого прятать от Шан Сижуя, а напротив, заговорил прямо:

– Есть у меня друг, провинившийся перед японцами, я прячу его здесь. Хочу воспользоваться похоронами Сыси-эра и вывести его в толпе из города.

По всему «грушевом саду» давно уже разнеслась слава о благородной, рыцарской душе Шан Луншэна, готового рискнуть всем ради друзей. Этот случай вовсе не первый. Шан Сижуй не собирался отклоняться от семейных традиций, молча поразмыслив, он сказал наконец:

– Сперва мне нужно его увидеть.

Человек в спальне услышал и, не дожидаясь просьбы, сам приказал молоденькой красавице откинуть бамбуковую штору, чтобы почтительно приветствовать Шан Сижуя. Тот откинул полы халата и прошел внутрь. На кровати полулежал изнуренный болезнью мужчина, он сложил руки в малом поклоне и слабо усмехнулся:

– Сударь Шан, как давно мы с вами не виделись.

Голос показался Шан Сижую знакомым, он молча поклонился в ответ. Столько людей сплошной вереницей прошло мимо него, так что фамилию этого человека он не вспомнил. Из-за болезни в худом лице гостя не было ни кровинки, голос его звучал глухо, и даже те, кому он хорошо знаком, сейчас его вряд ли бы узнали. И все же чувствовались в нем интеллигентность, какой-то чиновничий дух – он оставался спокоен и невозмутим, будто всегда и на все у него имелся план. Шан Сижуй хоть и не помнил этого лица, но с таким типом людей был прекрасно знаком, вокруг него всегда собиралось множество ученых и состоящих на службе у государства людей.

Шан Луншэн не стал объяснять, что это за человек, сказал только:

– Я велел ему притвориться двоюродным племянником Сыси-эра, о похоронах не беспокойся, мы все возьмем на себя. От труппы «Шуйюнь» нам потребуется лишь имя. Мы с ним отправимся за гробом, когда тот понесут в родные места.

Шан Сижуй никогда не принимал повседневные заботы близко к сердцу, ну а после того, как оглох, стал еще отрешеннее от мира. Хотя в замысле этом имелось немало сомнительных мест, он не захотел разбираться, поэтому кивнул и сказал:

– Старший брат продумал все прекрасно, я дам столько денег и людей, сколько потребуется.

Перед их уходом человек на кровати еще раз выразил ему самую искреннюю благодарность, однако Шан Сижуй так его и не вспомнил.

Желание труппы «Шуйюнь» устроить похороны Сыси-эра вызвало новую волну пересудов, говорили, что отношения у Шан Сижуя с покойным были плохими, а сейчас он пытается поживиться за счет посмертной славы Сыси-эра, притвориться скорбящим и преданным товарищем по «грушевому саду». Якобы Шан Сижуй слишком уж хотел выслужиться. При желании Шан Сижуй мог с легкостью заткнуть рты клеветникам, достаточно только дать им немного денег да проявить особую учтивость. Шан Сижуй давал в долг неисчислимые суммы денег, никогда не задирал нос, но в этот раз он проявил невиданное упрямство: ни за что не хотел, чтобы сплетники поживились за его счет, а притворяться, что они его лучшие друзья, и вовсе выше его сил. День погребения Сыси-эра выдался погожим, его фальшивый двоюродный племянник в траурных одеждах и белой шапке, истощенный после ранения, передвигался при помощи Шан Луншэна и в своем страдании был совершенно естественен. На лице Шан Сижуя застыла маска, он молча следовал за ними и выглядел так, точно взаправду потерял родного человека. Никто не решался подойти к нему и заговорить, одна лишь семья Цзян пылала праведным гневом. Вообще-то ее представители и не собирались устраивать похороны Сыси-эра, но когда труппа «Шуйюнь» вызвалась вперед их, наплевав на порядок старшинства, старик Цзян почувствовал неудовольствие, и оно требовало выхода. Высунув из паланкина голову, он громко позвал Шан Сижуя, отчаянно ища повод, к чему бы придраться. Ню Байвэнь шагнул вперед, готовый ко всему:

– Если господину что-то нужно, говорите мне.

Старик Цзян отмахнулся от него:

– Значит, меня ты решил оставить совсем без внимания, правильно я понимаю?

Шан Сижуй его услышал, но продолжил молча идти. Старший господин Цзян не выдержал и в раздражении подошел ближе, толкнув его в плечо:

– Шан-лаобань, откуда в вас столько гонору! Совсем старших не замечаете!

Шан Сижуй обернулся к нему и указал на уши, затем помахал рукой:

– Старший господин, вы меня браните за дело, я ведь глухой!

Как и все глухие, он говорил особенно громко и немедленно обратил на себя косые взгляды окружающих. Все единогласно решили, что старший господин Цзян – человек мелочный, раз при всех осмелился упрекать Шан Сижуя. Старший господин Цзян вспыхнул от смущения, застыл на месте, а Шан Сижуй уже вырвался вперед и зашагал дальше. Ян Баоли и прочие молодые актеры, проходя мимо него, тихонько захихикали.

– С глухим ругаться да немого колотить – все равно что со старухи трусы срывать!

В такой обстановке старшему господину Цзяну стало неловко пререкаться с молодежью при всех, оставалось лишь беспомощно таращить глаза от злости.

Похоронная процессия подошла к городским воротам, там по-прежнему стояли на страже японские солдаты. Ню Байвэнь пошел вперед договариваться, японцам неприятно было смотреть на печальные лица скорбящих, навевающие мрачные мысли. Формально все проверив, они собрались уже выпустить процессию за город, как вдруг несколько овчарок, которых солдаты держали на поводке, яростно обнюхали гроб и неожиданно для всех залились бешеным лаем, остервенело прыгая на месте. Японцев это насторожило, они стукнули прикладом по крышке гроба и потребовали ее снять для проверки. Переводчик сообщил требование, и весь «грушевый сад» взорвался, подобно кипящему котлу. Издевательства и притеснения над простым народом перешли все границы, не хватало только обесчестить жену на глазах у мужа да могилы осквернить. И вот сегодня в городских стенах Бэйпина при всех собираются вскрыть гроб одного из питомцев «грушевого сада».

Шан Луншэн прижал крышку гроба Сыси-эра, меча свирепые взгляды. Он повернулся к японским солдатам:

– Кто посмеет надругаться над гробом?

Вторя его словам, вперед шагнули несколько высоких актеров – исполнителей амплуа ушэнов, полы халатов они подоткнули за пояса и на всех глядели хищно, будто тигры, готовые в любой миг броситься в бой. Насколько хорошо они владели боевыми искусствами, судить было трудно, но вот навести страху одним своим видом актеры умели. Пылающих яростью взоров да устрашающих поз хватило, чтобы японцы заволновались. Солдаты что-то закричали, с лязгом кинулись перезаряжать винтовки, а овчарки, почуяв покровительство хозяев, запрыгали пуще прежнего, да еще Чу Цюнхуа облаяли, едва на него не бросившись. Чу Цюнхуа издал крик ужаса и нырнул за спину Шан Сижуя, однако тот не собирался прятаться. Он медленно опустил голову и взглянул на пса, взор его источал леденящий душу ужас, и пес, жалобно заскулив, прижался к земле и затих.

Фальшивого племянника, казалось, нисколько не взволновала напряженная обстановка, напротив, он не отводил задумчивого взгляда от Шан Сижуя. Увидев, как тот усмирил пса, он даже улыбнулся, а затем подошел к Шан Луншэну и что-то шепнул ему на ухо. Шан Луншэн взглянул на брата, на лице его промелькнуло выражение жалости. Понукаемый чувством долга, он все же отозвал Шан Сижуя для личной беседы. От покорного вида Шан Сижуя, стоявшего перед ним с поникшей головой, у него защемило сердце. Как сложно с ним заговорить! С другими он был честен и справедлив, готов и нож между ребер ради них вонзить, так почему же к своему младшему брату Шан Луншэн явился, уподобившись нечистому духу, собравшемуся истребовать долг? Он долго молчал, не находя слов. Зато фальшивый племянник, вставший у него за спиной, быстро сориентировался и заговорил:

– Сударь Шан, вы непременно должны нам помочь. Если сегодня я не покину город, удобного случая может уже не представиться.

Шан Сижуй ответил:

– Я что-нибудь придумаю.

Лжеплемянник взглянул на гроб.

– Для меня вы, может, что-то и придумаете, но вот с этим будет посложнее.

Услышав это, Шан Сижуй резко обернулся к Шан Луншэну и спросил:

– В гробу не Сыси-эр?

Шан Луншэн ответил:

– Не только он.

Шан Сижуй уставился на него широко распахнутыми глазами, ожидая продолжения. Шан Луншэн с лжеплемянником переглянулись и наконец решились раскрыть карты:

– Внутри еше пенициллин с морфием и хинином.

Из-за длительного общения с Чэн Фэнтаем первое, что пришло на ум Шан Сижую: это контрабанда. Он слышал от Чэн Фэнтая, что сейчас на черном рынке пенициллин дороже золота и приносит больше прибыли, чем что либо еще. Но Шан Сижуй не мог поверить, что Шан Луншэн занялся такого рода торговлей, члены семьи Шан никогда не придавали особого значения деньгам, устраивать столько хлопот и рисковать жизнью ради наживы никто бы из них не стал.

Шан Луншэн заметил недоуменный вид брата и с необычайной серьезностью во взгляде проговорил:

– Эти лекарства надо доставить на фронт. Сань-эр, это…

У Шан Сижуя внутри все сжалось, в ушах засвистело, и слова Шан Луншэна потонули в этом свисте. Он повернулся, быстро подошел к городской стене, одной рукой уперся в нее, а другой зажал ухо и, наклонив голову, принялся хлопать по нему, словно пытался избавиться от несуществующей ушной пробки. От волнения и переживаний он места себе не находил, мысли его спутались, накатили паника и ужас: лучше бы Шан Луншэн в самом деле занялся контрабандой! Тогда бы он кинулся в ноги к своим бэйпинским друзьям, продал бы все, что имеет, но спас бы Шан Луншэну жизнь. Но если японцы обнаружат, что лекарства предназначались для фронта, не только Шан Луншэн поплатится за это, весь «грушевый сад» окажется замешан в преступлении. Глупый, бестолковый старший брат! Как можно ввязаться в такое дело втайне от него!

Издалека к ним спешил Ню Байвэнь, на голову которого свалились новые, непредвиденные хлопоты. Сложив ладони в умоляющем жесте, он обратился к братьям Шан:

– Господа, время вышло, надо что-то решать. Японцы требуют вскрыть гроб. Да что же это творится! Мы, актеры, хоть и маленькие люди, но как можно терпеть подобные бесчинства! Да над нами глумятся!

Даже Ню Байвэнь, который и мухи не обидит, не в силах был совладать с охватившей его ненавистью.

Шан Луншэн сказал:

– Возвращаемся в храм, оставим гроб там до погребения. Сами похороны обсудим позднее.

Объявил он это во всеуслышание, в голосе его сквозила решимость, и слова его дошли до каждого питомца «грушевого сада». Семья Цзян и прочие недолюбливающие Шан Сижуя актеры криво ухмылялись, злорадствуя: ничего-то эта труппа «Шуйюнь» не может, даже человека похоронить! Фальшивый племянник лишился прежнего спокойствия, нахмурился, собрался было возразить, но Шан Луншэн прервал его, сложив руки в извиняющемся жесте:

– Почтенный молодой господин, в скором времени мы непременно вернем гроб вашего дядюшки в родные края, но не сегодня, как сами видите. Нам нужно подумать о живых, вы уж нас поймите!

Он предпочел провалить дело, но не жертвовать Шан Сижуем вновь, тот и так хлебнул уже достаточно горя. При виде отчаянной решимости Шан Луншэна фальшивому племяннику оставалось лишь сдаться. Ню Байвэнь кивнул со вздохом:

– Что поделать, лучше уж стерпеть обиду и трусливо отступить, чем оскорбить дух покойного. Пойду скажу, что мы возвращаемся тем же путем.

Они собрались поговорить с товарищами по «грушевому саду», договориться с японскими солдатами, объясниться с зеваками, только не сообщили о своем решении Шан Сижую. Во-первых, они словно позабыли, что Шан Сижуй оглох и мог вообще не услышать, что сказал старший брат. Во-вторых, даже будучи в добром здравии, Шан Сижуй не очень-то любил совать нос в чужие дела, обсуждать с ним что-то, только время терять. И вот позабытый всеми Шан Сижуй вдруг выхватил воображаемый меч из ножен и подскочил:

– Не смейте вскрывать гроб! Никому не дозволяется к нему прикасаться! – Пробившись через толпу, он подскочил к переводчику прежде, чем его успели остановить, и заявил: – Я хочу видеть Кудзё Кадзиму!