Чэн Фэнтай сидел в конторе своей торговой фирмы, закинув ногу на ногу, покуривая сигарету и размышляя о чем-то своем, так посмотришь на него, и никаких признаков срочности не заметишь. Завидев братьев Шанов, он затушил сигарету и сказал:

– Сперва поужинаем, а дела потом.

На почетное место он усадил Шан Луншэна, сам же сел напротив Шан Сижуя. Склонив голову, Шан Сижуй пристально разглядывал Чэн Фэнтая, и тот почувствовал, что должен объясниться, отчего он нарушил данное несколько дней назад обещание:

– Фэнъи заболела, при виде новых людей сразу заливается слезами, меня от себя не отпускает.

Шан Сижуй, нашедший к чему придраться, подался вперед:

– Ты что сказал? Повтори громче!

Чэн Фэнтай глубоко вздохнул и, наклонившись вперед, крикнул ему прямо в ухо:

– Фэнъи! Заболела!

Шан Сижуй отпрянул:

– Толстушка заболела? – Он с досадой стукнул кулаком по столу: – У меня толстушка была здоровой, а как ты ее украл, так она сразу же заболела! Твоя жена умеет вообще детей растить? Если не умеет, отдавайте обратно!

Когда слух его был еще в порядке, плач Фэнъи раздражал его. Оглохнув, он обычно не замечал ребенка, дошло до того, что он и вовсе позабыл о присутствии младенца у себя дома. Однако сейчас, когда разговор зашел о воспитании детей, уверенности его можно было только позавидовать.

Шан Луншэн смерил его суровым взглядом, Шан Сижуй мигом закрыл рот и сел ровно, больше не позволяя себе дерзостей. Склонив голову, он с жадностью набросился на еду и быстро расправился с двумя мисками риса. Чэн Фэнтай с Шан Луншэном открыли бутылку импортного вина и принялись распивать ее под смешки и разговоры, беседа их крутилась вокруг новостей из мира цзянху. Чэн Фэнтай скользнул взглядом по Шан Сижую, сидевшему склонив голову. Одна рука его висела на шее, другой же он со скуки выделывал под столом жесты из амплуа дань, когда большой и средний пальцы касаются друг друга, да еще бормотал что-то себе под нос. Сосредоточенность его можно было спутать с глуповатостью. Публика обожала Шан Сижуя за его ловкость и своеволие, за его утонченность и чистоту, один только Чэн Фэнтай любил его за этот бесхитростный вид, глаз от него не мог оторвать. Шан Луншэн тоже это заметил и, повернувшись, взглянул на брата, впрочем, ничего привлекательного в нем не разглядел, такой же дурачливый, как и в детстве, стоило оставить его без присмотра. Будь их отец жив, ух, наподдал бы ему.

Тут в кабинет вошли двое, судя по всему, братья – один высокий, второй низенький. Цвет лица у высокого был мертвенно-бледный, на подбородке пробивалась реденькая бороденка, веяло от него холодностью и бессердечием, а за спиной у него висел большой холщовый мешок. Низенький, напротив, сиял улыбкой, щеки его разрумянились, на плечо он взгромоздил рулон толстого темно-серого войлока.

Войдя в кабинет, гости приветствовали Чэн Фэнтая, тот кивнул им в ответ. Низенький отодвинул стул и свернул половину ковра, тем самым освободив пространство, после чего носком ноги стремительно раскатал войлок от одной стены к другой и плотно задернул все шторы в кабинете. Высокий водрузил мешок на разостланный войлок и пытливо уставился на Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай кивнул, и тогда высокий развязал мешок, продемонстрировав присутствующим его содержимое – окровавленного человека с кляпом во рту и связанными за спиной руками, дышал он так тяжело, словно вот-вот задохнется.

Шан Сижуй совершенно не был готов к такому жуткому зрелищу, от испуга к нему даже вернулся слух, свист в ушах мало-помалу стих, и он услышал, как Чэн Фэнтай, указывая на человека в крови, говорит Шан Луншэну:

– Подлец, стрелявший в Шан-лаобаня, людей в театре слишком много, побег его не увенчался успехом. Его держали в полицейском участке несколько дней, полиция хотела дать делу законный ход, ну а я потратился на него и внес залог. – Он повернулся к избитому человеку, из-за крови больше напоминавшему красную тыкву-горлянку. – Что интересного в законном разбирательстве, а? Верно я говорю? А то вдруг хозяин твой тебя вызволит, окажется тогда, что Шан-лаобань напрасно пострадал от выстрела!

Двух братцев, высокого и низкого, Чэн Фэнтай перевез из Шанхая в Бэйпин лет десять назад и все это время тайно содержал. Они выполняли за Чэн Фэнтая всю работу, выходящую за рамки закона, вершили постыдные и грязные делишки. Без их участия его собственные подчиненные, ответственные за перевозку груза, давным-давно сдали бы его с потрохами, одними деньгами верность-то не купишь. Но поскольку Чэн Фэнтай частенько одалживал солдат у командующего Цао, да и в целом считался человеком дружелюбным, за десять с лишним лет случаи, когда братьев привлекали к делу, можно было пересчитать по пальцам обеих рук. И вот сегодня пришлось ему загнуть еще один палец – ради Шан Сижуя, на защиту которого братья вставали уже второй раз.

Низенький поклонился братьям Шанам лишь из вежливости, однако перед Чэн Фэнтаем он вовсе не разгибался.

– Второй господин, этот негодяй совсем не похож на того писаку, они из разного теста! Он не интеллигент! Побоев не боится! Несговорчивый и упрямый! Боюсь, если слишком хорошо о нем позаботимся, он так с жизнью расстанется, тогда все дело застопорится, правильно я говорю?

Чэн Фэнтай сказал:

– Вытащите тряпку у него изо рта.

Высокий выдернул кляп, и избитого едва не вывернуло наизнанку. Он вскинул голову, и на окровавленном лице сверкнула пара глаз, с ненавистью он посмотрел на Чэн Фэнтая, затем медленно перевел взгляд на Шан Сижуя и его рану, и на сей раз в его взоре помимо злобы читалась еще и насмешка. От ярости Чэн Фэнтай не мог вымолвить и слова, схватив трость, прислоненную к обеденному столу, он со всего размаха ударил пленника по лицу. Набалдашник трости был из золота, и, словно отозвавшись на этот свирепый удар, у человека изо рта вылетели два зуба, из уголков губ закапала на войлок кровь, тут же впитавшись без следа.

Низенький поспешил нагнуться за покатившимися в сторону зубами, достал носовой платок, завернул их и припрятал в карман брюк, а затем рукавом принялся оттирать следы крови с пола. Досадливо цокнув языком, он рассмеялся:

– Второй господин, не стоит руки-то марать! Позовите лучше нас, братцев, а мы и разберемся.

Чэн Фэнтай сжал трость, словно намеревался ударить еще разок. Только лично поучаствовав в этом деле, он мог утолить свою ненависть. Но тут Шан Сижуй бесстрашно вышел вперед и перехватил трость со словами:

– Дай мне спросить у него кое-что.

Чэн Фэнтай ослабил хватку, и Шан Сижуй с тростью в руках подошел к расстеленному на полу войлоку. Опустив голову, он разглядел на поверхности въевшиеся со временем темные пятна – это была кровь. Ткнув тростью в лоб избитому, он заставил его поднять голову и спросил:

– Кто поручил тебе меня убить?

Человек ответил:

– Обойдусь без чьих-то поручений! Все, кто спелся с японцами, заслуживают смерти.

Шан Сижуй ответил на это:

– Меня оклеветали, ты не за тем пришел.

Человек яростно на него уставился, взгляды их схлестнулись, но в конце концов, не выдержав ясного, непоколебимого взора Шан Сижуя, он отвел глаза:

– Сударь Шан прославился во всех девяти областях Китая, пусть я и выстрелил по ошибке, это откроет глаза всем изменникам родины!

Каждое слово он точно выплевывал, и прозвучала его речь так, будто он величайший борец за справедливость.

Шан Сижуй не нашелся даже что на это ответить, одним тычком трости он повалил нахала на пол, туда же бросил и саму трость. Охваченный неудержимой яростью, Чэн Фэнтай решил уже, что этому человеку не жить, и приказал братьям:

– Сперва отрежьте ему орудие преступления, потом отнесите в подвал и допросите хорошенько, ну а когда ответит на все вопросы, выпроводите его куда подальше.

Высокий с низеньким прекрасно поняли значение слов «хорошенько допросить» и «выпроводить куда подальше», они вновь запихнули преступника в холщовый мешок и взвалили на плечо, затем свернули войлочную ткань обратно в рулон и вернули на место ковер со стулом – все это они проделали на редкость слаженно и проворно, с каким-то удивительным, даже нелепым чувством ритма. Низенький поклонился, принимая поручение, взял трость, протер ее под мышкой и поставил обратно к краю стола, взгляд его при этом не отрывался от стоявшей на столе бутылки импортного вина. Чэн Фэнтай вскинул подбородок, и низкорослый, рассыпаясь в благодарностях, тотчас прихватил бутылку.

Шан Луншэн сразу определил, чем занимаются эти двое, а вдобавок разгадал жестокий замысел Чэн Фэнтая. Дождавшись, пока братья уйдут, он тоже поспешил распрощаться и вернуться к себе. Чэн Фэнтай вызвался его проводить, и Шан Луншэн сказал по дороге:

– Второй господин Чэн так сильно переживает за Сань-эра, это настоящее благословение для него.

Чэн Фэнтай понял, что Шан Луншэн имел в виду кое-что еще, но слушать дальше не пожелал, лишь улыбнулся:

– Того человека, из-за которого Шан-лаобань лишился слуха, тоже следовало наказать. Именно из-за мягкосердечия его сперва побили, а потом и вовсе пустили в него пулю. В этот раз Шан-лаобаню посчастливилось избежать беды, но если подобное повторится…

Чэн Фэнтай не решился произнести вслух самое худшее. Шан Луншэн помолчал, затем сказал:

– И все же Сань-эр не так серьезно пострадал, это, считай, покушение. Не слишком ли лишать человека жизни за попытку убийства? Второй господин Чэн, подумайте о скрытой добродетели Сань-эра, поберегите его карму.

Чэн Фэнтай только отмахнулся:

– Пусть старший брат не волнуется, я меру знаю.

Поняв, что уговоры бессмысленны, Шан Луншэн тяжело вздохнул и ушел.

Чэн Фэнтай не стал возвращаться сегодня домой, он хотел посмотреть, как неудачливого убийцу настигает воздаяние. Да, раньше он был совершенно другим, долгое время Чэн Фэнтай жил как знатный молодой господин, и вдруг его забросило в мир цзянху, к которому он не только не был привычен, но и питал отвращение, как и ко всем кровавым делам. Всякий раз, когда жизнь вынуждала его идти на крайние меры, против своего желания он делал что должно, но душа его страдала безмерно от этой грязи. Но на сей раз он был полон решимости покончить с этим. Хотя на руки Чэн Фэнтая и не попало капель крови, он намыливал их снова и снова, а вода из-под крана громко журчала. Стоя в дверном проеме, Шан Сижуй наблюдал за ним, не в силах избавиться от чувства, что сегодня второй господин кажется каким-то чужим. Они с Чэн Фэнтаем были полными противоположностями: обычно Шан Сижуй сыпал угрозами и кричал о жестокой расправе, но, когда доходило до дела, его охватывала робость, он не решался взваливать на себя грех убийства. Не поднимая головы, Чэн Фэнтай сказал:

– Не отговаривай, хорошо? Я знаю меру в делах. Причина всех бед – жалкая книжонка того писаки. Вот чье преступление огромно, разве нет? Все началось с нее, я зубами скрежетал от злости, но даже пальцем его не тронул. В этот раз будет по-другому, он переступил черту, и отпустить его – значит вручить твою жизнь на блюдечке!

Шан Сижуй сказал:

– И как я раньше не замечал, что руки у тебя такие черные, а храбрость твоя столь огромна? Теперь я понял, что любишь ты вредить исподтишка.

Услышав это, Чэн Фэнтай закрыл кран, уперся руками в край раковины и с ожесточенностью в голосе произнес:

– А ради кого я замарал свои руки, ради кого озлобился? Будь я как ты, только и мог бы, что изводить домашних! Разве ты не владеешь посохом семьи Шан? Почему же не использовал эту технику на нем?

Шан Сижуй склонил голову.

– Я никогда никого не убивал и убивать не хочу.

Чэн Фэнтай ответил на это:

– Убьешь не ты, а я.

Шан Сижуй помолчал немного, затем вскинул голову:

– Скажи мне, правда ли моя смерть напугает всех предателей Китая?

Чэн Фэнтай проговорил необычайно серьезно:

– Не слушай этот бред! Все изменники без стыда и сожалений. Ты же всего лишь актер, и пусть слава твоя гремит, разве твоя смерть их припугнет? Сколько у них при себе охраны? Более того, однажды правда раскроется, все узнают, что с японцами тебя ничего не связывало, и тогда истинные предатели по всему Китаю будут говорить, что их оклеветали, подобное лишь всколыхнет общественность. Каждый из них сможет сослаться на тебя, мол, имелись у него обстоятельства, о которых никому и не расскажешь, возвели на него напраслину. Твоя нечаянная смерть создаст лишь еще больше проблем!

После его слов Шан Сижуй призадумался, а Чэн Фэнтай продолжил:

– Сейчас весь город наводнен японскими офицерами, разве они не больше твоего заслуживают смерти? А даже если не мыслить столь широко, я поставляю Сакате оружие, разве мое предательство не больнее ранит родину? Почему же не решаются прийти за мной? Да потому, что этот простой наемник только и горазд, что обижать слабых, а еще воображает себя героем! – Слово за слово, и вот Чэн Фэнтай настолько уже распалился, что еще чуть-чуть – и взорвется. – В общем, толку сохранять ему жизнь, только больше путаницы привнесет. А ты не думай об этом, иди спать!

Шан Сижуй согласно угукнул и больше ничего говорить не стал.

В два часа ночи Чэн Фэнтай спал крепким сном. Сонный Шан Сижуй сел в кровати, широко зевнул, потер глаза и потянулся, затем оправил одежду. Достав из шкафа бутылку импортного вина, он спустился по лестнице в подвал. Низенький брат с багровым от выпивки лицом дремал, прислонившись к стене, в руках он держал пустую бутылку из-под вина; долговязый жестоко избивал убийцу дубинкой, спрашивая его через каждые десять ударов:

– Кто поручил тебе убийство?

Ответа не было, и избиение продолжалось. У них имелись свои способы продлить агонию жертвы. Раз уж они пообещали второму господину Чэну, что тот сможет поглядеть на несчастного на рассвете, до утра он и промучается, ну а если испустит последний вздох хоть минутой раньше или позже, не зваться им мастерами своего дела.

Завидев гостя, низенький отложил бутылку и, любезно поклонившись, спросил:

– Шан-лаобань, вы здесь какими судьбами? Тут такая грязь! А где второй господин?

Шан Сижуй вручил ему новую бутылку с вином и сказал:

– Я хочу кое-что ему сказать, – и застегнул воротник, ему все казалось, что холодный ветер дует прямо в шею.

Лицо преступника опухло от ударов, его подвесили за руки высоко-высоко под потолком, а указательный палец правой руки отрубили у самой костяшки. Внизу же братья расстелили тот самый войлок, на который стекала кровь. Он едва касался пола кончиками пальцев, по телу несчастного то и дело пробегали болезненные судороги, а с губ срывались бессвязные мольбы о глотке воды.

Шан Сижуй нахмурился:

– Он еще в сознании? – И, отобрав только-только распечатанную бутылку с вином, сказал: – Дайте ему глоток.

Низкорослый тяжело вздохнул, испустил смешок и поспешил вернуть бутылку.

– Если сейчас дадите ему вина, он прямиком на тот свет и отправится!

Тут они с высоким многозначительно переглянулись, и долговязый нажал на какую-то точку на теле несчастного, приведя его в чувство. Низенький сделал приглашающий жест рукой и улыбнулся:

– Прошу вас!

Морщась от запаха железа, не смея лишний раз взглянуть на пленника из страха, что его вырвет при виде крови, Шан Сижуй обратился к нему, шагая по подвалу из стороны в сторону:

– Все, что ты говорил, совершеннейший бред! – И затем он слово в слово повторил речь Чэн Фэнтая, причем так выразительно и плавно, точно театральный монолог зачитал, двух братьев аж за душу взяло. Ну а в конце добавил от себя: – Ты не определил даже, изменник ли я родины, а уже собрался бороться против всех предателей Китая! Ты хоть знаешь, как это называется?! В своей комнате не подмел, зато готов навести порядок в Поднебесной!

По-настоящему образованных людей в подвале не было, а потому братья беспрестанно кивали, находя слова Шан Сижуя необычайно справедливыми и еще сильнее утверждаясь в мысли, что преступник этот – жалкое ничтожество. Закончив публичное выступление и дав волю переполнявшей его ярости, Шан Сижуй бросил стремительный взгляд на окровавленного человека, и этого хватило, чтобы с новой силой накатила тошнота. Он сказал:

– Он все понял, а теперь выпроводите его!

Низенький ответил на это:

– Второй господин сказал отпустить его, только когда выясним, кто за этим стоит!

Эти выращенные в подполье псы, обученные бросаться на людей, слушались только хозяина. Шан Сижуй задумался и громко спросил:

– Ты, говори! Кто тебя подослал?

Набравшись храбрости, он шагнул вперед и подставил ухо к губам несчастного, однако тут же отпрянул, испугавшись, что тот его укусит.

– Хорошо же, я выяснил, кто это.

Братья переглянулись, и высокий достал бечевку, намереваясь сию же секунду затянуть ее на шее пленника. Шан Сижуй остановил его криком:

– Ты что творишь?!

Низенький ответил недоуменно:

– А разве не следует его выпроводить?

Шан Сижуй вытаращил глаза:

– Выпроводить – значит проводить! За ворота выставить! Вы человеческую речь вообще понимаете?! Думаете, я не знаю, что имел в виду второй господин?

Низенький сообразил, что Шан Сижуй передает им фальшивый высочайший указ, потер кончик носа и хохотнул, на лице его промелькнуло нечто сумрачное. Оттого, что зловещее выражение совершенно не сочеталось с его привычной улыбочкой, выглядел он особенно пугающе, и Шан Сижуй подумал, что эти двое похожи на оперных белого и черного духов, забирающих души в царство мертвых. Низенький проговорил:

– Шан-лаобань осложняет нам жизнь, как же уладить возникшее недоразумение?

Уличный опыт подсказывал Шан Сижую, что уговаривать этих двоих – только время терять, придется брать наглостью.

– Я немного владею боевыми искусствами, если мы с вами начнем драку, как вы объяснитесь со вторым господином на рассвете?

Низенький глубоко призадумался, лицо его вдруг исказила гримаса, и тут высокий набросился на Шан Сижуя из-за спины, попытавшись скрутить. Тот ловко вывернулся и вдобавок зарядил высокому локтем в лицо. Никто никого не ранил, зато братья лично убедились в мастерстве Шан Сижуя.

Зловещая тень вмиг исчезла с лица низенького, и он расхохотался:

– Мы с младшим братцем слушали выступление Шан-лаобаня в театре, это была «Застава Нихунгуань»! Теперь я убедился, что на сцене вы не притворялись, будто владеете боевыми искусствами!

Взмахом руки он приказал высокому отпустить пленника. В этот раз холщовый мешок им не понадобился, его выволокли прямо на плечах. Низенький в спешке вытащил платок и перевязал несчастному руку, приговаривая:

– Под ноги смотри! Не заляпай кровью пол!

Впрочем, Шан Сижуй не очень-то братьям доверял и проводил их до ворот. Высокий вышвырнул незадачливого убийцу на улицу, а Шан Сижуй напутствовал его следующими словами:

– Быстро катись отсюда! Еще раз тебя увижу – точно убью!

Человек с трудом поднялся, нетвердой походкой прошел пару шагов, затем оглянулся на Шан Сижуя и в самом деле исчез в темноте.

– Хорошо, что ночь на дворе, среди бела дня он своим видом до смерти бы прохожих напугал, – льстиво усмехнулся низенький. – Шан-лаобань, когда второй господин проснется и спросит с нас, вы уж защитите меня и брата.

Шан Сижуй кивнул:

– Всю ответственность беру на себя!

Когда Шан Сижуй наконец проснулся, Чэн Фэнтай уже завтракал в столовой, с каменным лицом листая газету и попивая кофе. Высокий и низенький переминались с ноги на ногу в стороне, донельзя смущенные, а рядом с ними стоял рулон того самого злополучного войлока, так взглянешь, и покажется, будто три человека выстроились в ряд по росту. Оценив сложившуюся обстановку, верный своему слову Шан Сижуй громко крикнул:

– Это я его отпустил! Спрашивай с меня!

Чэн Фэнтай холодно усмехнулся:

– О! Явился бодхисаттва во плоти!

Шан Сижуй гордо вскинул голову, уселся за стол и принялся за еду.

– Ты поменьше ехидничай!

Чэн Фэнтай с шелестом встряхнул газетой и сердито стукнул чашкой по столу, так что половина кофе из нее расплескалась на скатерть:

– Ты вообще осознаешь разницу между добром и злом?

Откусив булочку, Шан Сижуй ответил:

– Этот парень расплатился за свое преступление, хватит с него.

Низенький угодливо подал носовой платок с завернутым в него отрезанным пальцем и двумя зубами. Чэн Фэнтай поморщился и откинулся на спинку стула, чуть ли не заскрипев зубами:

– Убери!

Шан Сижуй перестал жевать.

– Я не хочу, чтобы ты отнимал чью-то жизнь. – И снова принялся за еду. – Так или иначе, я знаю, кто его подослал.

Чэн Фэнтай бросил на него быстрый взгляд:

– И я это знаю.

Услышав это, низенький обомлел: эти двое что, над людьми издеваются? Они же напрасно ночь не спали! Опустив голову, Шан Сижуй продолжил есть, а Чэн Фэнтай долго молчал, когда же наконец успокоился, взял и отпустил высокого с низеньким, ничего им не сказав.

После этого Чэн Фэнтай потратил уйму денег, задействовал немыслимое количество связей, чтобы добраться до Лю Ханьюня. Шан Сижуй пользовался большим уважением, так что нашлись и те, кто пожелал выступить миротворцем. Нин Цзюлан, находившийся за границей, был потрясен известием и сделал звонок наставнику Цзиню издалека, убедив того в необходимости примирения. Лю Ханьюнь с Шан Сижуем все равно что отец с сыном, какая между ними может быть вражда? Все случилось лишь оттого, что Лю Ханьюнь дорожил своим добрым именем и не желал, чтобы дурная слава Шан Сижуя легла на его плечи тяжким бременем. Теперь же выстрел прозвучал, имя осталось при нем, и все в обществе знали, что он, член комитета Лю, не потерпит малейшей несправедливости, ради общего блага поступится даже родственными отношениями. Цели своей он достигнул, ну а жив Шан Сижуй или мертв, было совершенно неважно. За всеми этими хлопотами Чэн Фэнтай и не заметил, как наступил май, Цао Гуйсю из раза в раз напоминал ему об обещанных книгах и адъютанте, однако Чэн Фэнтай никак не мог расстаться с Шан Сижуем и собрался было приставить к нему двух братьев, чтобы те втайне за ним присматривали. Разумеется, Шан Сижуй наотрез отказался, даже после стольких ранений и травм он не прекращал расхваливать себя как видного мастера боевых искусств!

Помимо забот о Шан Сижуе Чэн Фэнтая тяготили мысли о Чача-эр. С того вечера, как они поссорились, она вела себя с ним особенно холодно, сыпала колкостями. Чача-эр всегда была девочкой отстраненной и одинокой, она так сильно ненавидела Чэн Мэйсинь, что долгое время могла с ней не разговаривать, теперь же, судя по всему, ненависть ее обратилась на Чэн Фэнтая. На душе у него было тяжело, но что он мог поделать? Оттого, что полагался он лишь на командующего Цао, порвать все связи с Сакатой было невозможно, так что, как ни посмотри, а прояпонские настроения семьи Чэн стали уже очевидным фактом.

Когда разговор заходил о Чача-эр, вторая госпожа не только не утешала Чэн Фэнтая, но и ставила ему в укор, что он отпустил ее учиться. Она полагала, будто в школе та попала под дурное влияние иностранцев, самомнение ее раздулось, она стала много о себе воображать. Вторая госпожа сама презирала Чэн Фэнтая за связи с японцами, сколько раз она смеялась над ним за его спиной, и не счесть. Она называла его размазней, безвольным человеком, но ведь это, в конце концов, мужские дела! Что женщины и дети понимают в делах мужчин? Даже хозяйка дома не вмешивалась, так с какой стати незамужняя девица будет запрещать брату то и разрешать это, говорить, что правильно, а что нет? Сама эта ситуация неправильная! И вот потому за Чача-эр смотрели особенно строго, кроме домашних учителей и дочери Лао Гэ, никого к ней не пускали: ни одноклассниц, ни уж тем более людей со стороны. Спустя месяц строгого надзора Чача-эр так и не обрела прежнюю скромность и добродетельность, присущие барышням из внутренних покоев, а напротив, стала еще более раздражительной и странной. В то утро, когда Чэн Фэнтай вновь покидал дом, все, от мала до велика, вышли его проводить, кроме Чача-эр.

Чэн Фэнтай вздохнул про себя, развернулся и собрался уже уходить, как вдруг увидел в утренней дымке силуэт сестры. Она стояла у главных ворот, преграждая ему путь, и глядела, казалось, прямо ему в душу. Худенькая и невысокая, в сине-зеленом шелковом платье, она стояла, сцепив руки за спиной, словно и хотела заговорить, но не хватало духу. Увидев Чача-эр в таком настроении, домочадцы решили, что она не хочет отпускать брата из дома, брату с сестрой необходимо поговорить наедине, в личной беседе они все прояснят. Вся семья нарочно отошла подальше.

Сердце Чэн Фэнтая обожгло радостью, он шагнул вперед с улыбкой:

– Ты так рано встала, чтобы проводить старшего брата?

Чача-эр спросила:

– Куда второй брат едет на этот раз?

Чэн Фэнтай не стал скрывать:

– Я еду повидать старшего сына твоего зятя, помнишь его? Он еще носит военную форму и сапоги. Хочешь какую-нибудь безделушку? Старший брат привезет тебе.

Чача-эр ответила:

– Брат, ты снова меня обманываешь. – И затем добавила: – Ты ведь везешь японцам груз?

Будь это его родная дочь, Чэн Фэнтай обнял бы ее и отправил к второй госпоже разбираться, стал бы он так много болтать и проявлять терпение? Но Чача-эр не была его ребенком, вместе они хлебнули немало горестей в жизни, и Чэн Фэнтай считал ее частичкой своего сердца. Он подавил охватившее его раздражение и сказал все тем же мягким тоном:

– Ну разумеется, нет. Любой груз я доставляю незаметно, стал бы я устраивать такую показуху? А лучше я покажу тебе, что у меня в ящиках, это все книги для старшего молодого господина Цао.

Он и в самом деле собрался было открыть ящик, чтобы Чача-эр взглянула, но она даже глаз не опустила.

– Не надо. Я не верю.

Чэн Фэнтай замер, сделал глубокий вдох, и улыбка сползла с его лица:

– Подожди моего возвращения, я все расскажу тебе в подробностях. Через четыре, нет, три дня.

За месяц с лишним Чэн Фэнтай так и не удосужился дать ей вразумительных объяснений, и в его обещание насчет трех дней Чача-эр уж тем более не поверила. Впрочем, Чэн Фэнтаю было безразлично, верит она ему или нет, подняв с земли чемодан, он прошел мимо и направился к воротам. Чача-эр глядела в спину брата широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы, в одно мгновение они покатились по ее щекам, задыхаясь, она едва выговорила:

– Брат! Я не могу смотреть, как ты совершаешь преступление!

У Чэн Фэнтая тоже покраснели глаза.

– Со временем ты поймешь, преступление я совершил или нет.

Чача-эр отчаянно закричала у него за спиной, с какой-то исступленной безысходностью назвала его старшим братом. Стиснув зубы, Чэн Фэнтай отошел всего на несколько шагов, как вдруг услышал позади рыдания и испуганные крики второй госпожи, четвертой наложницы и прочих женщин. Он резко обернулся – в руках Чача-эр держала карманный револьвер, направленный на него. Чэн Фэнтай узнал это миниатюрное оружие с резной ручкой из слоновой кости, точно такой же был и у Шан Сижуя, он сам учил их стрельбе из этих револьверов.

Чача-эр рыдала:

– Брат! Раскайся! Предатели добром не кончают! Мы непременно победим, они долго не продержатся! Вернись!

Чэн Фэнтай гневно бросил:

– Уведите ее! Не хочу больше слушать этот вздор!

Но Чача-эр назло ему не умолкала:

– Наша национально-революционная армия воюет с японцами, коммунисты тоже сражаются против них! Им не выстоять против всего Китая! Брат, поверь мне! Не уезжай!

Вторая госпожа с наложницей бросились к Чача-эр, чтобы увести силой, Чэн Фэнтай не в состоянии был на нее смотреть, и только он повернулся, как за его спиной раздался выстрел.

Вторая госпожа истошно завизжала, содрогнулась всем телом и едва не лишилась чувств, но четвертая наложница подхватила ее. Громко заголосили от страха дети, вокруг воцарился хаос, охрана за считаные секунды окружила Чэн Фэнтая, и кто-то из стражников успел выбить револьвер из рук Чача-эр. Куда попала пуля, никто так и не понял, но выстрел этот оглушил всех во дворе.

Чэн Фэнтай медленно поставил чемодан на землю и проговорил:

– Верните ей револьвер.

Охранники замерли на месте.

Чэн Фэнтай крикнул во весь голос:

– Верните ей револьвер!

Охранники не решились отдать револьвер, да и Чача-эр не осмелилась бы его взять. Тот выстрел хоть и не ранил Чэн Фэнтая, но ее собственное сердце разбил вдребезги, ни капли храбрости в ней не осталось. Заливаясь слезами, вторая госпожа обняла Чача-эр:

– Третья сестра! Третья сестра! Как ты можешь так со своим братом! Какая вражда может быть между вами, родными братом и сестрой, чтобы ты схватилась за револьвер?

Девушку окружила толпа, ее силой увели в дом, и за собой она оставила лишь пронзительные крики, ножом расковырявшие сердце Чэн Фэнтая.