Возмездие стремительно настигло Шан Сижуя: перед рассветом анестезия выветрилась из его крови и раненое плечо начало болеть по-настоящему. Невзирая на боль, Шан Сижуй не плакал и не кричал, он лежал, смежив веки и крепко стиснув зубы, из горла его вырывались тяжелые вздохи, точно он шел по заснеженном полю, увязая по колено, и каждый шаг давался ему с невероятным трудом. Испугавшись, что вспыхнувший жар предвещает воспаление, Чэн Фэнтай поднялся и хотел было позвать врача, но полы его одежды оказались зажаты намертво в кулаке Шан Сижуя. Чэн Фэнтай шепнул ему на ухо:

– Шан-лаобань, Шан-лаобань, отпусти, я пойду позову врача.

Он повторил эти слова несколько раз и, испугавшись, что Шан Сижуй его не слышит, легонько похлопал его по руке. Шан Сижуй разжал кулак, но всего на мгновение, потом сжал еще пуще прежнего и выдавил:

– Обезболивающего мне не нужно.

Чэн Фэнтай остолбенел:

– Как это не нужно, раз так болит?

Шан Сижуй пробормотал:

– Обезболивающее дурманит голову, все слова на сцене позабуду.

Чэн Фэнтай молча поправил ему одеяло. С Шан Сижуем, этим малограмотным невежей и упрямцем, спорить было бесполезно, даже когда тот чувствовал себя прекрасно. Чэн Фэнтай все же отыскал врача и договорился ввести актеру обезболивающее, а то от мучительной боли тот не мог даже заснуть, разве при бессоннице что-то заживет? Когда Шан Сижую ставили укол, он приоткрыл один глаз и из-под полуопущенных век принялся разглядывать прозрачную жидкость в шприце. Чэн Фэнтай объяснил:

– Это от воспаления.

Успокоившись, Шан Сижуй закрыл глаза.

Утром следующего дня Сяо Лай привезла в больницу Шан Сижую все необходимое. Как следует выспавшись, он выглядел не в пример лучше вчерашнего и, откинувшись на изголовье кровати, позволил Чэн Фэнтаю накормить себя рисовой кашей с измельченным сушеным мясом. Чэн Фэнтай сам на себя не походил: на подбородке пробивалась синевой щетина, белки глаз покраснели, вид он имел изможденный. Всю ночь Чэн Фэнтай просидел у постели больного, время от времени щупая Шан Сижую лоб, чтобы убедиться, что жар спадает, и пристально следил за капельницей, не сомкнув глаз. Только к утру, когда температура спала и Шан Сижуй очнулся, а вдобавок смог еще поесть жидкой рисовой каши, Чэн Фэнтай немного успокоился.

Поев каши и вытерев лицо, Шан Сижуй захотел справить нужду. Сяо Лай, хоть и служила ему с самого детства, в конце концов, была незамужней девицей, и ее помощь в таком деликатном деле была не очень-то прилична. Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Барышня Сяо Лай, возвращайся домой, меня здесь одного хватит. Вдруг кто-то будет звонить по телефону, ты и ответишь.

Шан Сижуй кивнул Сяо Лай:

– Если кто захочет меня навестить, не пускай, только и горазды, что языком трепаться, а я все равно ничего не услышу.

Сяо Лай согласно угукнула и ушла. Только она вышла за порог, как Шан Сижуй легонько толкнул Чэн Фэнтая:

– Быстрее! Не могу терпеть уже!

Чэн Фэнтай проговорил раздраженно:

– Ты же плечо повредил, а не руки поломал, а пусть даже бы и поломал, как это мешает?

Хоть и попрекая Шан Сижуя, он все же подставил утку и помог ему помочиться. Справляя нужду, Шан Сижуй поглядывал на Чэн Фэнтая, его так и подмывало спросить: «Ты провел в больнице со мной всю ночь, так почему не идешь домой?» Но задать вопрос он побоялся: а вдруг Чэн Фэнтай сочтет это за намек, бросит его и в самом деле вернется домой. Лучше уж и дальше притворяться бесчувственным!

Так и проходило лечение Шан Сижуя: поесть и попить, помочиться да уснуть, а еще, словно позабыв о своей глухоте, он требовал от Чэн Фэнтая рассказа о его путешествии с грузом. Уснуть он мог, только держась за полу его одежды или вцепившись в ремешок его наручных часов. Когда на третий день Шан Луншэн с Сяо Лай вновь пришли в больницу, увиденное поразило их: Чэн Фэнтай по-прежнему ходил в той самой окровавленной рубашке! Он и правда не ослаблял пояс все три дня, что ухаживал за Шан Сижуем.

Шан Луншэн не мог на это смотреть.

– Сань-эр уже идет на поправку, – сказал он. – Второй господин, возвращайтесь-ка к себе, переоденьтесь, отдохните немного, а я пригляжу за ним.

И дальше не возвращаться домой было неразумно, так вторая госпожа сама от волнения заболеет. Чэн Фэнтай бросил на Шан Сижуя жалобный взгляд и потянул за край одежды, которую тот сжимал в кулаке. Сейчас тот правда плохо слышал и, увидев, что Чэн Фэнтай куда-то собрался, распрямился, заволновавшись. Впрочем, свирепый взгляд Шан Луншэна быстро придавил его обратно к кровати, и наконец, покрутив уголок одежды Чэн Фэнтая между подушечками пальцев, он крайне неохотно его отпустил.

Чэн Фэнтай не стал ничего говорить Шан Сижую, все равно он не услышал бы, взгляды их встретились, и Чэн Фэнтай шепнул беззвучно: «Завтра». Шан Сижуй скривил рот, изобразив недовольство. Чэн Фэнтай сжал ему руку и попрощался с Шан Луншэном.

В одноместной больничной палате воцарилась тишина, Сяо Лай с Шан Луншэном, те еще любители поболтать, упорно таращились на глухого Шан Сижуя. Большая часть глухих теряет со временем и интерес к разговорам, так что вся троица долго сидела молча, покуда у Шан Сижуя не лопнуло терпение. Отбросив одеяло, он поднялся, размялся чуток, да с таким усердием, что тапок слетел с ноги. Шан Сижуй не стал просить о помощи, а сам, точно золотой петух на одной ноге[98], допрыгал до тапка и надел его, затем распахнул окно и высунулся, чтобы вдохнуть свежий морозный воздух. Шан Луншэн с Сяо Лай молча лицезрели его телодвижения, и тут Шан Сижуй вдруг заговорил:

– А? Вы говорите, говорите, кажется, я что-то начинаю слышать.

Шан Луншэн открыл рот:

– Ты для чего изводишь второго господина Чэна, запер его в больнице? У него ведь семья есть. Если он только и будет делать, что тебя сторожить, как ему объясниться с домашними?

Шан Сижуй вгляделся в лицо брата и потер уши:

– Нет, показалось, так ничего и не слышу.

Шан Луншэн сказал:

– Тебе пора вникнуть в то, как устроены людские взаимоотношения.

Шан Сижуй отвернулся к Сяо Лай и попросил ее:

– Вечером купи мне чего-нибудь с мясом, три дня одну кашу ел, кишки уже от нее завернулись.

Услышав это, Шан Луншэн резко поднялся. Шан Сижуй рыбкой нырнул обратно в кровать и укрылся одеялом, настороженно поглядывая на брата. Он осознавал, что сейчас не переживет даже удара, и потому боялся, что Шан Луншэн начнет распускать руки. Однако тот не собирался его трогать, выйдя из больницы, он купил засоленного в сое мяса с тушеными поросячьими ножками, вернулся, положил еду на прикованную тумбочку и все так же, не говоря ни слова, ушел.

Чэн Фэнтай крался домой, точно какой-то разбойник, испачканную в крови одежду он снял по пути и бросил одному из попрошаек, а для допроса второй госпожи, который та непременно проведет, придумал уже достойное оправдание. Впрочем, вернувшись домой, он обнаружил, что встревоженным чем-то домочадцам нет до него никакого дела. Вторая жена сидела на кровати и, похлопывая Фэнъи по ручке, забавляла ее, рядом стояла кормилица и утирала слезы, а четвертая наложница, завидев Чэн Фэнтая, поспешно вышла из комнаты, как будто избегала его.

Чэн Фэнтай наклонился к Фэнъи и вгляделся в ее лицо.

– Что такое?

Личико Фэнъи пылало, тут и спрашивать было нечего: ясно, что заболела. Оказалось, что детей семьи Чэн ошарашило внезапное появление Фэнъи, они прямо-таки сгорали от любопытства. Как это так, никто из них не видел, чтобы у мамы рос живот, откуда тогда взялась младшая сестренка? Втайне проведя несколько малых собраний, они выбрали день и все вместе заявились к Фэнъи на экскурсию. Старший из детей правдами и неправдами пытался разговорить кормилицу, чтобы та поведала о рождении Фэнъи. Средний сын расшумелся, крича, что девчонку подкинули и никакая она ему не младшая сестра, ну а третий из сыновей, сам еще малыш, ничего не понимал в происходящем, ему просто нравилось щипать Фэнъи за щечки забавы ради. Фэнъи только-только сменила обстановку, никого здесь не знала, кроме кормилицы, и, оказавшись под пристальным внимание окруживших ее зевак, от раздражения заболела.

Уж насколько вторая госпожа обожала сыновей, можно сказать, разбаловала их, на сей раз она все же не сдержалась и поколотила каждого по очереди, от мала до велика. Старший с малышом даже не пискнули под градом ударов, а вот второй сын, тот еще упрямец, не смог примириться с тем, что родная мать ради какой-то соплячки-подкидыша объявила ему войну, с громким плачем и ором он взбунтовался. А поскольку последние дни Чэн Фэнтай болтался невесть где, всю ответственность за воспитание детей взвалила на себя вторая госпожа, силы оставили ее, уступив место злости. Она смерила Чэн Фэнтая ледяным взглядом.

Тот нахмурился и спросил тихонько:

– Врача уже вызывали? Мне сходить за ним?

За последние дни судьба постоянно сводила его с врачами, никуда от них не деться.

Вторая госпожа повысила голос:

– Врач давно уже приходил! Пока тебя дождешься, температура у ребенка сама уже спадет!

Чэн Фэнтай не решился огрызнуться. Поглаживая Фэнъи по волосикам, он почувствовал, как сердце его сжимается от боли. Вторая госпожа добавила:

– Неизвестно еще, что пережил этот ребенок у него в руках! Тельце такое хрупкое, только ветерок подует, уже упадет, как оказалась дома, так и разболелась! – С этими словами она промокнула носовым платком слезы, пальцы ее сжали крошечную ручку девочки. – Несчастное дитя. Бесстыжему отцу ее вскружили голову, раз позволил какому-то актеру сделать из ребенка кол для привязи коня.

Учитывая, что с отцом Фэнъи они так и не определились, Чэн Фэнтай молча проглотил и это оскорбление.

Тут за дверью раздался голос старшего сына:

– Мама, второй брат все еще стоит на коленях, ему можно подняться?

Вторая госпожа сказала как отрезала:

– Когда признает младшую сестру, тогда и встанет с колен!

Чэн Фэнтай отпустил Фэнъи и собрался пойти ко второму барчуку, его догнал окрик второй госпожи:

– Не потакай ему! Я одна стала для них главной злодейкой! Если уж решил вмешаться, так доведи дело до конца!

Второй барчук стоял на коленях в храме предков. В Бэйпине храм предков семьи Чэн стоял пустым, поскольку от старшего поколения они унаследовали веру в Христа, и ставить таблички с именами предков им не полагалось. Однако из-за того, что во времена, когда в усадьбе жил еще князь Ци, место это называлось храмом предков, его название использовалось и поныне. Около второго барчука собрались его кормилица и кормилица старшего молодого господина, две сестры, Чача-эр с Мэйинь и четвертая наложница. Была здесь и Цзян Мэнпин. Все они уговаривали второго барчука съесть хоть кусочек. В общем, все, кто мог прийти, пришли. Со всех сторон дул холодный ветер, и Чэн Фэнтай, едва войдя внутрь, оглушительно чихнул. Второй барчук оглянулся назад, увидел отца и отвернулся.

Чэн Фэнтай подошел ко второму барчуку, потер нос и, опустив голову, спросил с улыбкой:

– Что случилось, почему на маму свою дуешься?

Второй барчук не отвечал. Чэн Фэнтай продолжил:

– Встань для начала, и мы с тобой спокойно поговорим о твоей младшей сестре.

Второй барчук дернул головой:

– Никакая она мне не сестра! Нет у меня младшей сестры!

Чэн Фэнтай ответил на это:

– Есть у тебя сестра или нет, встать все равно придется. Будешь так стоять на коленях, простынешь, задницу всю исколют иголками от шприцев, как решето!

Второй барчук из упрямства даже не шелохнулся, и тогда Чэн Фэнтай дал ему легкого пинка носком ботинка.

– Тебе хватает жестокости заставлять свою тетку с малышом в животе мерзнуть?

Второй барчук оглянулся, посмотрел на изнеженную Цзян Мэнпин и смягчился на мгновение, всего на один короткий миг. Чэн Фэнтай нагнулся, подхватил его на руки, встряхнул хорошенько и обратился к Цзян Мэнпин:

– Тетушка, иди скорее отдыхать, ребенок раскапризничался, дам ему пару шлепков, и дело кончено.

С этими словами он шлепнул второго барчука по попе, взвалил на плечи и пошел в комнаты.

Лежа на отцовском плече, второй барчук бормотал себе под нос, всхлипывая:

– Это папа принес сестру домой, мама ее не рожала. – Вторая госпожа пыталась обмануть ребенка, но Чэн Фэнтай знал, что в этом возрасте дети все уже понимают, водить их за нос не получится. Он сказал со смехом:

– Откуда бы девочка ни взялась, все равно она твоя сестренка, разве не так? Иметь младшую сестру – это прекрасно. Другим мальчикам, чтобы считаться настоящими мужчинами, сперва требуется завести семью и основать собственное дело, а у тебя уже есть сестренка, которую нужно защищать. В таком юном возрасте ты уже можешь назваться благородным мужем.

Второй барчук, тихонько всхлипывая, уснул, неясно, услышал ли он слова отца. Впрочем, после этих слов Чэн Фэнтая как-то особенно остро кольнула мысль о Чача-эр, дел в последнее время навалилось столько, что брат с сестрой давно не разговаривали по душам. Выйдя из комнаты второго барчука, он тут же бросился к Чача-эр. Она сидела, склонившись над столом, и читала, увидев Чэн Фэнтая, она сперва убрала книгу в выдвижной ящик и только потом спросила:

– Со вторым ребенком все хорошо?

Чэн Фэнтай ответил:

– Можно и так сказать.

Чача-эр проговорила:

– Брат, ты поменьше времени проводил бы в разъездах, невестка и о детях заботится, и ведет хозяйство, вся измоталась.

Чэн Фэнтай потрепал ее по голове:

– Выучилась ворчать на родного брата. А она-то согласна, чтобы я вмешивался в домашние дела?

Он скользнул взглядом по комнате, пытаясь по обстановке понять, чем сейчас увлекается Чача-эр, но безуспешно – в отделке комнаты чувствовалась рука одной лишь второй госпожи.

– Почему ты дома, твоя невестка опять не пускает тебя в школу?

Чача-эр ответила:

– После Нового года многие разъехались, а тех, кто остался, на целый класс не хватит.

Чача-эр училась в небольшой церковной школе, куда по большей части отдавали девочек из высокопоставленных и знатных семей, а основные дисциплины в ней составляли иностранные языки и философия искусства. После того как Бэйпин захватили японцы, многие ученицы уехали в Чунцин или Гонконг, а кто-то и вовсе перебрался за границу.

Чэн Фэнтай сказал:

– Распалась школа, ну и туда ее, откуда в Бэйпине взяться сносной школе для девочек? Подожди, как вернемся в Шанхай, отправлю тебя в женскую гимназию, где и китайским дисциплинам уделяют внимание, и западным.

Чача-эр не стала продолжать разговор, начатый братом, сердце ее болело о другом.

– Все говорят, что японцам нужна только китайская земля, а не ее народ, и неважно, что сейчас они пытаются успокоить общественность, рано или поздно всех нас перережут.

Говоря все это, Чача-эр жестким, испытующим взглядом впилась в лицо Чэн Фэнтая. Тот слишком устал и этого взгляда не заметил, он все крутил неваляшку, стоявшую на письменном столе, затем проговорил изнеможенно:

– Не слушай ты все эти разговоры, ими разве что детей пугать! Кто нас только не завоевывал, от династий Юань до Цин[99], и когда это китайцев перерезали? К тому же старший брат вас всех защитит!

Чача-эр смотрела на брата неподвижным взглядом, даже не моргая своими светло-карими глазами.

– Но ведь ты не можешь защитить только нас, а всех прочих пустить на убой!

Чэн Фэнтай ничего не понял:

– Кого это я пустил на убой?

Чача-эр ответила:

– Говорят, что старший брат закупает товар для японцев.

К таким расспросам Чача-эр Чэн Фэнтай не был готов. Дело это касалось их жизни и смерти, даже вторая госпожа ни о чем не знала, разве мог он открыться Чача-эр? Пришлось ему отговориться кое-как:

– Старший брат вовсе не занимается ничем постыдным, а ты не слушай, что другие болтают, у меня есть на это причины. – И он потянулся к Чача-эр, желая взять ее за руку. Но Чача-эр даже не шелохнулась.

– Значит, старший брат в самом деле доставляет груз японцам?

Глядя в ее холодные, точно стеклянные глаза, Чэн Фэнтай, хоть и не делал ничего дурного, все же поежился невольно. Безвольно опустив руки, он горько усмехнулся:

– Вот же ребенок! И где только выучился так упрямиться? Я объясню тебе потом, чем занимаюсь, годится?

Чача-эр спросила:

– И сколько ждать это «потом»?

Этот вопрос Чэн Фэнтай тоже оставил без ответа. Где бы ему самому отыскать того, кто скажет ему, когда закончится эта война и когда японцы уберутся наконец к себе? Увидев, что он молчит, Чача-эр вспыхнула от злости:

– Старший брат принимает меня за маленькую дурочку, которую так легко обмануть? А мне уже шестнадцать! Что это за дела такие, о которых не полагается знать? Если только ты сам не знаешь, как оправдаться!

Так вот что, оказывается, стояло за холодностью Чача-эр, которую та выказывала брату в последнее время! Она все ждала, когда сможет призвать брата к ответу. Чэн Фэнтаю не хотелось с ней ссориться, но эта подростковая самоуверенность, даже агрессивность ужасно действовала ему на нервы. Он все еще раздумывал над словами, которые могли бы ее успокоить, а Чача-эр уже резюмировала:

– Не может быть у китайца таких скрытых горестей, чтобы оправдать сотрудничество с японцами! Нет у меня брата-предателя!

Ее слова нанесли по Чэн Фэнтаю сокрушительный удар, она не знала, на какие жертвы пошел ради нее брат в свое время. Улыбка исчезла с лица Чэн Фэнтая, он со всей силы ударил по столу, отчего неваляшка закачалась из стороны в сторону. Он знал, что говорят о нем за спиной, что печатают в газетах: Чэн Фэнтай, отмеченный японской администрацией как образец для торгового мира. Втайне же второго господина Чэна клеймили японским коллаборационистом, эдакой собачьей ногой. Словами не передать, как страдал Чэн Фэнтай от этих шепотков, однако положение его отличалось от статуса актеров, и потому в глаза ему пока что ничего еще не высказывали, щадя остатки его самолюбия. Подумать только, первой, кто осмелился выступить против него и ткнуть носом в его прегрешения, оказалась родная младшая сестра! Разве могло это не задеть за живое? Чэн Фэнтай вспылил:

– Поздновато ты это говоришь! Сказала бы несколькими годами раньше, и не пришлось бы мне тащить на себе всю семью, мотаться по стране до потери пульса!

В конце концов, Чача-эр была еще девчонкой, от вспышки ярости, с которой обрушился на нее Чэн Фэнтай, в глазах ее задрожали слезы, но пролиться им она не позволила. Чэн Фэнтай продолжил:

– Нет у тебя брата-предателя? Вот это ты сильна духом! Только не забывай, что ешь и пьешь ты на мои деньги, деньги, заработанные предателем! У тебя хватает еще совести гнушаться мной?

Брат с сестрой застыли друг напротив друга, у одной в глазах стояли слезы, взгляд второго пылал гневом. Слезы текли по лицу Чача-эр, слезы Чэн Фэнтая разъедали его сердце. И тут вторая госпожа в сопровождении служанок пришла их мирить. Только ворвавшись в комнату, она первым делом принялась выталкивать Чэн Фэнтая прочь:

– Едва ступил за порог дома, и давай искать, к чему бы придраться! Что сестра тебе сделала, а? Даже сестра тебе разонравилась! Только этот актер родной тебе человек!

Воспользовавшись удобным случаем, Чэн Фэнтай вышел, до глубокой ночи он простоял в галерее, выкуривая одну сигарету за другой.

Все в семье Чэн разладилось: младшая разболелась, а старшая взбунтовалась. Чэн Фэнтай условился, что на следующий день придет к Шан Сижую в больницу, но слово свое ему пришлось проглотить. Впрочем, Шан Сижуй давно уже предвидел, что, попав домой, вырваться оттуда Чэн Фэнтай уже не сможет, а потому не слишком-то и разочаровался в нем. Пролежав в больнице с неделю, не дождавшись даже, когда ему снимут швы, он настоял на выписке и вернулся домой. Когда же Чэн Фэнтай вырвался и пришел к Шан Сижую в гости, Сяо Лай пожаловалась, что тот, прихватив с собой молодых актеров труппы «Шуйюнь», отправился на гору Цзиншань[100]. Чэн Фэнтай спросил недоуменно:

– Рана еще не зажила, а он уже на гору Цзиншань собрался?

Однако Шан Сижуй забирался на Цзиншань в сопровождении юных актеров не развлечения ради. Каждого этого ребенка – Чжоу Сянъюня, Ян Баоли, Сяо Юйлинь – он выбрал чуть ли не из тысячи, и вряд ли кто осмелится сказать, что за годы, проведенные ими в труппе «Шуйюнь», он не вложил в их обучение всю душу. Теперь же, когда слух практически отказал ему, учить юных актеров стало намного сложнее. К счастью, дети эти одарены от природы, усердия им тоже было не занимать, и они могли уже исполнить пьесу целиком по всем правилам, способны удерживать внимание зала. Оставалось только дождаться, когда Шан Сижуй пририсует зрачки к созданным ими драконам[101], и обучение их можно считать оконченным.

С вершины горы Цзиншань весь Запретный город лежал как на ладони, глазурованная черепица его сверкала золотом в лучах солнца. После полученного ранения Шан Сижуй немного исхудал, спокойный и непоколебимый, он стоял на ветру и не только не казался жалким, но, напротив, благодаря прекрасным чертам лица и непринужденным манерам от его облика веяло невыразимым изяществом и отрешенностью. Подул ледяной порыв ветра, и Шан Сижуй указал на раскинувшийся у их ног Императорский город:

– Обычно мы распеваемся у воды, но сегодня попробуем здесь, на горе. Давайте-ка!

Ребятишки переглянулись, голоса их стыдливо разорвали тишину, им чудилось, будто их слышит весь Бэйпин. Подмостки эти были слишком высокими, сцена раскинулась чересчур широко, и даже Ян Баоли со своим дерзким нравом не смел распеваться в полный голос. Покончив с упражнениями, они и сами поняли, что выполнили их кое-как, и теперь робко поглядывали на Шан Сижуя. Тот сегодня выглядел так, точно прогуливался на природе, одну руку поддерживала повязка на шее, вторая была свободна, даже палку, которой можно было поколотить нерадивых учеников, он не взял, и дети немного успокоились.

Шан Сижуй сказал:

– Не останавливайтесь, продолжайте петь. Покажите, как вы обычно распеваетесь.

Ребятишки приободрились, и их ясные голоса вновь понеслись над Императорским городом. Набрав в грудь воздуха, Шан Сижуй присоединился к пению учеников:

– С тех пор как зародилось искусство пекинской оперы, наибольшим уважением пользовались актеры шэн, амплуа дань же пренебрегали. Актеры, исполнявшие женские роли, всегда оттеняли главных героев, следовали за ними, подобно слугам за правителем или женам за супругом; слугам надлежало склонить голову и поджать хвост, а супругам – слепо семенить за мужем. Все говорили, что таковы незыблемые устои цянь и кунь, что это закон неба и принцип земли. Однако Нин Циньянь, Нин Цзюлан, своим голосом вознес амплуа дань. От труппы «Наньфу» до театра Чжэнъицы – где он только не выступал – и всюду снискал славу. С тех пор актеры амплуа дань воспряли духом. Сколько прославленных лаошэнов приглашали Нин Цзюлана сыграть с ними. Что до моей труппы «Шуйюнь», здесь и вовсе творится невиданное: актеры амплуа дань у нас на главных ролях, вся труппа на них держится. Так какая разница: шэн ты или дань, мужчина или женщина? Кто прославился, тот объединил театральный мир и взошел на престол, кто владеет сердцами зрителей, тот и правитель в нашем ремесле.

Дети стояли, обратившись к величественным императорским палатам, уши их полнились звуками оперы, однако каждое слово Шан Сижуя, на удивление, достигло их слуха, отчего голоса их обрели ясность и силу, а в груди разлилось приятное тепло. Шан Сижуй продолжал:

– Народ презирает актеров, они говорят, что все на сцене – фальшивка. А я вот что отвечу: и за ее пределами частенько недостает людям правды. Слушая оперу, они пьянеют от впечатлений, при виде Цинь Сянлянь[102] рыдают в голос, бранят Чэнь Шимэя. Кто-то умирает от тоски по Ду Ли-нян, другой, увидев «Загробный суд», боится ночью выйти из дому. Разве отличают они правду от вымысла? На сцене вы все императоры, а они ваши подданные, прикажете слугам плакать, они тут же зарыдают; прикажете им смеяться, станут хохотать. Помимо императорской власти разве существует в Поднебесной ремесло, чья власть над людскими сердцами превосходит нашу? Дело актерское благороднейшее из благородных! Пойте же! Пойте громче! Не бойтесь, что вас услышат! Они будут молить вас, чтобы вы пожаловали им звучание своих голосов!

Юные актеры никогда прежде не слышали от Шан Сижуя столь длинных пылких речей. Чем дольше они слушали, тем больше силы и громкости набирали их голоса, пока слова Шан Сижуя не растворились полностью в их многоголосье. Они чувствовали, как поднимается в животе горячая волна, как неудержимая мощь прорывается наружу из глоток, поражая их собственный слух и сердца. Молодые актеры не щадили легких, и крики их, подобно громовым раскатам, сотрясли весь Бэйпин.

Чжоу Сянъюнь, Ян Баоли и прочие мальчишки сами не поняли, как их лица оказались залиты слезами, но утереть их никак не доходили руки. Стоявший под порывами ветра Шан Сижуй довольно улыбнулся и что было сил крикнул им всем: «Браво!»

Шан Сижуй с молоденькими актерами вернулся только к вечеру, Шан Луншэн уже ждал его в труппе «Шуйюнь». Взор Шан Луншэна задержался на молодых актерах, следовавших за братом, он оглядел их внимательно с ног до головы. Он прекрасно знал этих детей – тщательно отобранные многообещающие таланты, именно на их плечи ляжет ответственность за труппу в тот день, когда Шан Сижуй уйдет со сцены. Все, чем им полагалось овладеть, они уже выучили: и в ариях, и в жестикуляции, и в искусстве наносить грим они были лучшими, иголочки не подпустить. К несчастью, им недоставало главного: на сцене выдержка их слабела, чувствовалось, что дух их подавлен. И если непосвященных их умения могли еще одурачить, по мнению Шан Луншэна, был у них один важный недостаток: слишком много они думали, недоставало им главного – непринужденности и напористости. Разумеется, Шан Сижуй тоже это видел и, более того, знал, как это исправить.

Искушенный зритель, услышав первые три строчки, уже осознает глубину таланта актера, стоящего на сцене, но в присутствии умудренных опытом сослуживцев и рта не нужно раскрывать, им хватит одного взгляда, чтобы раскрыть твою подноготную. Шан Луншэн понятия не имел, к какому методу прибегнул Шан Сижуй, но буквально за одну ночь ученики его обратились драконами. Должно быть, за этим превращением стояла уникальная тайная техника, и, несмотря на то что они братья, Шан Луншэн не решился напрямую о ней выспрашивать. Он кивнул и, оглядев ребятишек, сказал Шан Сижую:

– Идем со мной, второй господин Чэн срочно тебя ищет.