После столь душераздирающей сцены, произошедшей утром, Чэн Фэнтай особенно нуждался во встрече с Шан Сижуем для успокоения души. На самом деле Шан Сижуй совершенно не владел искусством утешения, однако Чэн Фэнтаю достаточно было увидеть его да поговорить. Время было еще раннее, но оказалось, что Шан Сижуй уже ушел в театр, как сообщила мамушка Чжао, его вызвал телефонным звонком кто-то из труппы. Испугавшись, как бы не случилась беда, Чэн Фэнтай тут же приказал Лао Гэ ехать в труппу «Шуйюнь». Главный вход в театр еще не открыли, а у черного на страже стояли Дашэн и несколько молодых актеров. Увидев Чэн Фэнтая, они замялись, точно совесть их была нечиста, и попытались преградить ему путь, однако сегодня Чэн Фэнтай был не в том расположении духа, чтобы терпеть их выходки. Без лишних слов растолкав их, он зашел.

В гримерке с обидой на лице и полными слез глазами перед Шан Сижуем стоял Сюэ Чжичэн. Сам же Шан Сижуй сидел спиной к двери, весь такой невозмутимый, с прекрасными манерами, словно классный руководитель, читающий нотации ученику. Должно быть, сегодня слух его вновь ухудшился, раз он не услышал, как вошел Чэн Фэнтай. Сюэ Чжичэн мельком взглянул на Чэн Фэнтая, отвернулся и вытер слезы, но и этого жеста Шан Сижуй не заметил. Все его внимание было обращено к нефритовой шпильке с бабочкой, мягким тоном он выговаривал:

– Я не виню тебя, что ж поделать, если твое происхождение само по себе заслуживает жалости. Да и так называемый старший брат слишком уж грубо с тобой обошелся. Мы здесь считаем так: отцовский род должен беречь своих отпрысков. Где это видано, чтобы младшего брата оплеухами гнали на войну, на верную смерть? К тому же сызмальства тебя взял на воспитание дядя по материнской линии, ты уже не можешь считаться частью главной ветви рода.

Семья Кудзё принадлежала к могущественной японской аристократии, именно они призывали к войне с Китаем и всячески ее поддерживали. После начала военных действий все мужчины рода от мала до велика проявили безрассудную смелость. Вот только Сюэ Чжичэн не был готов умереть за родину. Стоило Кудзё одной ногой ступить на фронт, как он мигом сбежал в Жэхэ, в представительство японских переселенцев, где и перебивался кое-как. После Нового года Кудзё приостановил военные действия и послал за Сюэ Чжичэном своих людей. Те, наградив его тяжелыми пощечинами, под конвоем препроводили Сюэ Чжичэна в Бэйпин, в часть Сакаты, где объявили его дезертиром. Ну а если подобное повторится вновь, его ждет расстрел. Шан Сижуй помолчал, а затем с удвоенным рвением продолжил сталкивать Сюэ Чжичэна и его семью лбами:

– И еще, говоря по правде, занимаетесь вы вовсе не славной защитой родины, сколько вас погибнет в этой войне, все будет считаться воздаянием по делам. Ты же вырос на европейском хлебе, к чему тебе расплачиваться за грехи японцев? Милость воспитавшего дороже родной крови, подумай об этом на досуге.

Сюэ Чжичэн покачал головой:

– Не «вы», среди них нет меня, я не могу воевать! – Он сделал два шага, рухнул на стул и, схватившись за голову и задыхаясь от слез, выдавил: – Дядя, узнав о том, что я связался с японским фашистами, так разочаровался во мне, что намеревается разорвать все отношения. Тетя слегла от переживаний, я хочу вернуться во Францию, навестить ее.

Шан Сижуй смотрел сквозь него.

– Не надо больше слов, я правда ничего не слышу. Все, что я хотел сказать, уже сказал, а ты возвращайся! Вот что еще послушай: не так давно ты тайком пришел на спектакль, рыдал в зале чуть ли не в голос. У детей глаз зоркий, они это увидели и сказали мне, а я сразу признал Сюэ Чжичэна. Тебе стыдно смотреть мне в глаза, ну а я не видел смысла тебя приветствовать. Мы не то чтобы крепко дружили, так что впредь нам не стоит видеться.

Задыхаясь от рыданий, Сюэ Чжичэн крепко схватил руку Шан Сижуя и прижал ее ко лбу:

– Шан, нижайше прошу прощения! Одно лишь мое существование – причина всех случившихся с тобой бед! Ты – негаснущее божество китайского театра, взошедшая на востоке звезда, я жизнь отдал бы за то, чтобы к тебе вернулся слух!

Наблюдая за происходящим, Чэн Фэнтай весь покрылся мурашками, этот негодяй как будто реплики из драматического спектакля зачитывает. Какое счастье, что Шан Сижуй его не слышит! Распаленный собственной речью, Сюэ Чжичэн вдруг исступленно прижал к губам пальцы Шан Сижуя – разумеется, в этом жесте не было и намека на непристойность, всего лишь проявление европейских манер. Когда Шан Сижуй был в гриме, заморские черти нередко принимали его за девицу и бросались целовать руки, всякий раз он ужасно пугался и закипал от ярости под тяжестью позора, вот и сейчас с возгласом досады он вскочил и принялся ожесточенно вытирать пальцы о халат, пытаясь избавиться от ощущения чужих губ на коже. Он возмущенно крикнул:

– Соблюдай приличия в моем присутствии! Запретил тебе говорить, так ты давай кусаться?

Чэн Фэнтай больше не мог на это смотреть. Шагнув вперед, он схватил Сюэ Чжичэна за воротник, оттащил его от Шан Сижуя, еще и шпильку с бабочкой сунул за пазуху, резко крикнув:

– Вон!

Прижав шпильку к груди, Сюэ Чжичэн с красными от слез глазами и носом в недоумении уставился на Шан Сижуя. У Чэн Фэнтая не было никакого желания попусту с ним болтать, и он громко крикнул за дверь:

– Эй вы, нахлебники! В такое время позволяете еще хозяину разговаривать с японцами?!

Тут же вошли Дашэн и юные актеры и пинками и тычками принялись выпроваживать Сюэ Чжичэна. Подслушав большую часть их разговора, Ян Баоли уже понял, что Сюэ Чжичэн за человек, и не преминул поиздеваться над японцем:

– Уважаемый господин, уходите скорее! Я давно уже в труппе «Шуйюнь», но вашего драгоценного лица до сих пор здесь не видал. Мы тут спокойно исполняли оперу, все было прекрасно, так почему же, стоило вам показаться, как на хозяина нашего обрушились сплошные несчастья? Вы своими руками бьете миски с рисом для сотни голодных ртов! Я на вашем месте постыдился бы приходить сюда и заливаться слезами, а пошел бы домой, завернулся в одеяло и рыдал под ним! – С этими словами Ян Баоли изобразил, будто прогоняет пса. – Идите же, идите! И больше не показывайтесь! Дважды вы возвращались и отняли у хозяина слух, в следующий раз вам и жизни будет мало!

Никогда прежде Сюэ Чжичэн не подвергался подобным насмешкам, вспыхнув алым от осознания своего позора, он ушел, спотыкаясь на каждом шагу, сжимая в руках шпильку с бабочкой. Наливая Чэн Фэнтаю чаю, Дашэн объяснялся, расплывшись в подобострастной улыбочке:

– С самого утра этот негодяй околачивается у дверей, а выл-то как – точно покойника оплакивал! Уходить наотрез отказался, что ни скажи ему, не слышит! Никого смышленого не нашлось, вот и позвали хозяина разобраться. А слух-то у него никуда не годится, взял трубку и не спросил даже, кому он понадобился, вот и пришел…

Чэн Фэнтай к чаю не притронулся, с хмурым видом взглянул на часы и сказал:

– Несколько дней меня не будет в городе, присматривайте как следует за Шан-лаобанем! – Он указал на двери. – Чтобы впредь такого не случилось! И не только японцев не пускать, но и всем этим сомнительным бэйлэ за кулисами делать нечего. А то у вас за сценой еще большая неразбериха творится, чем на базаре.

Заискивающе поклонившись, Дашэн признал его правоту:

– Если кто еще заявится, я его дубинкой огрею!

Из-за суматохи, учиненной Сюэ Чжичэном, у Чэн Фэнтая не осталось времени поговорить с Шан Сижуем по душам, он громко крикнул:

– Я ухожу! Вернусь через пару дней!

По губам Чэн Фэнтая Шан Сижуй понял, что тот сказал, и, кивая, ответил с улыбкой:

– Возвращайся поскорее, как вернешься, исполню для тебя Сяо Фэнсянь!

Затем он с сосредоточенным видом принялся растирать краски для грима. Глядя ему в спину, Чэн Фэнтай приподнял уголки губ в улыбке.

Дашэн и остальные заметили, что Чэн Фэнтай пришел хмурым, а уходит с умиротворенным выражением лица, и решили подшутить:

– Глядите-ка! Хорошее же лекарство дал ему наш хозяин!

Чэн Фэнтай видел, как сильно вырос Шан Сижуй за последние годы. Молодежь в этом возрасте с каждым годом все больше становится похожа на настоящих людей, а Шан Сижуй к тому же вращался в светском обществе, много чего повидал в жизни, успел набраться опыта и развивался семимильными шагами. Раньше, когда старик Цзян отчитал его при всех, Шан Сижуй места себе не находил от беспокойства, дошло до того, что он даже уехал в чужие края развеяться. Теперь же, встретившись с бедой, бежать от которой было некуда, которая и не сравнится с прежней потерей лица, он поплакал, побушевал, пал духом, но прошло время – и Шан Сижуй постепенно примирился с глухотой. Да не просто примирился, а не погрузился в уныние. Когда слух изменял ему, он учил молодых актеров постановке оперы, приводил в порядок украшения для головы и краски, причем все это дарило ему радость. Он был точно рыба, что оживала лишь в водах оперы.

На перекрестке Чэн Фэнтай встретился с двумя работниками и Лаюэ Хуном, после чего они вместе выехали из города. Лаюэ Хун надел короткую куртку и штаны, пришел он с пустыми руками, а волосы специально сбрил налысо, отчего стал выглядеть намного жизнерадостнее, чем на сцене. Усевшись в машину, Чэн Фэнтай спросил его:

– Никаких личных вещей не взял?

Лаюэ Хун ужасно смутился:

– Мне ничего и не нужно, все равно в лагере выдадут одежду на весь год.

Чэн Фэнтай кивнул.

– А деньги откуда взял, чтобы выплатить неустойку по контракту?

Лаюэ Хун ответил тихо:

– Одолжил у шицзе.

При одном упоминании, что Лаюэ Хун покидает сцену, Шан Сижуй впадал в ярость, а так как Лаюэ Хун был не единственным кандидатом в адъютанты Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай уже не хотел навлекать на себя неприятности и наблюдал со стороны за тем, как Лаюэ Хун самостоятельно ищет выход. Сегодня же, увидев, сколь бедственно его положение, Чэн Фэнтай хотел было дать ему немного денег из своих сбережений, но, получив такой ответ, с немалым удивлением взглянул на этого ребенка. Сколько бы денег ни водилось у Сюэ Цяньшаня, его десятой наложнице доставались крохи, а неустойка в труппе «Шуйюнь» была немаленькой. Вот и получается, что не только все сбережения Эръюэ Хун он опустошил, но и наверняка взял ссуду в ломбарде да заложил все свои вещи, чтобы кое-как наскрести нужную сумму. Пусть он и предан своей шицзе всей душой, это не помешало ему в решающий момент пройти по ее голове, вот уж и правда безжалостный человек.

Ехали они полдня, у Чэн Фэнтая имелся дорожный пропуск Сакаты, и потому они двигались по главной дороге не торопясь. Увидев деревню, они решили остановиться, чтобы попить воды, поесть да передохнуть немного. Один из работников сказал:

– Второй господин, лучше подождите здесь, я сперва осмотрюсь.

Вернулся он быстро, с одеревеневшим лицом.

– В деревне никого, едем дальше.

Так они проехали три или четыре деревни, и ни в одной из них нельзя было остановиться. Лаюэ Хун не понимал, что здесь произошло, отчего людей нигде нет. А даже если и нет, почему бы просто не одолжить печку да вскипятить воды? С наступлением сумерек впереди показалась еще одна деревня с низкими стенами домов, едва заметно серели крыши. Чэн Фэнтай сказал:

– Остановите, пройдусь немного, помочусь!

Работникам волей-неволей пришлось повиноваться. Выйдя из автомобиля, они сразу поняли, что искать здесь следы человеческого присутствия бессмысленно. Оказалось, что деревня сожжена дотла, на ее месте – пепелище, а ограда вовсе не низкая, а разрушена до основания. Кровли домов почернели от копоти. Поля на окраине деревни поросли сорняками, среди них белели цветы, испускавшие сильный аромат. Повернувшись спиной, Чэн Фэнтай отупело помочился на межу, подумав: всех перебили подчистую, скоро так всех китайцев истребят.

Лаюэ Хун рос в театральной труппе в крупных городах, а потому кругозора ему недоставало. Воспользовавшись тем, что никому до него нет дела, он украдкой заглянул за стену. Один взгляд – и он пронзительно завизжал от ужаса, плюхнулся на задницу, пальцем тыча куда-то за стену, лицо его было бледным, как у мертвеца. Из-за стены, оглушая хлопаньем крыльев, взметнулась стая ворон, однако, полагаясь на численное преимущество, далеко они не улетели, а уселись на засохшие ветви старого дерева, росшего на околице, и, упитанные, принялись пожирать глазами новоприбывших.

Чэн Фэнтай подошел, бросил мимолетный взгляд, отступил на два шага и вздохнул. Работникам он приказал накрыть останки рисовой соломой и досками, а сам ждал неподалеку, прислонившись к машине. Вдали ласково светило закатное солнце, повсюду буйно зеленела трава, сбивались в кучку тростниковые суторы, а деревня обратилась могильником, пристанищем духов. И казалось, что на этой дороге, на всей огромной земле лишь они одни еще живы.

К полудню следующего дня Чэн Фэнтай со спутниками добрались до расположения части Цао Гуйсю. Тот умел получать удовольствие от жизни и лагерь свой разбил рядом с поселком, сам же с подчиненными разместился в доме старосты. Чэн Фэнтай ехал день и ночь и за эти сутки не встретил на дороге ни единой живой души, так что при виде шумной солдатни душу его вдруг обожгло теплом. Обменявшись приветствиями, они с Цао Гуйсю сели беседовать за чаем. Цао Гуйсю бросился листать привезенные Чэн Фэнтаем книги – раздобыть их было непросто, некоторым недоставало обложек, другие представляли собой конспекты студентов, а по-английски те писали неразборчиво. Просмотрев пять или шесть страниц, он поднял голову:

– А мой адъютант?

Чэн Фэнтай ответил:

– Ему в дороге несладко пришлось, от увиденного чуть ли не все кишки выблевал. Я велел ему помыться и переодеться, сейчас подойдет.

Цао Гуйсю недобро усмехнулся:

– Неплохие виды по дороге, не так ли?

Чэн Фэнтай его не понял. Опустив голову, Цао Гуйсю хохотнул и продекламировал строчки из стихотворения:

Прошла погибель по горам, спустилась по реке, Густой травой зарос весь город по весне[103].

– Верно говорю, дядюшка?

Чэн Фэнтай едва заметно улыбнулся, точно на шаловливого ребенка любовался, но дальше развивать его поэтическую мысль не стал. Пока они говорили, как раз подошел Лаюэ Хун, и хотя выдали ему поношенную да помятую военную форму, а цвет лица его казался чересчур нездоровым, он по-прежнему держался молодцом. Цао Гуйсю оглядел его: они как-то пересекались на семейном торжестве председателя Суня, но тогда Лаюэ Хун был в театральном гриме, и теперь Цао Гуйсю совершенно его не узнавал.

– Из труппы «Шуйюнь»? Посохом семьи Шан владеешь?

– Знаю первые девять приемов, – ответил Лаюэ Хун.

В доме старосты ничего похожего на оружие не нашлось, и в конце концов адъютант приволок дверной засов. Цао Гуйсю отдал приказ:

– Покажи.

Засов оказался тяжелым и коротким, в руках он лежал плохо, да и Лаюэ Хуна еще мутило после изматывающей дороги, и он чувствовал, что выступил не лучшим образом.

Цао Гуйсю сказал Чэн Фэнтаю:

– С Шан-лаобанем не сравнится.

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– И все же он считается одним из самых выдающихся в своем поколении.

На это Цао Гуйсю полушутливо заметил:

– Если бы Шан-лаобань пришел ко мне, я сразу сделал бы его командиром батальона.

Чэн Фэнтай не смог себе вообразить Шан Сижуя где-либо еще, кроме как на сцене, и рассмеялся:

– Дай Шан-лаобаню неделю, и он в один рот опустошит все твои зернохранилища.

Цао Гуйсю и сам видел, как в юности Шан Сижуй ел и пил сколько влезет в резиденции командующего Цао, а потому тоже расхохотался и, повернувшись к Лаюэ Хуну, спросил его снова:

– А «Маневр пустого города» и «Битву при Динцзюншане» исполнить можешь?

Лаюэ Хун был хорош в амплуа ушэн, а вот арии лаошэнов давался ему, пожалуй, не так легко. Но услышав, какие пьесы назвал Цао Гуйсю, он сразу понял, что тот любитель и в опере не разбирается, а значит, можно обвести его вокруг пальца. Он запел во весь голос, не допустив ни единого промаха. И в самом деле, слушая его, Цао Гуйсю беспрестанно кивал, а по лицу Лаюэ Хуна невольно расплылась улыбка. Увидев, что дело идет на лад, Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Поначалу этого паренька выворачивало наизнанку без остановки, стоило ему увидеть трупы, я уж испугался, что он тебе не подойдет.

Цао Гуйсю на это ответил:

– Это за недостаток не считаем, насмотрится еще, пообвыкнет. Однако теперь я ввел новое правило: необходимо выдержать экзамен, тогда сможешь остаться. – Он взглянул на Лаюэ Хуна: – Грамоте обучен?

– Имя свое знаю, – сказал Лаюэ Хун.

Цао Гуйсю подозвал адъютанта:

– Отведи его и обучи иероглифам, если к завтрашнему дню будет знать десять, останется.

Покончив с распоряжениями, дядя и племянник сели за стол, за едой они обсудили домашние дела, выпили немного, но о пещере Люсянь или Кудзё не обмолвились ни словом, зато договорились, что после обеда Цао Гуйсю покажет Чэн Фэнтаю лагерь. Увидев, как спокоен Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай, разумеется, с радостью отдал себя в полное распоряжение хозяину. Пообедав, они вышли из дома, и Цао Гуйсю сказал:

– Младший дядюшка слишком долго сидел в машине, давайте-ка проедемся верхом.

Только Чэн Фэнтай уселся в седло, как из-за лошадиного крупа выскочила маленькая старушка, от испуга лошадь взбрыкнула, и Чэн Фэнтаю стоило немалых сил ее успокоить. Стоявший рядом Цао Гуйсю не разглядел даже, кто пришел, однако руки его действовали быстрее головы, он одним махом выхватил пистолет, старушка же, признав в нем военного, ухватилась за кожаный ремень Цао Гуйсю и рухнула на колени, повторяя себе под нос:

– Командир, сделайте милость! Отпустите моего сына! Он еще молодой совсем! Жениться даже не успел!

Цао Гуйсю перевел дух, одной рукой убрал пистолет, а другой поправил фуражку и метнул взор на адъютанта. Тот покрылся ледяным потом. Пусть о Цао Гуйсю не скажешь, что народ он любит как детей родных, но и дурными привычками, свойственными военачальникам, не страдал. Захватив городок, никаких преград он устанавливать не стал и запреты не вводил, так что для всех стало неожиданностью, что какая-то старуха способна учинить беспорядки. Адъютант шагнул вперед и оттащил старушку, но та не желала вставать с колен, а распласталась по земле в поклоне:

– Командир, отпустите моего сына! Отпустите сына!

Адъютант узнал имя старухи и шепнул Цао Гуйсю что-то на ухо. Тот вернул пистолет за пояс.

– Мамаша! Твой сын преступление совершил! Никак его тебе не вернуть!

После этих слов из глаз старухи хлынули слезы, и она вновь бросилась к ногам Цао Гуйсю, требуя вернуть ей сына. Цао Гуйсю наклонился к ней и сказал:

– Твой никчемный сынок совершил отвратительный проступок, не станет его, туда ему и дорога! Ты мне вот что скажи, разве я чем-то хуже? – Он выпрямился. – А давай я сам стану тебе заместо сына! У меня как раз матушки нет, вот мы с тобой, старая да молодой, будем парочкой – мать с сыном!

Договорив, он щелкнул каблуками и величаво, исполненный достоинства, отдал старухе честь.

– Матушка! Прошу вас, поднимайтесь!

Старуха уставилась на него, от испуга даже позабыв о слезах. Цао Гуйсю поднял руку с хлыстом и обвел им собравшихся.

– Вы все, позаботьтесь хорошенько о моей матушке, отведите домой! Никому не дозволено ее обижать!

Адъютанты пчелиным роем закружили вокруг старухи, и Цао Гуйсю, сбросив с себя груз, ускакал.

Проезжая через городской рынок, они заметили, что, хотя людей осталось немного, все лавки работали, по улицам ходили женщины и дети, место это можно было даже назвать оживленным. Только столкнувшись с мертвенным запустением по дороге сюда, Чэн Фэнтай осознал, какое же это сокровище – мирная жизнь. При виде Цао Гуйсю, решившего проехаться по улице с видом победителя, простой народ не прятался, но и не глазел на него, каждый спокойно занимался своим делом. Лагерь за городком также разительно отличался от обычных лагерей. Чэн Фэнтай бывал в местах расположения войск командующего Цао, нечего и говорить, в каком они находились состоянии: то ли овчарня, то ли хлев, то ли вовсе свинарник, только в загонах жили люди. Там и лишней минуты не хотелось оставаться. Лагерь Цао Гуйсю выглядел совершенно иначе: все чисто и опрятно, никакой вони или шума, солдаты или стирали одежду, или гоняли мяч, ну а некоторые даже собирались кучками по двое-трое и карандашами выводили иероглифы. Кожа у всех была чистой, они вполне соответствовали своему воинскому званию и больше напоминали студентов, разбивших лагерь за городом. Увидев Цао Гуйсю, солдаты собрались уже встать в строй и отдать ему честь, но Цао Гуйсю обратился к ним:

– Занимайтесь своими делами! Я просто прогуливаюсь! – И сказал Чэн Фэнтаю со смехом: – И как тебе у меня?

Чэн Фэнтай, этот просвещенный джентльмен, искренне восхитился командованием старшего молодого господина:

– Очень хорошо! Большая военная мощь на втором месте, главное же – моральный облик солдат, а этим твое войско разительно отличается от других!

Цао Гуйсю спрыгнул с коня.

– Вот и славно, что отличается! Если будем как другие, мигом помрем!

Он повел Чэн Фэнтая по лагерю, делясь с ним соображениями касательно командования и численности войск, и тут Чэн Фэнтая осенило – его же призывают к инвестициям в армию! Они поговорили еще немного, и Цао Гуйсю наконец спросил напрямую:

– Ну, младший дядюшка, что скажете? Моя часть ни в чем ведь не уступает командующему Цао, разве что людей у меня поменьше.

– Ни в чем, – ответил Чэн Фэнтай, – от тигра щенок не родится!

Цао Гуйсю усмехнулся, лесть он слушать не желал.

– Нужны только деньги, а там и люди найдутся. Командующий Цао уже стар, его методы командования тоже устарели, к тому же он не из регулярной армии, ему остается лишь ждать, пока верхи не отправят его на пушечное мясо.

Чэн Фэнтай ответил:

– Уж не знаю насчет старости командующего Цао, но с пушечным мясом ты поторопился. Зять ведь еще не определился?

В словах его сквозило любопытство – он пытался выведать, что же решил командующий Цао. Отец с сыном друг друга стоили: первый до сих пор не знал, на какой стул усадить свою задницу, он и присягу национальному правительству[104] давал, и японцев не лишал надежды; второй же мастерски плел интриги, сам командовал отцовскими войсками, а Японии сопротивлялся только на словах. Хотя в обычной жизни отец с сыном жили как кошка с собакой, в решающий момент сомнений не осталось: оба они выползли из одного гнезда! Чэн Фэнтай уже оказался в одной разбойничьей лодке с Цао Гуйсю, заработал себе славу изменника родины, и если Цао Гуйсю не переправит его на другой берег, ему придется в кратчайшие сроки искать новое течение.

Цао Гуйсю сказал:

– Командующий Цао всегда так ведет дела, что до последней минуты сам черт не знает, что у него на уме! Какая разница, определился он или нет, разве моего решения недостаточно?

Чэн Фэнтай смотрел на Цао Гуйсю с легкой улыбкой и молчал.

Тот склонил голову набок, точно прикидывая что-то в уме, и затем решился:

– Не веришь мне, думаешь, просто так языком болтаю? – Он хлопнул себя по бедру и первым вышел из лагерной палатки. – Пойдем, покажу младшему дядюшке кое-что занятное.

Цао Гуйсю повел Чэн Фэнтая в густую рощицу, раскинувшуюся позади лагеря, и чем ближе они подходили, тем отчетливее слышался рев и шум, Чэн Фэнтай подумал еще, неужто в этой рощице держат медведей.

Добравшись до места, они увидели солдат, взявших в кольцо нескольких мужчин с обнаженным торсом, все они сцепились в схватке. На некоторых из мужчин были штаны, указывающие на их принадлежность к войску Цао, происхождение других определить было нельзя.

Взглянув на их разбитые головы, Цао Гуйсю спросил:

– Ну как? Кто побеждает?

Один молоденький солдат выкрикнул:

– Мы все выиграли! Один только Сяо Цянь проиграл! Будет теперь месяц носки стирать!

Тот, кого назвали Сяо Цянем, потер нос, не решаясь поднять голову от стыда.

Чэн Фэнтай нахмурился:

– Премного благодарен старшему молодому господину за участие, но смотреть на драки мне по не нраву.

Он развернулся, собравшись было уходить, как один из мужчин, разгоряченный поражением, вдруг громко и непристойно выругался.

Услышав это, Чэн Фэнтай изменился в лице. Цао Гуйсю самодовольно взглянул на мужчин.

– Все они новобранцы, настоящего боя еще не видели, слышали только, какие японцы звери, и тут же сжались от страха! Чушь мне тут не говорите! Обычные деревенские парни, низенькие да тощие, чего тут звериного?

Благодаря численному преимуществу солдаты понабрались уверенности в себе, они по очереди выходили против японцев и расправлялись с ними голыми руками. После безоговорочной победы чувство ужаса покидало их, уступая место невиданному воодушевлению и стремлению драться дальше. Но тут вмешался Цао Гуйсю:

– Довольно, чего тянуть, кончайте с ними!

Услышав приказ о казни японцев, новобранцы отшатнулись: все же бить человека и отнять у него жизнь не одно и то же. Адъютант достал пистолет, зарядил его и протянул солдатам, однако никто не решился взять оружие. Цао Гуйсю сказал:

– Поберегите патроны!

Адъютант немедленно убрал пистолет и вытащил сверкающий кинжал, снова предложил его солдатам – те по-прежнему отказывались брать, все же застрелить из пистолета и заколоть кинжалом не одно и то же!

Японцы стояли на коленях со связанными за спиной руками, безвольно подставив шеи под смертельный удар. Адъютант вышел вперед и показал пример, перерезав горло одному из них. Мертвец рухнул на землю в полной тишине. После этого адъютант пихнул нож Сяо Цяню, тот долго размахивал дрожащими руками, а японец сверлил юношу страшным взглядом, в глазах его полопались сосуды, и те налились кровью. Он до ужаса напоминал злого духа, и Сяо Цянь, залившись слезами, никак не решался нанести удар. Юнцов этих было жалко, дома они разве что кур да уток резали, на свиней рука у них уже не поднималась, и чем больше они задумывались о том, что им предстояло совершить, тем сильнее страшились, липкий ужас перекидывался с одного на другого подобно зевоте. Каждый дрожал пуще товарища, и их гордость за недавнюю победу в борьбе стремительно утекала сквозь пальцы.

Цао Гуйсю вытащил пистолет и выстрелил под ноги Сяо Цяню с сердитым окриком:

– Быстрее!

Утирая сопли вперемешку со слезами, Сяо Цянь закрыл глаза и неумело ткнул ножом, попал по сосуду, и во все стороны брызнула кровь, окропив солдатам брюки, однако те не испугались и не отступили. Стоило только начать, и дальше кинжал входил в плоть гладко, как в масло, солдаты передавали его из рук в руки, пока все шестеро японцев не были казнены. Последний из них не выдержал, с губ его срывалась беспорядочная японская речь, и хотя солдаты не понимали, что он говорил, им было ясно: молит о пощаде. Громко завывая, он бился лбом о землю, крики его пугали. Новобранцы уже не боялись убивать, но плачущий солдат заставил их замереть в нерешительности.

Цао Гуйсю рассмеялся:

– Умоляет взять его в плен! Напоминает мне о Женевской конвенции. – Он громким голосом спросил у солдат: – Знаете, что такое Женевская конвенция?

Солдаты как один замотали головами. Цао Гуйсю пристально взглянул японцу в глаза:

– И не надо вам этого знать, пустой звук!

От бессердечия Цао Гуйсю у японца кровь застыла в жилах, в страхе он закричал что было сил. Кто сказал, что японцы не страшатся смерти? Когда наступает смертный час, боятся все, а этот от страха еще и обмочился – жалкое зрелище! Таких трусов Цао Гуйсю презирал, он резко бросил что-то на японском, голос его царапал, точно разбитое стекло, и от его слов японец замер, затем медленно-медленно выпрямился и запрокинул голову, прекратив рыдать и вырываться.

Чэн Фэнтай насмотрелся на смерть вдоволь. Не проронив ни слова, он развернулся и зашагал прочь. Цао Гуйсю приказал солдатам:

– Трупы обчистить с ног до головы, чтобы никакая мелочь не выдала!

Он в несколько шагов догнал Чэн Фэнтая, лицо младшего дядюшки застыло в напряженной маске. Цао Гуйсю усмехнулся:

– Японцы ведь и дядюшке успели насолить, так неужели теперь рука на них не поднимается?

Сосредоточенно сдвинув брови, Чэн Фэнтай бросил на него быстрый взгляд, к губам он прижимал белый носовой платок, от заполнившего ноздри запаха крови его выворачивало наизнанку. Цао Гуйсю сказал:

– Меня тут винить не за что, если оставить пленных для переговоров с японцами, командующему Цао это только свяжет руки, лучше все подчистить.

Чэн Фэнтай спросил:

– И все же чего старший молодой господин хочет от меня? Если вопрос в деньгах, мы договоримся.

– А разве я не говорил уже? – удивился Цао Гуйсю. – Я хочу смерти Кудзё.

Когда они пришли в лагерную палатку, Цао Гуйсю отослал всех прочь, а охрану выставил подальше, после чего бережно извлек на свет промасленную кальку с нанесенным на нее чертежом и карандаш и почтительным жестом пригласил Чэн Фэнтая сесть. Тот с первого взгляда узнал чертеж и прекрасно понял, что Цао Гуйсю имел в виду. Случившееся недавно – это не только тренировка новобранцев, но и демонстрация Чэн Фэнтаю: он, Цао Гуйсю, готов сопротивляться Японии до конца. Чэн Фэнтай сел за стол и попытался успокоить разум, но сцены прошлого одна за другой вставали перед его внутренним взором и ранили душу: кровь Шан Сижуя, револьвер Чача-эр, белая перчатка в руке Чэн Мэйсинь, которую та так отчаянно сжимала, разбитая цветочная ваза… Все эти видения слились в одно под лучами закатного солнца, обратившись карканьем воронов.

Чэн Фэнтай сказал просто:

– Вся моя жизнь и семья здесь.

Взгляд Цао Гуйсю сверкнул.

– Многое я не могу рассказать младшему дядюшке, это военная тайна. Но ручаюсь: одним росчерком карандаша младший дядюшка совершит подвиг и во имя страны, и во имя народа!

Чэн Фэнтай произнес с насмешкой:

– Брось ты это! Во имя страны и народа… Я молиться не перестану, если спасу хотя бы свою семью!

Цао Гуйсю сказал необычайно серьезно:

– После случившегося командующий Цао порвет со мной все связи, тебя же не тронут, ты его шурин, и Саката не посмеет ничего тебе сделать.

Трудно сказать, посмеет Саката или нет, японцы в Китае не считаются ни с чем. И все же лучше рискнуть, чем стать изменником родины под давлением Сакаты, всю жизнь провести так, что страшно вспомнить на смертном одре. И когда в установленный час пещера Люсянь рухнет, не выдержав боя, он обвинит вдобавок Кудзё в том, что тот лишил его средств к существованию! Цао Гуйсю с отцом не ладили, их взаимная неприязнь давно уже очевидна, и вспыхнувшая между ними вражда навряд ли затронет младшего дядюшку. Чэн Фэнтай взял карандаш, с торжественным видом сделал отметку и твердым голосом провозгласил:

– Героем быть тяжело, но еще тяжелее – предателем. Да, я правда дорожу жизнью и страстно желаю богатства, но заряжать японцам винтовки – нет, на такое я не способен.

Не отрывая взгляда от чертежа, Цао Гуйсю усмехнулся:

– Младший дядюшка пусть и гибок, но в серьезных делах стоит, расправив плечи, а это проявление истинного героизма.

И пяти минут не прошло, как Чэн Фэнтай сделал все необходимые пометки на чертеже, в тот же миг Цао Гуйсю потянулся за бумагой. Чэн Фэнтай же прижал ее к столу, не отдавая, два человека встретились взглядами, на лицах их застыло необычайно серьезное, даже торжественное выражение. Чэн Фэнтай проговорил:

– В военном деле я не разбираюсь. Ты ничего не говоришь, а я ничего и не спрашиваю. Если в самом деле выйдет одним ударом расправиться с Кудзё, то Саката лишится покровителя и я еще могу спастись. Но если Кудзё вернется живым, на меня падет подозрение, и тогда мы не только курицы не украдем, но потеряем в придачу горсть риса…

Цао Гуйсю перебил его:

– Я изучил всю подноготную Кудзё. Если он попадет ко мне в руки, для него это верная смерть.

Чэн Фэнтай убрал ладонь, и Цао Гуйсю взялся за чертеж, окинул его взглядом и изумленно воскликнул:

– На такое количество арматуры разве хватит столько взрывчатки?

– Хватит. Если пещера не обвалится, я расплачусь жизнью. Если мне не веришь, привези туда двести цзиней взрывчатки, подорви и посмотри, что будет!

Цао Гуйсю рассмеялся:

– Да как тут не поверить – почерк Гёттингенского университета. До чего дошла современная наука!

Он повторил хвастливые слова Чэн Фэнтая, и тот невольно усмехнулся, а потом обстоятельно проинструктировал Цао Гуйсю, как именно действовать в пещере. Они проговорили всю вторую половину дня, и Чэн Фэнтай, погруженный в тяжелые раздумья, ужинать не желал, хотя Цао Гуйсю и настаивал, мол, специально для дорогого гостя зарежут осла, и повар приготовит свое лучшее блюдо – ослятину с таро. Чэн Фэнтай лишь отнекивался, повторял, что устал, жирное мясо ему в горло не полезет, да и вообще он собирается лечь пораньше. Зная, что тяготит его душу, Цао Гуйсю крепко сжал плечо Чэн Фэнтая и встряхнул хорошенько.

– Младший дядюшка, успокойся! Пусть даже ты держал бы язык за зубами, я все равно провезу двести цзиней взрывчатки через пещеру Люсянь, и что ты против меня сделаешь? Все равно на тебя пали бы подозрения, причем несправедливые! Я воспользуюсь твоими уловками, организую взрыв в нужный момент, в живых никого не останется. Кудзё отправится к чертям, не успев даже понять, что произошло. Будь совершенно спокоен! – Он обнял Чэн Фэнтая за плечи, как самого близкого друга. – Идем поужинаем с тобой, а вечером приглашаю тебя посмотреть спектакль, повеселиться.

Чэн Фэнтай отбросил переживания в сторону, одна эта фраза уже его развеселила.

– Приглашаешь меня на спектакль? Здесь?

Цао Гуйсю подтвердил:

– Да, здесь.

Чэн Фэнтай призадумался, а не размахивает ли Цао Гуйсю топором у ворот Лу Баня, делая такие предложения? Он уточнил:

– Ты ведь знаешь, что я прибыл оттуда, где играет труппа «Шуйюнь»?

Цао Гуйсю покачал головой:

– Это другое, такой постановки Шан-лаобань никогда не ставил! Есть тут у меня свои таланты!

Чэн Фэнтай очень в этом сомневался.