В тот вечер зрители долго не отпускали Шан Сижуя со сцены, боялись, что если он уйдет, то и Ду Ли-нян с собой уведет. Снова и снова Шан Сижуй выходил на поклон публике, но та не унималась, и наконец Жэнь У и другие шисюны и шиди поднялись на сцену и едва ли не силой увели Шан Сижуя. За все время он ни разу не взглянул в зал.

От криков зрителей, сидевших рядом с ним, у Чэн Фэнтая раскалывалась голова, он вытер нос и направился за кулисы. Остановившись у дверей, ведущих в гримерку, он замер в нерешительности, вот странно: отчего-то встреча с Шан Сижуем страшила его. Тут подошел Жэнь Лю с огромным подносом для театрального реквизита и при виде Чэн Фэнтая засиял от радости:

– Второй господин Чэн! Наконец-то! Вас дождались! Быстрее-быстрее! Заходите же! Мы испереживались!

Распахнув дверь, он радостно закричал во весь голос:

– Хозяин! Хозяин! Вы поглядите, кто пришел!

Чэн Фэнтай приходил в труппу «Шуйюнь» сотни раз, но впервые удостоился подобного внимания. Все как один подняли головы и глаз с него не сводили, даже Чу Цюнхуа и Ли Цяосун, вечно поступавшие наперекор другим, донельзя причудливые, сейчас пристально смотрели на него с серьезным выражением на лицах, отчего Чэн Фэнтаю стало неловко, руки он сложил в приветственном жесте.

– Сегодня вечером все в сборе! Господа потрудились в поте лица! – Он нащупал в толпе взглядом Шан Сижуя и добавил с улыбкой: – Шан-лаобань, выступали необычайно хорошо!

Шан Сижуй еще не снял грим, так и сидел перед туалетным столиком в оцепенении. Завидев Чэн Фэнтая, он не спеша поднялся, струящиеся многослойные рукава его театрального костюма спадали на пол.

Люди расступились, образовав между ними проход, и пока Чэн Фэнтай шагал к Шан Сижую, он терзался сомнениями, не обнять ли его. Однако, прежде чем он решился, Шан Сижуй вдруг замахнулся и с хриплым ревом залепил Чэн Фэнтаю крепкую оплеуху!

Все в труппе «Шуйюнь» замерли в изумлении, им казалось, что это их щеки обжег болезненный удар.

Тяжело дыша, Шан Сижуй ухватил Чэн Фэнтая за воротник и поволок к заднему входу, ведущему в проулок. Он ударил с такой силой, что чуть не снес Чэн Фэнтаю голову, тот даже о помощи не успел попросить, так его и поволокли с распухшей головой.

В действительности же, пусть даже он и крикнул бы, кто из труппы «Шуйюнь» осмелился бы ему помочь? С грохотом захлопнулась дверь, и только тогда актеры постепенно очнулись от потрясения. Жэнь Лю шлепнул себя по ляжке и пробормотал:

– Эх! И как эта сцена называется – Ду Ли-нян колотит Лю Мэнмэя?!

Охваченная беспокойством, Шицзю прижала руки к груди:

– И чем второй господин навлек его гнев? Слова не успел сказать, а он его бить бросился, до смерти меня напугали!

Стоя под тенью, отбрасываемой уличным фонарем, Шан Сижуй притянул к себе Чэн Фэнтая и сжал в объятиях, на нем была всего пара слоев легких театральных одежд, и под пронизывающими порывами зимнего ветра даже человек с угольком вместо сердца остыл бы, он же намертво примерз к Чэн Фэнтаю, даже капельку не шелохнувшись. Чэн Фэнтай поглаживал его по спине, шепча на ухо:

– Будет, будет тебе, я ведь вернулся. Шан-лаобань, пойдем-ка мы внутрь, поболтаем. Ты снимешь грим и переоденешься, а я отведу тебя поужинать.

Шан Сижуй по-прежнему не двигался, и Чэн Фэнтай, всерьез опасаясь, как бы он не закоченел от холода, схватил его за руку.

– Давай зайдем, и ты мне расскажешь, какую волшебную пилюлю Шан-лаобань принял в этом месяце, что так прекрасно пел и навлек на себя гнев стольких людей?

Шан Сижуй ослабил хватку, в его черных глазах дрожали слезы.

– Второй господин, что ты говоришь? Я ничего не слышу…

Стоило им чуть отдалиться друг от друга, как в грудь ударил порыв ледяного ветра.

Со статусом Шан Сижуя уже невозможно было скрыть странный недуг, поразивший его слух. На улицах только об этом и судачили, кто-то утверждал, что Шан Сижуй закрутил интрижку с замужней женщиной, вот ее супруг и поколотил его до потери слуха; другие говорили, что это все происки завистников, мол, те напали на него исподтишка и подсыпали яд. Но все слухи превзошла самая дикая версия: якобы еще в детстве Шан Сижуй повстречал самого Тан Мин-хуана, сошедшего в наш суетный мир, дабы сыграть на цине. Он заслушался божественной музыкой, и теперь, когда вышло его время наслаждаться звуками оперы, Небесный владыка потребовал его слух обратно. Разумеется, ничего из этого Шан Сижуй не комментировал, так как до сих пор не выяснил, в чем же дело. Ду Ци подозревал, что из-за падения со сцены у него в мозгу образовался тромб, который сдавил слуховой нерв. Он сводил Шан Сижуя к лучшим западным врачам, те сделали рентген, но никаких отклонений не выявили. Ради младшего брата Шан Луншэн отправился в Тяньцзинь к именитым лекарям, один прием обходился ему в два золотых слитка, испробовали все: иглоукалывания и всяческие лекарства, но лишь впустую потратили деньги. Что бы ни делали, все было без толку. Чем больше Шан Сижуй ходил по врачам, тем сильнее падал духом и все глубже погружался в пучину отчаяния. Обеспокоенный, Чэн Фэнтай задал ему еще пару вопросов, и Шан Сижуй не сдержался, закричал на него:

– А мне откуда знать, что случилось?! Никто так и не понял, что со мной!

Только он проревел эту фразу, как слух его снова пропал, он схватился двумя руками за голову, пытаясь остановить головокружение. Чэн Фэнтай, не смея даже вздохнуть лишний раз, так и держал его в своих объятиях, пока где-то через полчаса звон в ушах наконец не стих.

Шан Сижуй стоял с закрытыми глазами, две слезинки скатились с его ресниц и расплылись на плече Чэн Фэнтая. Тот не боялся его безумств, не боялся устроенных им сцен, лишь слезы Шан Сижуя его пугали по-настоящему. Шан Сижуй был страшным гордецом, никогда он не проливал слез, если только нож не вонзали ему прямиком в сердце. Он сказал:

– Если сорвешь голос, сможешь играть на цине, ну а если слух потеряешь, как быть? Я всю страну объездил, пробивался сквозь бури и огромные волны. Кто бы мог подумать, второй господин, что лодка моя перевернется в сточной канаве!

Эти слова разбили сердце Чэн Фэнтая на мелкие осколки.

На следующий день Чэн Фэнтай, так и не успокоившись, пришел спозаранку в дом Шана и увидел, что тот сидит в позе умудренного монаха, чуть ли не спит с открытыми глазами. Прежде помимо игры в театре у Шан Сижуя имелось еще несколько развлечений: послушать граммофонные пластинки, полистать книжки с картинками, ну а зимой он любил иногда нарезать кусками несколько цзиней отменной баранины, разжечь угольную печку и весь день провести за неспешным поеданием приготовленного мяса. Но с тех пор как слух его поразила болезнь, кроме сцены, Шан Сижуй ничем больше не занимался, только сидел в оцепенении. Чтобы духи театра могли беспрепятственно вселиться в него, ему необходимо держать свое тело в тишине и умиротворенности, все прошлые развлечения потеряли смысл, и даже прихода Чэн Фэнтая он не заметил. Костяшками пальцев Чэн Фэнтай постучал дважды по двери.

– Переодевайся и бери свои рентгеновские снимки, я записал тебя к врачу.

Шан Сижуй взглянул на него с мягкой улыбкой и ласково проговорил:

– Я уже всех бэйпинских врачей обошел, давай не в больницу пойдем, а куда-нибудь поесть сходим.

Чэн Фэнтай пресек на корню его капризы, а, помогая тому переодеться, ответил:

– На то, чтобы поврежденные мышцы и сломанные кости вылечить, уходит куча времени, ну а ты сколько дней на это потратил, что уже лень стало лечиться? Что китайская, что западная медицина, все у тебя одно, попил лекарство с недельку и заявляешь, что толку от него нет, надо врача менять. Да тут не то что людям, даже богам тебя не излечить!

Шан Сижуй все же его послушался, переоделся и отправился с Чэн Фэнтаем в больницу. Методы, которые используют западные врачи, были ему прекрасно известны: он сам рассказал доктору историю болезни, а еще подставил уши под мощную лампу, чтобы тот проверил слуховые проходы. Новость о том, что Шан Сижуй теряет слух, разлетелась по всей стране меньше чем за месяц. Все в Бэйпине – и китайские лекари, и врачи западной школы, и босоногие деревенские знахари да знахарки – приготовились действовать, каждый мечтал блеснуть своим искусством, излечить Шан Сижуя и тем самым прославиться. Те, кому посчастливилось встретить господина Шана у себя на приеме, вкладывали всю душу в его лечение. По возвращении домой Чэн Фэнтай лично налил ему воду и собрался проследить, выпил ли тот лекарство, но Шан Сижуй лишь покачал головой:

– Пить не стану.

Чэн Фэнтай с глазами, полными надежды, протянул ему стакан с водой.

– Опять капризничаешь, да? Хочешь, чтобы мои старания впустую пропали?

Шан Сижуй не стал ему отвечать, а громко позвал:

– Сяо Лай! Принеси все мои лекарства! Те, что в пузырьках!

Сяо Лай отозвалась, после чего принесла целую корзину, полную коричневых бутылочек. Шан Сижуй, хоть и не мог прочитать надписи на этикетках, сделанные на английском, все же различал пузырьки по буквам и форме, каждый он сравнивал с теми лекарствами, что выдали ему сегодня, и на каждое находил в плетеной корзинке по два-три одинаковых пузырька. Чэн Фэнтай схватил его за руку:

– Ладно-ладно, хватит, ты пары в мацзян, что ли, собираешь? Что ты хочешь сказать этим?

Шан Сижуй поджал губы:

– Видал? У этих иностранных врачей одно надежное средство, что ни выпишут, ты это уже пил. А как выпьешь лекарство, тут же начинаешь клевать носом, так весь день и спишь после него.

Оказалось, все западные врачи, как один, решили, что у Шан Сижуя нервный характер болезни, вот и навыписывали ему седативных препаратов. Чэн Фэнтай спросил:

– Так есть от них польза?

Шан Сижуй протянул вяло:

– Польза есть!

Чэн Фэнтай было просиял от радости, но Шан Сижуй продолжил:

– Такая же польза, как от снотворного порошка Сунь Эр-нян![85] Они же с ног валят так, что и глаз не открыть, где тут ушам время болеть найдется?

Чэн Фэнтай беспомощно вытаращился на него.

Шан Сижуй утратил веру в медицину, но все же продолжал лечение, всяко лучше, чем ничего. Шан Луншэн теперь приходил к брату каждые три дня, чтобы сделать ему иглоукалывание, считалось, что это полезно для слуха. Но пока что никакого эффекта его методы не возымели, он лишь превратил Шан Сижуя в утыканного иглами серебристого ежа, таким видом только людей пугать. Чэн Фэнтай не мог на него спокойно смотреть. Будь на месте Шан Луншэна он, Чэн Фэнтай, после трех сеансов этих пыток Шан Сижуй четвертого бы не допустил, раз эффекта нет, наверняка кричал бы изо всех сил, отказываясь от лечения. Но старшему брату он повиновался беспрекословно, тот мог делать с ним что вздумается, Шан Сижуй и слова поперек не скажет. Во время одной из процедур Шан Сижуй проговорил:

– Брат, не спеши уходить, останься на обед, седьмой молодой господин тоже должен прийти.

И пока он произносил эти слова, явился Ду Ци – уж непонятно, каким ветром его занесло, – и с собой привел двух певичек-проституток, которых держал его дядя! Щеки его и уголки глаз были подкрашены кармином, то ли он раскраснелся от выпивки, то ли не смыл до конца грим, когда выступал в любительском театре, во всем его облике сквозила небрежность, от него несло алкоголем, а в руках он, точно меч, наперевес держал хуцинь. Певички, разодетые в пух и прах и сверкающие драгоценностями и жемчугом, шли по обе стороны Ду Ци, отчего тот выглядел необычайно беззаботным и далеким от мирского, вылитый мастер меча из цзянху, ничем не скованный. Поздоровался он только с Шан Луншэном, взгляд его мутился, а руки он сложил в приветственном жесте и проговорил:

– Старший брат! Старший брат, какая удача, что ты здесь, послушаем вместе. Новая пьеса о генерале Сунпо[86], кто еще достоин ее услышать, как не старший брат?

Ду Ци обладал блестящими литературными способностями, время проводил в окружении красавиц, попивая вино, нескольких дней ему было достаточно, чтобы сотворить новую пьесу. Ответив таким же поклоном, Шан Луншэн приветствовал Ду Ци парой дежурных фраз, даже бровью не поведя. Склонившись над Шан Сижуем, он сперва выдернул по одной серебряные иглы из его макушки, затем, никуда не торопясь, сложил их в свой узелок, и все эти действия заняли немало времени, в каждом его движении чувствовались те же величавость и спокойствие, с какими он ступал по театральным подмосткам. Похоже, не только Шан Сижуй беспрекословно подчинялся старшему брату, Шан Луншэн и в глазах Ду Ци обладал немалым авторитетом. Тот все ждал в нетерпении, когда же наконец Шан Луншэн сядет на место, и только потом приказал певичкам:

– Спойте-ка отрывок из «Павильона Цинъюнь», раскроем тайну господам Шанам!

Певички даже рта не успели открыть, а Чэн Фэнтай уже ушел в комнаты спать, все равно ему не разобрать, что они собрались петь. Кроме пения Шан Сижуя, большинство голосов исполнителей амплуа дань звучали для него так, будто кто-то курице шею сворачивает или коту на хвост наступил. Только он ушел к себе, как кормилица тайком вынесла Фэнъи в зал поглазеть на представление. Но стоило Ду Ци ударить по струнам хуциня, и неожиданно для всех Фэнъи вступила раньше певичек, задрав мордашку, тоненько завизжала во весь голос, видно подражая Шан Сижую, когда тот распевался по утрам. Певичек это так рассмешило, что они не смогли дальше петь. Шан Луншэн с Ду Ци тоже засмеялись, а Ду Ци даже сыграл специально для Фэнъи переход:

– Славная девчушка! И голосок славный!

Для Шан Сижуя визг Фэнъи был неотличим от вечного свиста, стоявшего у него в ушах, в груди его всколыхнулась волна отвращения:

– Унесите ее скорее! Я не позволяю здесь орать! Несносный ребенок!

Когда Чэн Фэнтай проснулся, звучание струн уже стихло, а братья Шан вместе с Ду Ци и двумя певичками сели за стол, где угощали друг друга вином и провозглашали тосты. Чэн Фэнтай не хотел распивать вино за одним столом с Ду Ци и, сославшись на головную боль, велел матушке Чжао заварить ему горячего чаю, а сам уселся в сторонке, закурил и развернул газету.

Новая пьеса Ду Ци рассказывала о Цай Э и Сяо Фэнсянь[87], он не в первый раз писал о событиях недавнего прошлого, да и Шан Сижую уже приходилось выступать в подобных постановках. Но, должно быть, на сей раз либретто писалось особенно гладко, обычно они с Шан Сижуем тратили не меньше месяца на то, чтобы подобрать мелодию к тексту пьесы и получить какой-никакой черновик. А тут даже участия Шан Сижуя не потребовалось, Ду Ци и сам прекрасно справился. С мастерством Шан Сижуя уже не имело значения, захватывает ли зрителей сюжет пьесы, что бы он ни исполнил, они все признают, все сыгранное им тут же становилось классикой. Для автора либретто встреча с актером такого уровня – редкая удача, кончик пера мог свободно следовать за велением сердца, ему незачем было лебезить перед публикой и подстраиваться под ее простецкие вкусы, благодаря чему пьесы Ду Ци сохраняли благородный дух, присущий ученым из высшего общества.

Закончив рассказывать о пьесе братьям Шанам, Ду Ци, ведомый искренним душевным порывом, сжал руку Шан Сижуя и растроганно проговорил:

– Все они говорят, что оглохший сударь Шан будто нефритовый чайник для вина, у которого обломилась ручка, что он хрупок, точно хрусталь. А я с ними не соглашусь, я, наоборот, скажу, что глухота сударя Шана – к добру! Десять лет назад у тебя сломался голос, а сейчас ты первый исполнитель дань. Вот и твоя глухота непременно обернется успехом, ниспосланным с небес! Небесный владыка завидует твоему таланту, вот и насылает на тебя страдания. Но они стоят того, а, братец Жуй? С древнейших времен и поныне все гении удостаиваются зависти Небесного владыки, и чем больше они страдают, чем тяжелее их путь, тем сильнее содрогнется Поднебесная, которой они явят свой талант! Вот что я скажу: оглох – и хорошо!

Ду Ци находился под властью захлестнувших его чувств: крепко держа руку Шан Сижуя, он то и дело тряс ее. Шан Сижуй слушал его молча, на лице его застыла бессмысленная улыбка. Шан Луншэн, опустив глаза, пристально глядел на свою рюмку, затем опрокинул ее залпом, все так же не говоря ни слова. Чэн Фэнтай не мог больше усидеть на месте, хлопнув газетой по чайному столику, он пошел открывать ворота.

– Седьмой молодой господин, попрошу вас на выход.

Никто не отреагировал. Чэн Фэнтай бросил отрывисто, с затаенной ненавистью в голосе:

– Проваливай отсюда, да поскорее!

Ду Ци, чей разум заволок пьяный туман, дерзость Чэн Фэнтая нисколько не смутила. Тот распахнул дверь и, стремясь прогнать гостя, заозирался по сторонам и увидел прислоненную к двери трость. Он схватил трость и без раздумий бросился с ней на Ду Ци, ударив по спинке его стула. От испуга Ду Ци втянул голову в плечи, уставился на него в замешательстве:

– Ты что творишь?!

Чэн Фэнтай криво усмехнулся:

– Как я погляжу, ты, седьмой молодой господин, человек необычайно одаренный, я аж от любопытства разрываюсь, какие же страдания уготовил Небесный владыка тебе? Вот и решил похлопотать вместо него немного!

Договорив, он вновь замахнулся тростью на Ду Ци. Но разве мог Шан Сижуй позволить, чтобы человека поколотили без причины? Он с легкостью отнял у Чэн Фэнтая трость и бросил ее на пол.

– Да ты помешался!

От страха вино еще сильнее ударило Ду Ци в голову, лицо его побагровело, дрожащим пальцем он указал на Чэн Фэнтая:

– Ты! Ты посмел…

Чем больше он злился, тем страшнее пьянел, и пары связных фраз выговорить не мог. Шан Луншэн подхватил его под руку и повел к выходу, певички, притихшие, точно цикады по зиме, проследовали за ними. Шан Луншэн проводил Ду Ци до машины, сам вернулся в дом, оделся и тоже собрался уходить. Чэн Фэнтай вел себя совершенно спокойно, будто не он только что в ярости размахивал тростью. Он окликнул Шан Луншэна:

– Только что я дал волю чувствам, прошу прощения, если задел старшего брата.

Во взгляде Шан Луншэна читалось понимание и даже капелька сочувствия вместе с дружелюбием.

– Ну что вы говорите.

Чэн Фэнтай продолжил:

– В другой раз я навещу старшего брата и принесу свои извинения.

Шан Луншэн завязал шапку и кивнул, затем взглянул на Шан Сижуя. Тот так и не понял, что произошло, с чего вдруг Чэн Фэнтай набросился на Ду Ци? Слегка разгневанный и сбитый с толку, он совершенно запутался и теперь стоял посреди комнаты, хлопая глазами. Наставление глупого младшего братца – теперь не забота Шан Луншэна, и тот ушел со спокойной душой.

Шан Сижуй уставился на Чэн Фэнтая:

– Чего это вы с Ду Ци сцепились? Еще и драться удумал! Совсем больной, что ли?! – Он сел обратно и зацепил палочками кусок мяса. – Так расшумелись, что я и не поел толком!

Чэн Фэнтай встал у него за спиной, руку положил ему на макушку и принялся массировать.

– Давно пора его поколотить, а то возомнил о себе невесть что!

Шан Сижуй жевал без остановки. Чэн Фэнтай прошептал:

– Как по мне, лучше бы ты в театре не выступал.

Шан Сижуй ответил:

– Это невозможно.

Чэн Фэнтай продолжил:

– Как по мне, лучше бы ты никогда не пел оперу, а был бы простым столяром или сапожником, продавцом сладостей или извозчиком. Только бы ты был цел и невредим, а еще счастлив.

Из глаз Шан Сижуя вдруг покатились две слезинки, боясь, что Чэн Фэнтай их заметит, он стремительно отер их тыльной стороной ладони, по-прежнему не прекращая жевать:

– А я очень счастлив оттого, что тем, кто критиковал меня раньше, теперь и придраться не к чему в моих выступлениях, как тут можно не радоваться?

Разве мог Ду Ци вообразить себе глубину ужаса и страданий Шан Сижуя, усугубляющаяся глухота терзала его подобно казни «тысячи надрезов»[88]. То, что он оттачивал больше десяти лет, самая блестящая из его способностей оказалась искалечена. Страстные театралы хотели от Шан Сижуя лишь одного: чтобы он выступал в театре с хорошими пьесами, как будто Шан Сижуй живет лишь ради того, чтобы исполнять оперу. И даже если это будет стоить ему здоровья, ничего страшного, инвалидность только добавит красок к его полулегендарному образу. Однако легенду эту пишут сами театралы, и, слыша все эти пересуды, Чэн Фэнтай закипал от злости. Он вспомнил слова, что Шан Сижуй сказал ему когда-то: «В этом мире один лишь второй господин по-настоящему меня понимает, а они нет, они меня восхваляют». Тогда Чэн Фэнтай не очень-то понял разницу между «пониманием» и «восхвалением», подумал еще, что умеет Шан Сижуй красиво говорить. Но теперь, чем дольше он на него смотрел, тем яснее осознавал: поклонники Шан Сижуя исчисляются десятками тысяч, каждый готов жить и умереть ради него, пустить по миру свою семью, но любили-то они сударя Шана, стоявшего на сцене, и опера занимала в их сердцах первое место, только потом шел сам сударь Шан. Шан Сижуй нисколько не заблуждался на этот счет, сердце его было подобно чистому зеркалу, а потому он и не расслышал в словах Ду Ци ничего, что могло бы ранить его душу. Ду Ци всего относился к нему так же, как и другие поклонники, и не более.

Шан Сижуй сказал:

– Если бы я никогда не исполнял оперу, мы и не встретились бы.

На это Чэн Фэнтай ответил:

– Встречи наши определяет судьба, и если людям суждено встретиться, что ни делай, так тому и быть. Допустим, тебя не продали бы в театральную труппу, и сейчас ты наверняка стал бы воришкой из какого-нибудь притона, а я прогуливался бы по Тяньцяо, ты стянул бы у меня бумажник – вот встреча наша и состоялась. – Подушечкой большого пальца Чэн Фэнтай вытер слезы Шан Сижую. – Я бы взглянул на тебя – что за мелкий карманник, а какой ловкий! Ну ладно, вот и не потащил бы тебя в полицейские управление, и так мы с тобой и подружились бы!

Эта речь развеселила Шан Сижуя, и, не сдержавшись, он всю ладонь Чэн Фэнтая забрызгал соплями.