Прошел Новый год, Чэн Фэнтай не встречался с Шан Сижуем, потому что был зол на него, ну а Шан Сижуй не показывался ему на глаза, так как его грызла совесть. Так это и продолжалось до самого Праздника фонарей, и когда Цао Гуйсю стал уже торопить Чэн Фэнтая с поиском книг и адъютанта, тот попросил Ню Байвэня подобрать ему подходящую кандидатуру. Кто в такое время добровольно пойдет в солдаты, в особенности же актеры, чьи стремления совершенно не совпадают с военными идеалами? Ню Байвэнь беспрестанно искал, но безуспешно, пока не объявился вдруг доброволец. Им оказался Лаюэ Хун из труппы «Шуйюнь», который, услышав о наборе, побежал записываться.

Прежде Чэн Фэнтай и заикнуться не посмел бы о том, чтобы взять на эту должность кого-то из труппы «Шуйюнь», но теперь все переменилось, на труппу «Шуйюнь» он изначально и рассчитывал, а потому немедленно согласился и стал спокойно ждать, когда же Шан Сижуй придет к нему на разговор. Однако не дождался, и тени Шан Сижуя на его пороге не показалось. Тогда Чэн Фэнтай выкроил денек и отправился за кулисы сам, там уже знали о его возможном визите и, только завидев Чэн Фэнтая, помчались докладывать:

– Хозяин! Второй господин пришел!

Шан Сижуй не успел еще снять грим, но, услышав эти слова, вскочил, развернулся и бросился в раздевалку. Там как раз переодевалась Шицзю, Шан Сижуй ворвался туда, но Шицзю, выругавшись от души, выпнула его прочь. Переулок за задним ходом лежал как на ладони, туда было нельзя. Шан Сижуй чуть ли не приплясывал от волнения, за дверью уже было слышно, как Жэнь Лю и Чэн Фэнтай обмениваются приветствиями. Шан Сижуй огляделся – бежать некуда. Стиснув зубы, Шан Сижуй прямо в роскошном театральном костюме встал на гримерный столик и, подпрыгнув, оказался на поперечной балке под потолком.

Вся труппа ахнула от изумления, только Шан Луншэн и Сяо Лай, давно привыкшие к чудачествам Шан Сижуя, которые тот выкидывал с самого детства, ничему уже не удивлялись. Шан Луншэн лишь молча вздохнул и прикрыл глаза, Сяо Лай, сгорая от стыда, отвернулась и вышла. Остальные же стояли, вытянув шеи, глядели на Шан Сижуя и хихикали. Шан Сижуй вытаращил глаза, сделал жест, будто перерезает себе горло, и обвел всех пальцем:

– Не смейте на меня глазеть! Головы вниз! Вниз, говорю!

Тут вошел Чэн Фэнтай, и Шан Сижуй мигом юркнул за столб и затаил дыхание.

Чэн Фэнтай обвел всех взглядом, но Шан Сижуя среди актеров не увидел, зато обнаружил, что все, как один, уставились на него. Запуганные Шан Сижуем актеры не знали, куда глаза деть, вот и оставалось им только разглядывать Чэн Фэнтая. Так обе стороны и сверлили друг друга взглядами, пока Ян Баоли наконец не завел разговор:

– Хозяина тут нет!

Чэн Фэнтай нахмурился:

– А я и не к нему пришел!

Он подозвал Лаюэ Хуна и принялся обсуждать с ним скорое назначение в командование Цао Гуйсю. По этому поводу Лаюэ Хун с Шан Сижуем как раз схватились насмерть, Шан Сижуй хоть и любил повторять, что каждый из членов труппы волен уйти по своему желанию, но когда ребенок в самом деле захотел сменить профессию, начал ему всячески препятствовать, как у него заведено. Он не в силах отпустить одаренный цветок «грушевого сада», но еще больше жалел потраченных на этот цветок усилий. Чэн Фэнтай подрывал фундамент труппы «Шуйюнь» прямо под носом Шан Сижуя, разве мог тот это стерпеть? Свирепым взором он сверлил затылок Лаюэ Хуна. Тот почувствовал на своей макушке пронзительный взгляд и начал отвечать на вопросы Чэн Фэнтая невпопад. Заметив это, Чэн Фэнтай сказал:

– Хоть ты и будешь адъютантом, на передовую или на штурм тебя не отправят, это все-таки рискованное дело, и довольствие у тебя будет не сильно больше, чем когда ты выступал в театре. Подумай хорошенько, так или иначе, ты не единственный кандидат, Ню Байвэнь подобрал мне еще двоих…

Испугавшись, что его заменят кем-то другим, Лаюэ Хун поспешил воскликнуть:

– Я непременно пойду! Уже договорился обо всем с хозяином! Хозяин согласился отпустить меня!

Больше всего на свете Шан Сижуй ненавидел тех подлецов, кто врал не моргая! Когда это он соглашался кого-то отпустить?! Уже не беспокоясь о том, заметит ли его Чэн Фэнтай, Шан Сижуй, потерявший всякое терпение, взорвался яростным криком:

– Чушь! Ты верни мне сначала плату за твое обучение и расходы на еду! – И с этими словами он стянул с ноги расшитую туфлю, часть театрального костюма, и швырнул ее прямо в лицо Лаюэ Хуну. – Вот, получи за ложь! Полагаешь, раз подашься в солдаты, так сразу у тебя какие-то перспективы появятся? Да такой, как ты, кто платит черной неблагодарностью, у кого одна только ложь на языке, всюду останется подонком, куда ни отправится!

Откуда Лаюэ Хуну было знать, что Шан Сижуй слышит каждое его слово! А еще говорят, будто он оглох! Лаюэ Хун поймал обе кинутые в него туфли, положил их на стол и, вспыхнув от стыда, позорно улизнул. Чэн Фэнтай запрокинул голову и разглядел наконец на поперечной балке Шан Сижуя, от испуга у него краска отлила от лица. Он видал бегающих по перекладинам крыс, но шныряющего по потолку актера застал впервые. Он там повеситься решил или что другое? Но тут до него дошло, что Шан Сижуй прятался наверху от него. Вот уж странно, кто из них кого обидел? Совершивший преступление боится пуще пострадавшего!

Шан Сижуй обернулся к Чэн Фэнтаю и даже улыбнулся ему. В улыбке этой сквозила заискивающая нотка, которой, впрочем, Чэн Фэнтай не разглядел. Указав на Шан Сижуя пальцем, он сказал:

– Ты чего такой довольный? Немедленно слезай!

Обнимая балку, Шан Сижуй замотал головой, его глаза в обрамлении грима казались особенно большими и необычайно выразительными, еще сильнее подчеркивали его жалостливый вид. Но Чэн Фэнтая его взгляд ни капельки не тронул, он гневно рявкнул:

– Слезать не собираешься, да? – Взгляд его заметался по сторонам, он схватил со стола фарфоровую банку и запустил ее в Шан Сижуя. Откуда ему было знать, что банка до краев заполнена пудрой, она не только не долетела до Шан Сижуя, но содержимое ее оказалось на голове самого Чэн Фэнтая, покрыв его лицо тонким белым слоем.

Шан Сижуй захихикал у себя на балке, актеры труппы «Шуйюнь» заулыбались вслед за ним: когда еще они увидят второго господина Чэна в таком неприглядном виде? Но рассмеяться во весь голос никто не осмелился, все бросились отряхивать Чэн Фэнтая. Тот прекрасно расслышал смешок Шан Сижуя, и для него он прозвучал как вызов. Охваченный безудержным гневом, он схватил складной веер и швырнул его в Шан Сижуя, причем на этот раз попал актеру точно в колено, отчего оно легонько заныло. Глядя на Чэн Фэнтая, Шан Сижуй скривил губы, а затем пустил в ход всю свою ловкость и прямо на плоской узкой балке, подражая коротышке У Далану[93], согнулся в три погибели и пополз на коленях в сторону окна. Чэн Фэнтай яростно вскричал:

– Шан Сижуй! Только посмей! Только посмей сбежать, увидишь, что будет! Мы с тобой еще не закончили!

Шан Сижуй взглянул на него и, кувыркнувшись, бросился из окна! От злости у Чэн Фэнтая искры из глаз посыпались, он оттолкнул Ян Баоли, стряхивавшего с него пудру, выхватил у него из рук полотенце, вытер лицо, затем швырнул полотенце на пол и собрался уже в погоню. И тут Шан Луншэн открыл глаза и позвал его:

– Второй господин Чэн!

Чэн Фэнтаю пришлось остановиться. Шан Луншэн выпрямился во весь рост и, сложив руки в приветственном жесте, поклонился Чэн Фэнтаю:

– Третий брат не разбирается в жизни, с самого детства его мысли занимал один лишь театр, и потому человеческие его качества оставляют желать лучшего. Если он чем-то оскорбил второго господина, я приношу вам извинения от его имени и, разумеется, как следует его проучу вместо вас.

Чэн Фэнтай поклонился в ответ:

– Старший господин говорит со всей серьезностью! Он меня не оскорблял, это мы шутим так.

Чэн Фэнтай уже удостаивался чести лицезреть методы воспитания Шан Луншэна: обычно тот у него на глазах задавал младшему брату хорошую трепку, цель которой была умиротворить Чэн Фэнтая. Однако это лишь еще сильнее его возмущало, он ведь не маленький ребенок, который, проиграв в драке, бежит к главе рода за защитой, почему они с Шан Сижуем не могут сами разрешить свои разногласия? Чэн Фэнтай перебросился с Шан Луншэном парой вежливых фраз, и бросаться в погоню за Шан Сижуем было уже неприлично. Только он ушел, как Шан Сижуй заглянул с улицы в окошко:

– Ушел?

Шан Луншэн указал на пол:

– Слезай!

Шан Сижуй кувырком скатился вниз, живо напоминая огромного разноцветного кота. Костюм его промок в снегу, Шан Сижуй стремительно его скинул и вручил Жэнь Лю. Тот спросил:

– Где хозяин выучился искусству карликовой походки? И ведь не отличишь от настоящего!

Шан Сижуй бросил на него злобный взгляд.

Шан Луншэн откашлялся, и все разбежались кто куда. Шан Луншэн с его характером если и решал вмешаться в дела младшего брата, то сперва колотил его, а потом уже спрашивал. Но на сей раз Шан Луншэн не торопился пускать в ход кулаки.

Чем бы Шан Сижуй ни прогневал Чэн Фэнтая, он выместил на нем злобу за несправедливую обиду и вернул себе веселое расположение духа, даже напомнил отчасти себя прежнего. При виде довольного младшего брата Шан Луншэн остро ощутил собственную пристрастность, у него уже язык не поворачивался ругать того. Он сказал:

– Нельзя прятаться всю жизнь, если есть между вами какие-то недомолвки, лучше сразу разобраться.

Шан Сижуй опустил голову и ничего не ответил.

Он боялся, что в порыве гнева Чэн Фэнтай скажет что-то обидное, о чем и сам потом пожалеет. Да и понимал прекрасно, что сейчас ему не следует волноваться, вот и избегал встречи. Чэн Фэнтай больше не приходил в дом Шана, зато, как нарочно, несколько раз заглядывал за кулисы под предлогом, будто ему нужно повидать Лаюэ Хуна. Тот твердо решил вступить в армию, и последние дни ему приходилось тяжко в труппе «Шуйюнь». Шан Сижуй, подавая пример остальным, обходился с ним холодно, и потому прочие члены труппы не решались с ним заговаривать, нарочно не ставили его в спектакли, отчего каждый его день в театре растягивался в томительном ожидании, когда же Чэн Фэнтай заберет его в часть. Тот приходил чуть ли не каждый день, перекидывался с Лаюэ Хуном парой фраз и сразу уходил, никаких новостей о грядущем отъезде не сообщал. На самом-то деле он приходил посмотреть, как этот маленький паршивец выпутается из положения. Чэн Фэнтай знал, что Шан Сижуй намеренно выместил на нем гнев за несправедливые обиды, нанесенные ему другими. Но разве Чэн Фэнтай что-то ему задолжал? Он заслужил все эти мучения. Только понапрасну тратил на этого актера свои душевные силы столько лет!

Шан Сижуй тоже беспокоился, но просить у кого-то совета ему было неловко, вот он и крутился волчком, набираясь смелости, пока наконец не позвонил Чэн Фэнтаю. В телефонной трубке сообщили, что звонит господин Тянь – Чэн Фэнтай даже слушать не стал; следующий звонок поступил уже от господина Шана, и его Чэн Фэнтай проигнорировал. Когда Шан Сижуй давал спектакли, юные актеры прибегали к нему с докладом, мол, второй господин Чэн пришел, сидит в отдельной ложе. Но едва Шан Сижуй заканчивал петь, не успевал еще сойти со сцены, Чэн Фэнтай уже вскакивал с места и покидал зал, не медля ни минуты. У Шан Сижуя глаза на лоб лезли от изумления, посторонние-то считали, будто актеры преуспели в искусстве лести, откуда им было знать, что Шан Сижуй подобен изнеженному молодому господину, его вечно носили на руках, а стоило ему оступиться или же оговориться, непременно находился тот, кто подставлял ему плечо, улаживал недоразумение от его имени. А тут ссора с Чэн Фэнтаем, неумолимо надвигающаяся глухота – от одной мысли об обрушившихся на него несчастьях у Шан Сижуя опускались руки, он умирал от тоски.

Так все тянулось вплоть до марта, когда в День пробуждения насекомых[94] глохнущий Шан Сижуй вновь давал представление. Теперь он репетировал без четкого расписания, когда слух к нему возвращался, тогда он и выходил на сцену. В начале спектакля обычно все шло гладко, но если среди арии слух оставлял его, он прерывался и ждал, пока свист в ушах не стихнет, только после этого продолжал петь, ну а если лучше ему не становилось, то и вовсе уходил со сцены. Поклонники относились к этому с пониманием, каждый день покупали билеты на спектакли труппы «Шуйюнь», всем сердцем надеясь, что именно сегодня им, охотникам за жемчугом, повезет увидеть Шан Сижуя. В этот раз, дабы привлечь удачу сезона Цзинчжэ, требовалось обратиться к первым раскатам весеннего грома, и Шан Сижуй, неважно, слышит он или нет, обязан был выступить.

Он поднялся на сцену без грима, в длинном халате, за ним следовал Ли Цяосун с табуретом и цинем, на поясе у него висела флейта ди, сцену украшали неброские декорации, да и люди им под стать. Шан Сижуй сперва обратился к зрителям с парой теплых фраз:

– Господа, вы знаете, что слух мой пострадал, и все же вы не оставили меня, невзирая на жизненные невзгоды, по-прежнему меня поддерживаете. Спасибо вам!

Шан Сижуй не привык показывать свое настоящее лицо, без театрального костюма и грима он был точно без доспехов. Смутившись, он низко поклонился зрителям:

– Не стану от вас скрывать, с самого утра слух так и не вернулся ко мне, звук сысяня[95] приводит меня в смятение. Вот почему сегодня я не посмел ставить пышные декорации, обошелся и без костюма, белил и туши. Решил представить вам оперу в ином свете, а хорошо у меня выйдет или нет, уж не знаю, прошу господ смотреть на сегодняшнее представление как на что-то новое и проявить снисходительность!

Шан Сижуй решил петь в простой манере, практически без аккомпанимента. На встречах ученых и литераторов нередко можно услышать оперные арии в сопровождении одного лишь циня или флейты ди, и хотя могло показаться, что сложному они предпочитают простое, на самом деле такое исполнение требовало еще большего мастерства. Вот только люди образованные на своих вечерах ценили изящество и безыскусность, простой же народ приходил в театр за зрелищем – где это видано, чтобы на исполнение без аккомпанемента продавали билеты! Наверняка назавтра сослуживцы Шан Сижуя примутся роптать, мол, тот экономит на всем, а еще имеет наглость в одиночку подняться на сцену, да кем он себя возомнил? На что только не пойдет, чтобы заработать денег!

Зрители не аплодировали, не кричали «браво», но и не уходили. Шан Сижуй подал Ли Цяосуну знак, и первой зазвучала мелодия куньцюй. Слово за слово лилась его песня в обрамлении переливов флейты ди, опьяняя слушателей. Чэн Фэнтай родился в Цзяннани[96], но не понимал ни строчки, лишь чувствовал, как мягко звучит голос Шан Сижуя, как обволакивают его свистящие звуки, сейчас он в полной мере понял значение строк «Сквозь сосны пробивается луна, ручей прозрачный все струится по камням»[97]. Разве мог кто-то, услышав его пение, заявить, что слух актера не в порядке? Чэн Фэнтай точно не мог, да и прочие зрители наверняка не слышали никаких огрехов, потому как все они сидели затаив дыхание, мечтательно глядя на сцену.

Пусть Шан Сижуй и слышал плохо, голосу своему он твердо решил не давать спуска, несколько раз посреди выступления промачивал горло чаем, отдыхал немного, а затем пел вновь – и так целых два часа, да еще позвал на сцену Ян Баоли, Чжоу Сянъюня и прочих молодых актеров, чтобы те составили ему пару. Выбрав для каждого ученика ту арию, которая давалась ему лучше прочих, после выступления он представлял зрителям своих воспитанников, рассказывая их историю и расхваливая их таланты. Чэн Фэнтай наблюдал за этим из ложи, и хоть он все еще злился на Шан Сижуя, но даже не подозревал, какое глубокое сожаление отражается в его взоре. Чэн Фэнтай понял: Шан Сижуй боится, что больше не выйдет на сцену, вот и улучил время, чтобы, воспользовавшись своей славой, поддержать молодое поколение. Только истинная любовь к своему делу может породить такое бескорыстие, столь искреннее желание подставить плечо другим. Шан Сижуй хранил в себе столько прекрасных качеств, о которых никто не знал, отчего люди истолковывали его поступки превратно. Еще немного, и Чэн Фэнтай позабудет вовсе, за что он злился на Шан Сижуя, остаток представления он провел в задумчивости. Когда все уже расходились, он, засунув руки в карманы брюк, спускался по лестнице, как вдруг услышал хлопок разорвавшейся петарды со сцены. Нет, то была не петарда, совсем недавно ведь праздновали Новый год, сколько в его честь пускали хлопушек, вот он и ослышался.

Резко повернувшись, он увидел, как заваливается Шан Сижуй, как на его ватном халате расплывается огромное пятно крови, – и сразу же побежали люди, раздались крики, кто-то окружил актера. Словно обезумев, Чэн Фэнтай бросился вниз, пробился через толпу и подхватил Шан Сижуя на руки. Каждый удар его сердца выталкивал кровь из раны, та капала на землю, сквозь отсыревшую ткань касалась кожи Чэн Фэнтая, заливая его душу. Те, кто был за кулисами, устремились на сцену с криками: «Хватайте убийцу!», призывая спасти хозяина, но Чэн Фэнтай будто и сам оглох незаметно для себя, рассудок покинул его на долгое время, пока примчавшийся Жэнь Лю не потянул его на себя:

– Второй господин! Второй господин, отпустите хозяина! Нужно отвезти его в больницу!

Он дважды дергал Чэн Фэнтая, пока тот вдруг не очнулся.

Жэнь Лю принялся хлопать Шан Сижуя по щекам:

– Хозяин, хозяин! Мы с вами, держитесь! Это унижение мы так просто не проглотим!

Шан Сижуй открыл глаза и выдохнул, лицо его было мертвенно-бледным:

– Мать твою… не дайте ему сбежать!

Когда представление уже заканчивалось, убийца в открытую подошел к Шан Сижую, встал напротив и выстрелил в упор. К счастью, это случилось, когда актер выходил на поклон, а так как сегодня Шан Сижуй предстал публике не в образе, бдительность и ловкость были при нем, он инстинктивно отклонился, и пуля лишь раздробила небольшой кусочек кости и оторвала часть плоти. Случись это во время полноценного спектакля, когда душа Шан Сижуя покидает тело, когда все силы его отданы перевоплощению в героя, выстрел этот стал бы для него смертельным.

Врачи провели операцию: сперва промыли рану, извлекли осколки кости и вынесли их в эмалированном блюдце родным, чтобы те посмотрели. На самом деле там было несколько кусочков величиной с рисовое зернышко, но стоило Чэн Фэнтаю бросить беглый взгляд на блюдце, как он замер, дыхание его перехватило, и он поспешил отвернуться. Шан Луншэн с Сяо Лай тоже посмотрели на блюдце. Шан Луншэн, нахмурившись, ничего не сказал, Сяо Лай давно уже рыдала. Пришедшие в больницу актеры из труппы «Шуйюнь» взглянули по очереди, ахая и жалостливо вздыхая. Чуть погодя Шан Сижуя вывезли из операционной, наркоз еще действовал, и его глубокий, точно у мертвеца, сон навевал на всех ужас. Медсестра попросила кого-нибудь из членов семьи расписаться за расходы и за предписания врача, и Чэн Фэнтай, не спросив даже Шан Луншэна, вызвался пойти. Шан Луншэн, впрочем, оставил это без внимания. Чэн Фэнтай, с его характером, только завидев врача, тут же принялся засыпать его вопросами: возможны ли осложнения, следует ли придерживаться диеты после операции и все в таком духе. Не успел он выспросить все, что хотел, а Шан Сижуй уже пришел в себя.

Едва очнувшись, он сразу же принялся бахвалиться:

– Тот человек не успел даже выхватить пистолет, только встал передо мной, а я уже почувствовал неладное! Ну как неладное – леденящий душу холод. К счастью, это оказался я, а будь на моем месте обычный человек, кто не прожил полжизни в мире цзянху, без смерти сегодня бы не обошлось!

Шан Сижуй провел под наркозом около часа, и голос его охрип. Шан Луншэн спросил:

– Тебе сколько лет-то? Откуда взяться половине жизни, проведенной в цзянху? – Он протянул руку и легонько провел по челке Шан Сижуя, редко когда старший брат позволял себе проявлять чувства. – Береги силы для лечения! Сперва оглох, так теперь еще рука ранена, ты как собираешься играть в театре?

Молоденькая медсестра, стоявшая в сторонке и наполнявшая шприц лекарством, рассмеялась:

– Так господин, оказывается, актер! Тогда неудивительно, что, только очнувшись от наркоза, вы уже так ловко болтаете, искусство говорить вы отточили!

От этих слов Шан Сижуй смутился, стойко перенес укол и больше не заговаривал. Прочие актеры, почувствовав себя лишними, пообещали навестить раненого как-нибудь в другой день, распрощались и ушли, оставив двух молчунов – Сяо Лай и Шан Луншэна. В больничной палате стало тихо, Шан Сижуй начал уже проваливаться в сон, только сомкнул веки, как вдруг вернулся Чэн Фэнтай.

Только Шан Сижуй завидел его в дверях, как из глаз его покатились дорожки слез, а затем он вскричал так отчаянно, словно в него вновь засадили пулю. Он застонал:

– Как же мне больно! Я умираю от боли, второй господин!

На одежде Чэн Фэнтая виднелись засохшие пятна крови, принадлежавшей Шан Сижую, лицо его выражало скорбь, а услышав этот крик боли, он насмерть перепугался и в два шага оказался у кровати больного. Шан Луншэн тоже встревожился и поспешил встать, уступая свое место Чэн Фэнтаю. Только что брат был в порядке, вон как заливался, так с чего вдруг он так заголосил?

Чэн Фэнтай опустился на колени перед кроватью и коснулся лица Шан Сижуя:

– Больно? Так сильно болит?

Проливая слезы, Шан Сижуй едва выговорил:

– Умираю от боли…

Чэн Фэнтай умирал от боли вслед за ним, щекой он прижался ко лбу Шан Сижуя, мученически шепча:

– Погубил… погубил тебя…

Шан Луншэн, кажется, начал что-то понимать, обернувшись, он взглянул на Сяо Лай. Та и бровью не повела, сидела с каменным лицом. Шан Луншэн буркнул про себя: «Вы двое знакомы столько лет, как ты его еще не раскусил?» Ему вновь показалось, что младший брат ведет себя неразумно, намеренно изводит других, уничтожая собственную скрытую добродетель, и попытался образумить их обоих:

– После наркоза всегда бывает чуть-чуть больно, пуля не вошла в тело, ничего серьезного. Второй господин, вам вовсе ни к чему…

Он еще не договорил, а Чэн Фэнтай уже покачал головой, лицо его выражало страдание вперемешку с ненавистью.

– Кость раздроблена – это называется «ничего серьезного»?! – Остаток слов он проглотил, сказал сердито: – Старший брат, возвращайтесь к себе, отдохните! Я останусь здесь и пригляжу за Шан-лаобанем, меня одного хватит.

Получив словесный отпор, Шан Луншэн ни капельки не разозлился. Если кто-то желает раз за разом попадаться на уловки Шан Сижуя, обманываться в самых искренних своих чувствах, идти на смертельный риск ради него, что тут еще скажешь?

Шан Луншэн с Сяо Лай ушли. Шан Сижую тяжело было плакать, на лбу его выступила испарина, он глухо проговорил:

– Второй господин, видя меня таким, вы утолили свою ненависть?

Шан Сижуй действительно оказался бессердечным, эти слова, произнесенные в такое время, ножом расковыряли плоть Чэн Фэнтая, и слезы, которые он так долго сдерживал, полились наконец из его глаз.