По традиции в канун Нового года Шан Сижуй устраивал праздничный ужин для тех актеров труппы «Шуйюнь», у которых не было семьи, в этот раз за новогодним столом сидел и его старший брат, Шан Луншэн. Застолье началось довольно рано, на почетном месте, как и всегда, восседал Шан Сижуй, молчаливый и сдержанный, точно бодхисаттва во плоти. Указав на свои уши, он сказал:

– Что-то мне нездоровится, здесь все свои, уж простите, обойдемся без лишних церемоний. Будьте как дома, никаких стеснений.

Но никто из присутствующих так и не посмел без стеснений предаться пьянке и веселью, во-первых, им вовсе не хотелось своей радостью оттенять горе Шан Сижуя, во-вторых, уже завтра вечером, в первый день нового года, им предстояло играть спектакль. Очень сдержанно они подняли рюмки за ботхисатву, быстро откушали и разошлись, закончили праздновать уже в восьмом часу.

Шан Луншэн спросил младшего брата:

– На сегодня комендантский час отменили, а у меня остались еще кое-какие дела. Ты как собираешься отмечать?

Шан Сижуй уже изрядно напился и теперь глядел на него, будто ничего не слыша. Шан Луншэн во весь голос, помогая себе жестами, повторил вопрос:

– Дождись меня вечером, я выпью с тобой рюмку!

Шан Сижуй улыбнулся:

– Старший брат, ты весь в заботах! Обо мне не беспокойся! Я пойду встречать Новый год ко второму господину!

Шан Луншэн замер на мгновение, затем спросил тихонько:

– И ты думаешь, второй господин Чэн выйдет к тебе в новогоднюю ночь?

Шан Сижуй с легкой улыбкой сказал:

– У него же семья, жена с детьми, если не выйдет, я зайду прямо к нему домой!

С непроницаемым лицом Шан Луншэн спросил его мрачным голосом:

– Пойдешь к нему? Сперва узнай у него, хочет ли он тебя видеть!

Шан Сижуй переменился в лице, голос его срывался:

– А разве он не мой родной человек? Я должен увидеть его сегодня!

Снаружи оставались еще Жэнь У, Жэнь Лю и Ли Цяосун, они никуда не ушли и, услышав перебранку двух братьев невесть из-за чего, собрались было войти и разнять их. Шан Луншэн не стал церемониться с братом, терпение его лопнуло, он схватил его за воротник, стащил со стула и пнул ногой в грудь с такой силой, что Шан Сижуй отлетел на несколько шагов. Жэнь У с братом и Ли Цяосун только таращились на все это, впервые они видели, как избивают хозяина их труппы.

Шан Луншэн проговорил:

– Я знаю, что кулаками тебя не убедить, и все же надеюсь, что ты не станешь творить глупости, вредить другим и себе!

Шан Луншэн в самом деле спешил по делам, он несколько раз взглянул на часы – время уже не терпело – и покинул дом. Все бросились поднимать Шан Сижуя, тот откашлялся, замахал руками и тоже ушел.

Вернувшись к себе, Шан Сижуй не стал переодеваться или пить горячий чай, а приказал кормилице принести ему Фэнъи, сгреб ее в охапку и отправился в путь. Кормилица семенила позади, с болью в голосе взывая:

– Шан-лаобань! Господин Шан! Детей не так носят! Вы куда несете Фэнъи?

Шан Сижуй не обращал на ее крики внимания. Кормилица поспешила позвать Сяо Лай, та, почуяв запах перегара от Шан Сижуя, заметив его оцепенелый взгляд, сразу же поняла, что дело плохо, и схватила его за плечо:

– Братец Жуй, отдай ребенка кормилице, она его укутает, девочка все себе отморозит!

Шан Сижуй сорвал с себя шарф, завернул в него Фэнъи и пошел дальше. Кормилица с Сяо Лай брели за ним по заснеженным улицам, и Сяо Лай крикнула:

– Помедленней ее неси, не торопись, чтобы не уронить!

И вновь Шан Сижуй как будто не слышал. Им не удалось угнаться за ним, и вскоре они отстали, видели только, как он садится в рикшу. Глядя на силуэт мужчины с ребенком на руках, кормилица ударила себя в грудь и зарыдала в голос:

– Да что же это творится! Измучает же ребенка и меня до беды доведет!

Хотя поступок Шан Сижуя и вызвал у Сяо Лай недоумение, ей все еще казалось, что кормилица делает из мухи слона.

– Братец Жуй не станет вредить Фэнъи.

Кормилица про себя подумала: «Да что ты, девица, понимаешь в воспитании детей!» Развернувшись, она отправилась звонить Чэн Фэнтаю домой, но ей было невдомек, что мамки второй госпожи стояли насмерть, когда светская жизнь Чэн Фэнтая угрожала спокойствию их хозяйки, услышав, как какая-то женщина заливается в трубке плачем, они намеренно не дали ей поговорить с госпожой. Кормилице ничего не оставалось, кроме как одеться, взять деньги и пойти из дома. Даже если не получилось разыскать Чэн Фэнтая, был еще кое-кто, втайне заботившийся о Фэнъи. С Сяо Лай ей не удалось договориться, а в одиночку нести такую ответственность она не могла.

Шан Сижуй тем временем уже стоял у ворот резиденции семьи Чэн, эту усадьбу он знал как свои пять пальцев. Обойдя стену, он постучал в калитку и сунул привратнику два юаня:

– Позови второго господина Чэна.

Привратник взял награду и вгляделся в молодого господина с ребенком на руках. Что за странная парочка явилась к воротам в новогоднюю ночь? Наверняка мужчина задумал что-то недоброе, или же его пустили в авангард, и, как только покажется второй господин, выскочит внезапно какая-нибудь баба. Тогда, считай, все кончено!

Привратник огляделся: никаких баб не видать. Только тогда он впустил Шан Сижуя в сторожку погреться у огня и присесть. Почтительно склонившись, он спросил с улыбкой:

– Господин, как ваше имя? Как вас представить? Вы ищете второго господина по какому-то важному делу?

Шан Сижуй подумал немного и ответил:

– Меня зовут Тянь Саньсинь[92]. Нужно передать ему кое-что очень важное, ты поторопись!

Привратник послушно удалился.

Дома у Чэн Фэнтая было оживленно как никогда, за праздничным столом собрались не только жена с детьми и младшие сестры, пришла еще Чэн Мэйсинь с двумя своими сыновьями, Цзян Мэнпин с большим животом и родня четвертой наложницы, которых она приютила: младший брат с двумя сестрами. Вот уж правду говорят, богатство семьи – в радостных голосах и смехе, рассыпающемся подобно драгоценным камням, благополучие и веселье ни за какие деньги не купишь. Привратник тайком шепнул Чэн Фэнтаю о визите гостя, тот и не понял сразу, что за Тянь Саньсинь с ребенком, какой-то попрошайка пришел клянчить деньги. Затем вдруг вспомнил кое-что, и его бросило в холодный пот.

Заметив, как занервничал Чэн Фэнтай, вторая госпожа метнула на него вопрошающий взгляд. Чэн Фэнтай улыбнулся через силу:

– Должно быть, пришли по делу, спросить моего совета, я пойду взгляну, кто там.

Выйдя из зала, он чуть ли не бегом бросился к сторожке. И правда, у печки сидел Шан Сижуй с Фэнъи на руках, малышка по дороге сильно плакала, испугавшись праздничных хлопушек, и теперь, вымотавшись, сладко уснула. Да и у Шан Сижуя на лице застыло умиротворенное выражение, точно никакого вреда от него ждать и не приходилось.

Чэн Фэнтай вздохнул с облегчением:

– Шан-лаобань, что такое?

– Да ничего, вот принес к тебе толстушку встречать Новый год, – он улыбнулся Чэн Фэнтаю.

Чэн Фэнтай смотрел на него, сидящего в пропахшей винными парами, дымом и едой крошечной сторожке: в объятиях Шан Сижуй сжимал крепко спящего грудничка, а сам, склонив голову, грел над жаровней руки с расставленными пальцами – весь непривычно серьезный и донельзя послушный. Но откуда Шан Сижую было знать, как правильно держать ребенка? Голова Фэнъи безвольно свисала назад с его локтя, отчего казалось, что она вот-вот упадет. Чэн Фэнтай поспешил забрать ребенка.

– Ты подожди немного, а я уложу ее как спать.

Затем он вышел из сторожки, отыскал служанку и приказал ей:

– Отнеси ребенка в спальню, а потом тайком сообщи второй госпоже, что Фэнъи здесь.

Служанка ушла с малышкой на руках. Чэн Фэнтай же вернулся в сторожку, выгнал привратника, обдал кипятком две чистых рюмки, начистил Шан Сижую арахиса, выпил с ним гаолянового вина и поболтал немного о пустяках. Он слишком уже задержался, пора было возвращаться: если в обычный день долгое отсутствие ему прощали, то сегодня такое с рук не сойдет.

Чэн Фэнтай поднялся, отряхнулся от арахисовой шелухи, распахнул объятия и сказал со смехом:

– Шан-лаобань, иди сюда, обнимемся.

Шан Сижуй подошел, и они обнялись.

Чэн Фэнтай добавил:

– Ты устал, под глазами черно, возвращайся домой и пораньше ложись спать, завтра утром только откроешь глаза, а я уже у тебя.

И так, ласково увещевая Шан Сижуя, он как-то незаметно выпроводил его за ворота, после чего проговорил:

– Я и сам немало выпил, клонит ко сну, сейчас вернусь и сразу лягу спать. А завтра, только открою глаза, и сразу к тебе, провожу тебя в театр, что думаешь?

Шан Сижуй кивнул, сам не понимая, как оказался на улице. Чэн Фэнтай уже подозвал рикшу, помог Шан Сижую усесться, назвал извозчику адрес и отдал деньги. Затем повязал ему шарф, проводил взглядом и ушел.

Дети у обочины подожгли хлопушку с двумя зарядами, и от взрыва у Шан Сижуя в ушах вновь зазвенело, он открыл глаза и спросил у извозчика:

– Мы где?

Рикша ответил, не повернув головы:

– Еще из Логусяна не выехали!

Шан Сижуй его не слышал, замер на какое-то время, затем вдруг хлопнул по краю рикши:

– Стой!

Хлопушки взрывались одна за другой, и извозчик его не услышал. Шан Сижуй, оперевшись на подлокотник, перемахнул через край и спрыгнул с рикши.

Ворота в усадьбе заперли, привратник убрал за ними стаканы из-под вина, пламя от древесного угля потрескивало, по своему обыкновению, но люди уже покинули этот небольшой банкет. Чэн Фэнтай постоял в дверях немного и отдал привратнику наказ:

– Если сегодня еще кто придет, не открывать.

Сорвавшиеся с уст слова неприятно царапнули душу. Шагая по извилистым дорожкам усадьбы, Чэн Фэнтай всю дорогу пытался усмирить разбушевавшиеся чувства. Когда он проходил мимо небольшого павильона в саду, вдруг что-то сдавило ему шею – кто-то выпрыгнул на него из-за спины, зажал рот и силой утащил в павильон. Первая мысль Чэн Фэнтая – это враги с торгового пути объявились с местью! Одной рукой он вытянул запрятанный за пояс миниатюрный револьвер и взвел курок, с такого расстояния выстрел окажется смертельным.

Но человек открыл рот, и пахнуло винным перегаром:

– И как в этом мире может существовать такой подлец, как ты? Обманом увел толстушку и обманом увел меня!

Два произнесенных им «увел» имели совершенно противоположный смысл. Чэн Фэнтай изумленно выдохнул:

– Шан-лаобань! Ты как сюда вошел?

То, что Шан Сижуй, придя к нему домой, постучал в ворота и вошел через черный вход – это ради того, чтобы сохранить лицо Чэн Фэнтаю, но кто же знал, что тот предоставленную возможность не оценит и посмеет обмануть его! Шан Сижуй обошел вдоль стены, встал на перевернутую изломанную заплечную корзину и перелез через стену, однако рассказать об этом Чэн Фэнтаю он не мог. Бросившись на Чэн Фэнтая, он мертвой хваткой сжал его в своих объятиях. Не устояв перед таким напором, Чэн Фэнтай отступил на несколько шагов и наткнулся на стену.

Когда кормилица, утирая слезы, постучала в ворота, привратник не узнал ее с первого взгляда, подумал: вот и явилась она, авангард прошел, а за ним бросились в наступление барышни. Кормилица уже не раз бывала в усадьбе семьи Чэн, докладывала второй госпоже, как обстоят дела с малышкой, и теперь, увидев, что привратник что-то мямлит, не торопясь ее пропускать, сдернула с головы косынку и обрушилась на него с бранью:

– Ты смерти ищешь? Чего творишь? С какой стати меня не пускаешь? У меня срочное дело ко второй госпоже!

Привратник разглядел знакомое лицо и поспешил впустить кормилицу. Та вслед за молоденькой служанкой прошла сразу во внутренний двор, банкет еще не закончился, и кормилица расплакалась перед всеми, беспрестанно моля о прощении. Вторая госпожа сказала:

– Ребенок уже у меня, с девочкой все хорошо, иди и пригляди за ней.

Гости, увидев, что у второй госпожи появились свои дела, а Чэн Фэнтай не торопится возвращаться, вскоре разошлись.

Чэн Мэйсинь со второй госпожой вместе отправились в спальню, где кормилица, укачивая Фэнъи, кормила ее грудью. Вторая госпожа нахмурилась, и кормилица поспешила объясниться:

– Я сцедила молоко!

Все дело в том, что женщины старомодных взглядов полагали, будто от молока, высосанного у плачущей женщины, ребенок покроется сыпью. Вторая госпожа кивнула и сказала:

– Что же случилось? Почему ребенка притащили сюда в такой холод?

Чуть ли не скрипя зубами от возмущения, кормилица излила все, что накопилось у нее на душе: она решилась подтвердить худшие опасения двух супруг в отношении Шан Сижуя, рассказать им в подробностях, какое же он чудовище. Якобы Фэнъи обычно он брезгует, только та заплачет, сразу давай ругаться. Ну а если и возьмет иногда ее на руки, то только для того, чтобы поразвлечься с ребенком, как с ручной обезьянкой. В конце концов, этот ребенок ему не родной ведь – и близко не стоял. Если вернуть ему Фэнъи, он, не ровен час, уронит ее и переломает все косточки! Вот почему она набралась храбрости и умоляет госпожей, чтобы они обо всем распорядились и оставили Фэнъи у себя! От услышанного у второй госпожи сжималось сердце, Чэн Мэйсинь же сказала:

– А я что говорила? Разве может он искренне решиться на воспитание ребенка? Только грех на душу возьмет!

Вторая госпожа спросила:

– Это ведь актер принес сюда ребенка сегодня? Для чего ему это?

Вторая госпожа с Чэн Мэйсинь переглянулись. Чэн Мэйсинь проговорила:

– Наверняка явился что-нибудь себе выторговать. – И взглянула на кормилицу: – Разве не говорят, что второй господин потратил на него немало денег? Он ведь его на крючок поймал!

Вторая госпожа подозвала служанку:

– Пойди в сторожку и узнай, не ушел ли второй господин!

И, обернувшись к Чэн Мэйсинь с кормилицей, принялась в подробностях обсуждать поведение Шан Сижуя. Кормилица рассказала им, как он собирает у себя толпу актеров, веселится и распевает с ними арии всю ночь напролет, что она своими глазами видела, как Шан Сижуй порол детей из театральной школы, да еще со звериной какой-то жестокостью. Вторая госпожа вздохнула с ненавистью и обратилась к Чэн Мэйсинь:

– А когда я, наказав служанку, велела ей стоять на коленях на крыльце, второй господин гром и молнии метал, обвинил меня в бесчеловечности. Что же он сейчас скажет?

А Чэн Мэйсинь добавила:

– Шан Сижуй с юности вращался в уличных бандах, опыта у него предостаточно! Изворотливый, как змеюка!

Снегопад снаружи утих, и служанка, возвращаясь из сторожки с расспросами, пошла по галерее, как вдруг услышала шум, доносившийся с задней стороны павильона в саду. Она подошла, толкнула дверь, та оказалась на цепи, изнутри же до нее вновь донесся какой-то шум, похожий на человеческие голоса. И тут она услышала, как Чэн Фэнтай сказал:

– Кто там снаружи? Катись подальше! Не твое это дело!

Служанка и пискнуть не посмела, бросилась наутек, а вернувшись, рассказала обо всем второй госпоже.

В павильоне же Чэн Фэнтай с Шан Сижуем схватились не на шутку. Душу Шан Сижуя разрывал гнев, который некуда было излить, Чэн Фэнтай тоже хорош: принял мину за мяч и пнул ее что было силы, а теперь изумляется, что она взорвалась. Да, как назло, все это происходило в его собственном доме – ни крикнуть, ни позвать кого. Они терзали друг друга до тех пор, пока Шан Сижуй, окончательно разъярившись, не схватил Чэн Фэнтая и, точно луковицу, не воткнул головой в чан с водой. Когда Чэн Фэнтай наконец оттуда выбрался, то обнаружил, что шея его обмотана шарфом Шан Сижуя, а сам он исчез без следа. Вылезая из чана, Чэн Фэнтай дрожал от холода, вид у него был до ужаса жалкий и униженный. С самого детства можно было пересчитать по пальцам все разы, когда его избивали, и так или иначе они были связаны с Шан Сижуем. Теперь же еще хлеще – Шан Сижуй сам его и побил! После сегодняшнего никакого снисхождения тот может не ждать, да Чэн Фэнтай с него шкуру сдерет!

Вторая госпожа с Чэн Мэйсинь проговорили до полуночи, и только вторая госпожа уснула, как вернулся Чэн Фэнтай и сразу отправился мыться. Она оперлась на локоть и спросила:

– Договорились? Если он просит вернуть потраченные на Фэнъи деньги, заплатим ему вдвое больше – и все.

Чэн Фэнтай молчал. Вторая госпожа продолжала:

– Фэнъи я оставлю, неважно, носит этот ребенок фамилию Чэн или же Фань, но уж точно ей не быть Шан! Пусть актер даже не мечтает!

Чэн Фэнтай прочистил горло, голос его звучал странно:

– Ребенка, разумеется, оставим, и никакой фамилии Шан!

Вторая госпожа взглянула в лицо Чэн Фэнтая. Почти наверняка ссора с этим актером в павильоне произошла из-за Фэнъи и длилась долго, у супруга аж лицо побелело от холода, одежда и волосы мокрые. Впрочем, хорошо, что поссорились, давно пора было указать выскочке его место! Все говорят, что мачехи жестоки, он же вообще никакая не мачеха, а уже выучился, как измываться над ребенком. Да что он о себе возомнил?

Ночь выдалась неспокойной, вторая госпожа чувствовала, как Чэн Фэнтай ворочался во сне. Рано утром она встала и, когда причесывалась у зеркала, бросила на Чэн Фэнтая взгляд – лицо у него было красным. Она пощупала лоб, оказалось, его лихорадит. Ну конечно, вчера выпил вина на банкете, потом еще актер этот швырнул его в чан с водой, злость и холод сделали свое дело – как тут не заболеть! И ненависть второй госпожи к Шан Сижую разлилась еще сильнее. Чэн Фэнтай проболел три или четыре дня, все новогодние визиты к родным и совместные обеды пришлось отложить. Когда он пошел на поправку, то не проверил, как поживает Фэнъи на новом месте, обвыклась ли она, а первым делом обошел вокруг усадьбы Чэнов, прихватив дворовых слуг и свору немецких овчарок. В укромном уголке рядом с задним входом стояла большая бамбуковая корзина, Чэн Фэнтай поглазел на нее, затем перевел взгляд на стену, что-то прикинул в уме и, схватившись за трость, отхлестал как следует корзину, приговаривая:

– На улицах творятся беспорядки! Повсюду грабежи! Чтобы никакого мусора вокруг стен впредь не сваливали!

Сторож сказал со смехом:

– Второй господин, не переживайте вы так! Стены в княжеской резиденции высоченные, даже кошке не запрыгнуть!

Чэн Фэнтай одним ударом трости опрокинул корзину, и сторож не осмелился больше шутить, подбежали слуги и убрали весь хлам. Чэн Фэнтаю попались на глаза два пса, тростью он ткнул им в носы:

– А от этих животных толк-то есть? Смогут бандитов поймать, если что?

Сторож, испугавшись, что и собакам достанется тростью, оттащил их и сказал:

– Да они ужас какие свирепые! Вон в позапрошлом году новенький ночью заплутал, так они ему икру прокусили до мяса!

Чэн Фэнтай издал презрительный смешок, и вместе с тем в душе его всколыхнулся неясный, запоздалый страх, и из-за этого страха он сам себя обозвал подлым человечишкой.