С этого момента Чэн Фэнтай не желал пропускать ни единого спектакля Шан Сижуя. Впрочем, не он один так думал, к нему присоединились все театралы Бэйпина без исключения. Вроде как подвергая сомнению моральный облик Шан Сижуя, в то же время они сидели в зале с широко распахнутыми глазами, навострив уши, боясь пропустить ниспосланное с небес императорское повеление. Те, кто прежде не особо жаловал Шан Сижуя, теперь признали, что есть в его игре особое изящество, ну а самые отчаянные поклонники, невзирая на полыхающий огонь войны, откладывали все свои дела и приезжали ненадолго в Бэйпин ради того, чтобы вдоволь наслушаться оперы в его исполнении. У театралов сложилась молчаливая договоренность: считать невероятные и стремительные успехи Шан Сижуя не чем иным, как сиянием умирающей звезды или фитилем догорающей свечи, что, перед тем как погаснуть навеки, вспыхивает напоследок. А иначе почему оглохший почти человек стал петь еще лучше? Шан Сижуй ведь не небожитель какой-нибудь!

Ему и самому казалось, что в жизни его осталось всего три дела, которыми он занимался изо дня в день: выпить лекарства, выступить на сцене да замереть в оцепенении. Он стал еще молчаливее, впадал в глубокий транс подобно монаху. В тот день Чэн Фэнтай решил послушать оперу в исполнении Шан Сижуя вместе с Фань Лянем, сперва они отправились за кулисы, чтобы приветствовать сударя Шана. Пришли они раньше времени, даже не все актеры труппы «Шуйюнь» еще собрались, но слышался уже чей-то плач. Чэн Фэнтай толкнул дверь и увидел Шан Сижуя, кланяющегося статуе Тан Мин-хуана, вокруг стояли лишь немногие близкие ему люди да Ду Ци. Лицо Шан Сижуя было залито слезами, актеры стояли с печальным видом. Чэн Фэнтай не понимал, что здесь происходит, слышал только, как Шан Сижуй говорит сквозь слезы:

– …в детстве я воровал ваши, почтенный, подношения, целую свиную голову в одиночку съел, а потом еще вас и оговорил, сказал, будто вы явили чудо; что-нибудь разобью за кулисами и снова на вас повешу, мол, еще одно чудо. Батюшка меня поколотит, я вам на лицо нанесу грим дахуаляня; поставят меня в наказание на колени, я вашу почтенную статую в выгребную яму швырну. Это потом уже, когда я вырос, закончил обучаться мастерству, то поклялся построить для вас, почтенный, храм в искупление грехов, да все денег, грошей каких-то жалко было! Вот и отложил, называется, до сих пор храм не построен!

Не сдержавшись, Фань Лянь фыркнул, звук получился такой, будто он газы выпустил. Чэн Фэнтай метнул на него убийственный взор, и Фань Лянь в одно мгновение натянул на лицо серьезное выражение. Чэн Фэнтай не мог допустить, чтобы Шан Сижуй продолжал рыдать вот так, выплакивая на публике детские проказы и грехи обжорства – что за позор! Вместе с Фань Лянем он помог Шан Сижую подняться. Остальных слушателей молитвы Шан Сижуя тоже подмывало рассмеяться, один лишь Ду Ци плакал вместе с ним, белки его глаз сделались красными:

– Братец Жуй, не изводи себя так. Я помогу тебе как можно скорее поставить «Легенду о Фэнсянь», если пьеса эта попадет к нынешнему Шан-лаобаню, в том ее великая удача, ну а ты страдал не напрасно.

Чэн Фэнтай дернулся, у него опять зачесались кулаки врезать этому подлецу, но Шан Сижуй крепко держал его за запястье. Ду Ци шмыгнул носом и отвернулся:

– Если ты так и не поправишься, если правда оглохнешь… ты если бросишь оперу, я брошу перо!

И, раздавленный горем, скорым шагом направился прочь с поникшей головой. Шан Сижуй так убивался сегодня, потому как слух его вновь ухудшился, с самого утра, только он открыл глаза, и до сего момента все ему слышалось нечетко. Слов Ду Ци он, разумеется, тоже не разобрал, однако это совершенно неважно, Ду Ци должен был их произнести. Юань Лань утерла носовым платок лицо Шан Сижую:

– Хозяин, слезы долой! Как вы собираетесь наносить грим с опухшими глазами?

Шан Сижуй взял ее платок, высморкал в него все скопившиеся в носоглотке сопли и вернул. Закатив глаза, Юань Лянь приняла его двумя пальчиками и выбросила прочь. Чэн Фэнтай сел на корточки рядом с Шан Сижуем, взял его за руку, тот перевел на него взгляд и только сейчас заметил:

– Ты пришел.

Чэн Фэнтай подтвердил:

– Я пришел.

Улучив удобный момент, Фань Лянь поспешил наклониться:

– Братец Жуй, говорят, тебе нездоровится, ты повредил слух. Я специально пришел навестить тебя…

Шан Сижуй не разобрал, что говорит Фань Лянь, и обратился к Чэн Фэнтаю:

– Второй господин, ты должен внимательно слушать мои представления, их будет все меньше и меньше, а вскоре и вовсе не останется!

Чэн Фэнтаю как ножом по сердцу полоснули, он поспешил утешить Шан Сижуя, призывал его пить лекарства как положено, говорил, что стоит подождать немного и ему станет лучше. Шан Сижуй растерянно уставился на его губы, пытаясь угадать, что он говорит, а затем в совершеннейшем отчаянии опустил голову:

– Не надо больше слов, иди в зал и жди меня там.

С этими словами он поднялся и отправился переодеваться и наносить грим.

Чэн Фэнтай с Фань Лянем проследовали в ложу. Настроение у Чэн Фэнтая было скверное, он вырвался и шел, никого не замечая. Фань Лянь попытался завести с ним беседу:

– Вот уже не ожидал, что у братца Жуя и впрямь так плохо со слухом. Когда он выступал еще в Пинъяне, несчастья так и сыпались на него одно за другим: то голос сорвет, то рассудок у него помутится. Но не проходило и нескольких дней, как он снова стоял на сцене как ни в чем не бывало. Вот уж правда, столько пережил, чтобы добраться до сегодняшнего дня, и вот тебе, оступился! Тех, кто все это устроил, наказали?

Нахмурившись, Чэн Фэнтай бросил:

– А это я у тебя хотел спросить! Я ведь поручил тебе приглядеть за ним, пока меня не будет, это так ты приглядывал? Не беря в счет травму, так ты еще и злодеям дал уйти!

Фань Лянь изумился:

– Когда это ты поручал мне за ним присматривать? – Обернувшись, Чэн Фэнтай гневно сверкнул на него глазами. Фань Лянь улыбнулся заискивающе: – Да и потом, согласился бы он меня слушаться? А тут еще и старший господин Шан приехал, я и хотел бы вмешаться, да не смог!

Чэн Фэнтай ткнул Фань Ляню пальцем в нос и проговорил:

– Не думай, будто я ничего не знаю, у тебя все мысли вокруг Шэн Цзыцин вертятся! Я тебе вот что скажу, второй сын семьи Фань: если слух Шан Сижуя не восстановится, вам с Цзыцин свадьба будет ни к чему! Я вас разведу по сторонам!

Фань Лянь, ужасно обиженный, да притом несправедливо, все же понимал, что Чэн Фэнтай просто вымещает на нем гнев, и потому сказал:

– Что за черная неблагодарность! Если я только о Шэн Цзыцин и думаю, кто договорился с Цао Гуйсю о твоем спасении? Ну хорошо, хорошо, раз ты так сильно трясешься над братцем Жуем, я отрежу себе уши и отдам их ему в качестве извинений, годится?

Чэн Фэнтай холодно хмыкнул:

– Твои-то свиные уши и к его лицу?

Фань Лянь аж рассмеялся от злости:

– Не стоило мне идти с тобой слушать оперу сегодня!

Они уже подходили к дверям в ложу, Чэн Фэнтай кивнул в сторону лестницы, ведущей вниз:

– Верно говоришь. Чего тебе быть моим мальчиком для битья? Лучше катись отсюда побыстрее!

Ни на миг не засомневавшись, Фань Лянь ворвался в ложу:

– Пропустить пьесу братца Жуя из-за наших с тобой разногласий – вот настоящий грех.

Чэн Фэнтай смерил его презрительным взглядом, но препираться с Фань Лянем у него не было сил.

Сегодня Шан Сижуй исполнял отрывок из пьесы «Небесный меч»[89], и в тот миг, когда Чжао Яньжун ступила на сцену, весь традиционный театр утих. До того как нанести грим, Шан Сижуй по-прежнему ничего не слышал, на сцене ему как будто полегчало, каждое его движение попадало в такт, и только он взял первую ноту, как Фань Лянь тут же сел прямо и поправил очки, душа его затрепетала. Знатоки уже по первой строчке понимают, хорош ли актер в пьесе на этот раз, а если хорош, то насколько.

Шан Сижуй пел на сцене уже больше четверти часа, а чай перед Фань Лянем так и оставался нетронутым, он и не моргал почти что. Но вот, посреди превосходного исполнения, Шан Сижуй вдруг умолк, опустил голову и замер. Ли Цяосун поднял руку, и музыканты прекратили играть, актеры второстепенных ролей встали неподвижно вслед за ним. Чэн Фэнтай, сжимавший перила, понял, что болезнь Шан Сижуя разыгралась вновь, но самое страшное, что случилось это прямо на сцене.

Замершие на сцене люди обратились в героев старинных свитков в роскошных нарядах, а зрители смотрели на них в тишине, точно на них наслали чары оцепенения. Сердце в груди Чэн Фэнтая бешено заколотилось, он боялся, что вот-вот раздастся крик какого-нибудь дебошира, что зрители встанут и оставят за собой пустой зал, и этого удара Шан Сижуй уже не переживет. Но оказалось, что зрители согласны были ждать до тех пор, пока не опустеет небо и не состарится земля. Чэн Фэнтай медленно выдохнул и обернулся к Фань Ляню, тот глядел неподвижно. Чэн Фэнтай толкнул его, и он словно пробудился ото сна, вздрогнул испуганно, снял очки, вытащил носовой платок и промокнул горькие слезы в уголках глаз. Затем он вскинул голову, и Чэн Фэнтай увидел, что глаза его и кончик носа покраснели.

Фань Лянь сказал:

– Если актер поет так, как сегодня, и если зрители его слушают так, как сейчас, значит, конец уже близко.

Чэн Фэнтай смерил его взглядом:

– Что за вздор! Сказал бы что-то хорошее.

Фань Лянь только рукой махнул, значило это, что с таким несведущим зрителем ему и говорить не о чем.

Прошло где-то полчаса, свист в ушах Шан Сижуя стих, и лишь тогда он продолжил спектакль. В зале по-прежнему стояла тишина, но в этой тишине чувствовалась жизнь, чары развеялись, лица потихоньку оживали, пальцы невольно отбивали ритм, а из груди вот-вот готов был вырваться возглас одобрения – под этой тишиной закипали чувства.

Не отрывая взгляда от сцены, Чэн Фэнтай сказал Фань Ляню:

– Помоги мне кое с чем.

В этот день Фань Лянь был особенно учтив с Шан Сижуем, раньше его отношение к актеру металось от любви до ненависти: он обожал гений Шан Сижуя, дарованный небесами, но поступки его не одобрял; то задирал его, то восхвалял, в общем, вечно лицемерил. Но сегодня, казалось, чувство обожания затмило собой все прочие, после спектакля он пригласил Шан Сижуя на ночной ужин и вдобавок отвесил ему почтительный поклон. С началом японской оккупации на улицах города изо дня в день, месяц за месяцем неуклонно соблюдался комендантский час: не только традиционные театры закрывались раньше обычного, но и закусочные, прежде кормившие любителей ночной жизни, теперь прекращали работу с окончанием дня. Впрочем, у Фань Ляня имелись свои методы: он потащил Шан Сижуя и Чэн Фэнтая в небольшой публичный дом, где играли на музыкальных инструментах оперные арии, тот самый, в котором работала барышня с цинем, излечившая Цзян Мэнпин от бесплодия. Хозяйка вышла им навстречу с фонарем в руках, во дворе было тихо, видно, они давно уже закрыли двери. Фань Лянь не стал ждать, пока она заговорит, а начал первым:

– Мы просто ищем место, где могли бы поговорить, нам не требуется, чтобы кто-то прислуживал, горшочек хого подадите, будет славно.

Невзирая на его слова, хозяйка проводила гостей во флигель, там служанки зажгли лампы, разожгли угли и подготовили горячие полотенца для рук, все чин чином. Окна были занавешены толстым войлоком, он и от холодов защищал, и от нежелательных взглядов: японские патрули снаружи могли заметить свет в окнах и арестовать за нарушение комендантского часа. Фань Лянь пару раз покосился на эти занавески, а хозяйка сказала со смехом:

– И за что нам, простому бэйпинскому люду, такие страдания? Комендантского часа боимся, ужинать при свете не смеем, едим впотьмах, на ощупь, того и гляди палочками себе нос проткнем.

Фань Лянь тоже заулыбался. Очень быстро девушки принесли с кухни котелок для хого, немного мяса с овощами и закуски, расставили все на столе и удалились. Трое сидели в тишине, друг напротив друга, уже без прежнего смеха и шуточек. Фань Лянь наполнил рюмки друзей и поднял свою со словами:

– Первым делом я хочу почтить Шан-лаобаня.

С его лица исчезла излюбленная лукавая улыбочка, и Шан Сижуя он назвал не братцем Жуем, а поднял бокал за Шан-лаобаня. В котелке клокотал обжигающе горячий бульон, от его поверхности поднимался пар, и в окутывающем их тумане Шан Сижуй с Фань Лянем чокнулись. Фань Лянь продолжал:

– Послушав сегодняшнее выступление Шан-лаобаня, я правда… Шан-лаобань, я необыкновенный счастливчик. Нынешнее время не щадит людей, но покуда сударь Шан продолжает петь, даже в это нехорошее время уготован нам кусочек счастья.

Он налил себе еще вина и с удовольствием осушил чарку, подогретое вино обожгло внутренности, кровь закипела в жилах, убийственная сила дарованного им наслаждения была сравнима с пением Шан Сижуя. Поклонники театра мыслили наравне с Фань Лянем: в сегодняшнем изменчивом мире, где утром не знаешь, доживешь ли до вечера, где борьба за жизнь выматывает так, что валишься с ног, одно лишь пение Шан Сижуя оставалось ярким пятном, кусочком царства небожителей, куда хоть ненадолго сбегали от идущей по пятам тоски.

Шан Сижуй сидел с безучастным выражением на лице, уставился в оцепенении на пузырьки, лопающиеся на поверхности кипящего хого. Фань Лянь решился излить ему душу:

– Нашему поколению довелось в полной мере насладиться твоим искусством, хочется и потомкам кое-что оставить. Шан-лаобань, я все устрою, сниму на пленку лучшие из твоих спектаклей, что ты думаешь?

Шан Сижуй ничего не ответил, только, постучав палочками по краю котелка, выровнял их, выудил вермишелину и отправил в рот. Фань Лянь так и не понял, то ли из-за обострившейся глухоты он не разобрал его слов, то ли в принципе не одобрил затею со съемкой кино, и, не зная, как быть, бросил на Чэн Фэнтая умоляющий взгляд. Тот пришел ему на выручку:

– Вообще-то это я предложил. Шан-лаобань, как вы на это смотрите?

Шан Сижуй протянул «а-а», палочками помог себе втянуть лапшу и медленно проговорил:

– Хорошо, это интересно, кино интересно смотреть.

Его отсутствующий вид внушал тревогу. Чэн Фэнтай обеими руками ухватил его за щеки, вынуждая посмотреть на себя, и, сосредоточенно глядя прямо ему в глаза, произнес серьезно:

– Шан-лаобань, я хочу снять для тебя кино, «Прогулку по саду и прерванный сон», «Опьянение Ян-гуйфэй», выберем что-то из классики и запишем, это не составит тебе большого труда.

Шан Сижуй отозвался выражавшим согласие «а-а». Чэн Фэнтай отпустил его, и тот, развернувшись обратно к хого, продолжил трапезу.

Этой ночью Чэн Фэнтай отправился спать домой, Фань Лянь вызвался его проводить, а по дороге продолжил разговор:

– Как по мне, братец Жуй становится все отрешеннее от мира, это, случаем, не признак болезни?

Чэн Фэнтай вздохнул:

– А ты как думаешь, он, когда выходит на сцену, похож на больного?

Фань Лянь задумался.

– Тоже верно, многих деятелей искусства от нашего мира будто стекло отделяет, все, что они говорят и делают, обращено лишь к ним самим. Мастерство братца Жуя достигло таких высот, что ему полагается даже обзавестись некоторыми причудами!

Чэн Фэнтай сказал:

– Мне неважно, как ты это устроишь, сколько денег придется потратить, главное – не только сделать все как следует, но и побыстрее. С Ду Ци договаривайся сам, если он вызовется следить за процессом, дело уже удалось наполовину.

Фань Лянь кивнул с серьезным видом. Такая спешка была продиктована не только опасением, что окончательная глухота вот-вот настигнет Шан Сижуя; все они хотели сохранить хотя бы кусочек пекинской оперы, ускользающей во времени. На их глазах территория родной страны таяла цунь за цунем, и если однажды японцы окончательно приберут ее к своим рукам, то непременно сотрут с лица земли все то, что составляло блеск китайской культуры. В этом отношении Ду Ци придерживался той же точки зрения, он сказал:

– После падения династий Тан и Сун японцы перестали питать теплые чувства к Китаю. Их собственная культура уже сформировалась, а в пекинской опере поются тексты на китайском, и несет она в себе исконно китайский смысл, если такой день и впрямь настанет, двум тиграм не ужиться на одной горе!

И, вопреки всяческим ожиданиям, Ду Ци взялся за дело с небывалым рвением, с поразительной быстротой подготовил все необходимое оборудование, и съемки вот-вот должны были начаться.

Съемка вовсе не показалась Шан Сижую чем-то диковинным, едва ли не равнодушный ко всему происходящему, он полностью положился на других в этом вопросе, сам же переоделся в театральный костюм и нанес грим как для обычного спектакля. Лишь перед самым выходом на сцену он попросил взглянуть, как именно снимается кино. Шан Сижуй встал позади камеры, нагнулся посмотреть и вдруг засмеялся:

– Эй! А сцена-то здесь вверх ногами! – Сказал так и сам невольно обдумал сказанное, затем добавил: – Я мужчина, на сцене играю женские роли, это уже называется перевернутым инь и ян[90]. Театральные подмостки прочно стоят на земле, но в объективе небо перевернулось и земля опрокинулась, значит, цянь и кунь[91] поменялись местами. Сыгранное на сцене само по себе лживо, а на кинопленке и живых людей-то нет, это еще большая ложь. Седьмой молодой господин, разве не это ты называешь перевернутым миром, когда одна иллюзия следует за другой без конца?

Ду Ци ответил:

– Ты облачаешься в одежды людей древности, говоришь на их языке, а тебя еще и на пленку снимают – это уже иллюзия, порожденная иллюзией.

Шан Сижуй парировал:

– Вы все с таким вожделением ждете кино со мной, разве не молите вы иллюзию о еще большей иллюзии?

У Шан Сижуя была светлая голова, ему не приходилось даже подглядывать в либретто или каноны исполнения арий: послушает разок – и уже запомнит. Годы, проведенные в обществе Ду Ци и прочих классиков, разговоры с крупными учеными, прослушанные книги и истории, пьяные разглагольствования собеседников – все откладывалось в его сердце. И если раньше он был занят так, что и свободной минуты обдумать услышанное не находил, то теперь сердце его, вслед за ушами, настигла тишина, всплыло в памяти сказанное прежде, логика его и интеллект вдруг стали на уровень выше прежних.

Ду Ци в оцепенении глядел на Шан Сижуя, и поражен он был вовсе не умом актера, о его осведомленности он знал, пожалуй, получше Чэн Фэнтая. Ему почудилось вдруг, что есть в этом какой-то недобрый знак. Игра в театре – самое мирское и приземленное из всех занятий на свете, воронка водоворота из славы и денег, та самая иллюзия в бесконечном потоке вращающихся иллюзий. Если уж актер достиг просветления, кто тогда будет играть иллюзию?

Ду Ци притворился, что терпение его на исходе, и махнул рукой:

– Поменьше болтай, а поднимайся скорее на сцену.

Хоть они и назвали происходящее съемкой кино, на деле актеры играли отрывки из классических пьес, без начала и конца, появился в объективе и Шан Луншэн. Оператором был один француз, у себя на родине он снял немало образцовых фильмов, а поскольку за спиной его всегда стояли спонсоры, пленки он не жалел и частенько заставлял актеров повторять одно и то же. Однако и пекинская опера, и куньцюй являли собой искусство, отточенное талантливейшими литераторами на протяжении столетий, каждая декорация, каждая деталь костюма, каждый жест и шаг были самим совершенством, да и Шан Сижуй с прочими актерами привык ко всеобщему вниманию на сцене, с первого дубля они демонстрировали высший класс. А тут еще и Ду Ци стоял в сторонке, так что французу и слова некуда было вставить. Первая пара дней съемок завершилась без сучка без задоринки, а когда Шан Сижуй тайком спросил о зарплате француза, то только охнул:

– Он за свою работу получает больше, чем мы в театре!

Вместе с окончанием съемок подоспел и Новый год. Положение в этом году сложилось особенное, и Шан Сижуй договорился с владельцем театра не закрываться на каникулы, только отдохнуть денек в канун праздника, а с первого числа нового года по пятнадцатое, до самого Праздника фонарей, играть как обычно. Еще бы владельцу театра возражать, да и зрители этой новости сильно обрадовались, только в самой труппе «Шуйюнь» начали что-то подозревать. Слух Шан Сижуя таял, как снег по весне, и неясно было, когда он пропадет совсем, одна за другой труппа «Шуйюнь» ставила себе в программу спектакли лишь с ним в главных ролях. Все прочие актеры, неважно, первого или второго состава, отложили свои дела и заняты были тем, что сопровождали Шан Сижуя на сцене. Прошло немного времени, и возникло недовольство, кто-то шептался за спиной:

– И когда хозяин наконец оглохнет? Если так и будет тянуться еще год или полтора, мы с вами заживо себя схороним! Ну а если правда оглохнет, как нам тогда жить?

Слова эти, пройдя окольными путями, добрались и до Шан Сижуя, сердце его дрогнуло вновь, опять накатил стыд. Какой бы крепкой ни была дружба, разве можно жертвовать ради нее своим будущим? Вот ему и пришлось раздать актерам деньги из своих сбережений, чтобы возместить убытки. Но не только труппа «Шуйюнь» требовала расходов, под конец года необходимо было расплатиться со всеми: с портными и ювелирами, с ресторанами, извозчиками и много с кем еще. Преподнесенные ему в подарок хэнаньские поля пострадали от войны, с них и зернышка риса нельзя было получить, но Шан Сижую пришлось еще заплатить арендаторам, чтобы те могли купить еды к празднику. Семья Ли Тяньяо, вдова с детьми, тоже теперь жила благодаря заботам Шан Сижуя, дети и так натерпелись в дороге, а тут еще непривычные им бэйпинские холода разыгрались, вот они и болели по кругу, им требовались лекарства, а те во время войны продавались по заоблачным ценам, и если лечить одного ребятенка за другим, горы золота не хватит. Тут еще Шан Луншэн попросил у младшего брата два крупных займа, неизвестно за какой срочной необходимостью. Чэн Фэнтай предлагал Шан Сижую свою помощь, но тот уперся и ни в какую ее не принимал, мол, на такое лишь подлецы соглашаются.

Казалось, что каждый удар в и без того израненное сердце лишал Шан Сижуя частички слуха. Но такова была эта профессия, чего угодно в ней могло не хватать, зато несправедливости доставалось с лихвой. И все же оставались в труппе «Шуйюнь» люди, которые заботились о Шан Сижуе. Взять хоть братьев Жэнь У и Жэнь Лю, те пытались найти все новые и новые способы, как бы развлечь его. Помимо игры в театре братья сочинили два ужасающе пошлых диалога сяншэн, которые представили Шан Сижую. Труппа «Шуйюнь» хоть и отличалась немногим от борделя, чего только актеры в ней не повидали, но и они, отворачиваясь от этих непотребных сценок, сочащихся вульгарщиной, украдкой усмехались. Но по мере того как глухота Шан Сижуя прогрессировала, грязные шуточки уже не помогали, он видел только, как шевелятся губы братьев, как ухмыляются окружающие, но что они говорят, над чем смеются, не мог разобрать. Ему казалось, что они нарочно так делают, чтобы он острее прочувствовал собственную глухоту. Настроение у Шан Сижуя вмиг переменилось, он бросил в гневе:

– Это театральная труппа! Мы выступаем на сцене! Нравится вам исполнять сяншэн, катитесь на Тяньцяо и болтайте там!

У всех язык присох к нёбу, они не понимали, отчего вспылил Шан Сижуй. Впрочем, Ян Баоли решился все же развеселить Шан Сижуя отменной шуткой. Однако шутка эта показалось смешной ему одному, на улице он повстречал выжившего из ума Сыси-эра, и на сей раз тот не скандалил, притворяясь, а действительно рехнулся. В прежние годы он заразился сифилисом, но пенициллин сдерживал болезнь. Теперь же пенициллин был под запретом, а на черном рынке за него просили слиток золота. Сыси-эр вдобавок пристрастился к курению, распродал все свои украшения и жилье, оказался на улице, но бросить пагубную привычку не смог, пришлось ему прекратить прием лекарства. В итоге сифилис добрался до мозга, а вскоре с ним случилось и психическое расстройство. Ученики и любовницы, завидев его в таком состоянии, растащили остатки имущества и разбежались кто куда, даже хлеба некому было подать. Одетый в сплошные лохмотья, он выбрался на улицу в сильнейший мороз на поиски еды, но разве кто мог узнать в нем прежнего Сыси-эра? Повезло еще, что он насмерть не замерз!

Зато Ян Баоли сразу узнал своего заклятого врага, и едой заманил Сыси-эра в труппу «Шуйюнь», желая выставить его на посмешище. Больше всего вид униженного недруга должен был понравиться Чжоу Сянъюню и Шан Сижую, когда-то Сыси-эр вдоволь напился их крови. Но, услышав новости, Чжоу Сянъюнь растолкал людей и, взглянув на него издалека, отшатнулся, глаза его покраснели. Юркий Ян Баоли вытянул его вперед, всунул ему в руки метлу и указал на Сыси-эра со словами:

– Бей его! Забыл уже, как он изводил тебя раньше? Пришло время отвести душу!

Но Чжоу Сянъюнь, взглянув на растрепанного, исхудавшего Сыси-эра, ужаснулся и изумился одновременно, шагнул бесцельно назад, отбросил метлу и убежал. Ян Баоли не стал его возвращать, только сплюнул на пол со злостью:

– Слюнтяй! И поделом тебе!

Чжоу Сянъюнь убежал, но много кто собрался поглазеть на Сыси-эра. Брезгливая Юань Лань не позволила тому зайти внутрь, набросила на плечи пальто и крикнула ему издалека:

– Правда рехнулся? И сколько ложных слухов ты распустил про нашего Шан-лаобаня? За каждый названный дадим по кусочку!

И бросила на Ян Баоли выразительный взгляд, тот отломил кусок от маньтоу и бросил его Сыси-эру. Сидя на пороге, Сыси-эр с жадностью его съел. Шицзю тоже хотела кое-что у него спросить:

– Эй! В тот год, когда Нин Цзюлан сорвал голос, все говорили, что это ты подлил ему лошадиного пота, правда или нет? И где только ухитрился раздобыть лошадиный пот?

Безумие полностью завладело Сыси-эром, он ничего не понимал из того, что его спрашивали, не различал он, где холод, а где тепло, глаза его видели только еду. В разгар бурных обсуждений пришли Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем, и Шан Сижуй сказал:

– Закройте заднюю дверь! Сквозняком все перья на головных уборах растреплет!

Точно желая похвастаться драгоценной диковинкой, Ян Баоли окликнул его:

– Хозяин, идите скорее взгляните! Если не люди покарают, так небеса!

Шан Сижуй бросил на него недоверчивый взгляд, подошел взглянуть и, изумленный, долго молчал, затем проговорил со вздохом:

– Как ты до такого докатился?

Шан Сижуй не стал радоваться чужой беде, но и сочувствия к больному он не питал, лицо его оставалось безучастным. Он приказал Сяо Лай набросить на Сыси-эра поношенный плащ. Ян Баоли решил было, что Шан Сижуй не узнал его, а иначе отчего он так спокоен. Запинаясь, он проговорил:

– Хо… хозяин… это ведь Сыси-эр из труппы «Юньси»!

Шан Сижуй смерил его презрительным взглядом, выхватил из рук маньтоу и отдал ее Сыси-эру.

– Издеваешься над больным? Как по мне, ты и сам болен!

Юань Лань вскричала:

– Братец Жуй! Осторожнее, не подхвати какую болезнь!

Чэн Фэнтай увидел, что руки Сыси-эра сплошь покрыты язвами, то ли от холода, то ли так проявлялся сифилис, и, испытывая отвращение, потянул Шан Сижуя. Но тот упрямо протягивал еду Сыси-эру. Тот брать ее не стал, так и смотрел на Шан Сижуя в оцепенении, а затем вдруг сказал:

– Все они говорят, что я навредил тебе.

Шан Сижуй подумал: «А разве не так? Мало ты мне вредил?» Но только сказал:

– Я знаю.

Сыси-эр рассмеялся сухим, царапающим слух смехом:

– Что ты знаешь? Как я мог навредить тебе – я любил тебя! Цзюлан!

Вторую половину фразы Сыси-эр проговорил нараспев, а затем протянул руки к лицу Шан Сижуя – тот даже не шелохнулся, бред сумасшедшего потряс его. Сыси-эр так и не коснулся его лица, вдруг отдернул руку, завопил в ужасе во весь голос и бросился прочь, в узкий переулок.

После спектакля Чэн Фэнтай принялся расспрашивать Шан Сижуя о Нин Цзюлане и Сыси-эре, что между ними было в прошлом. Шан Сижуй и раньше делал вид, что не слышит, когда разговор заходил о таких вещах, а теперь и подавно не замечал его, снимал грим, поджав губы. Чэн Фэнтая не так уж и интересовал Нин Цзюлан, он просто хотел поддразнить Шан Сижуя и договорился до того, что ему надоело притворяться глухим, откашлявшись, он сказал:

– Еще раз станешь наговаривать на Цзюлана с Сыси-эром, я тебя убью! Да кто такой этот Сыси-эр, чтобы ставить его в один ряд с Цзюланом!

Чэн Фэнтай рассмеялся и похлопал Шан Сижуя по спине, чтобы тот откашлялся.

– Раз так его не любишь, почему сегодня ласково с ним обошелся?

Шан Сижуй заговорил совсем тихо:

– Я вот что подумал: если однажды колесо неудачи докатится и до меня и я окажусь на месте Сыси-эра, пусть кто-нибудь из сослуживцев, невзирая на нашу давнюю неприязнь, накинет мне на плечи плащ да пожалует хлебец, этого мне хватит.

Улыбка исчезла с лица Чэн Фэнтая, он нахмурился, затем проговорил с невозмутимым видом:

– Что за вздор ты болтаешь! Окажешься на его месте? А я что, уже не считаюсь? Только если смерть за мной придет!

Такие слова под Новый год – предвестник несчастья. Оба они помолчали, пока не вошла Сяо Лай с горячей водой, чтобы помочь Шан Сижую снять грим, после чего все трое выскользнули в переулок через заднюю дверь и сели в машину.