Вдоволь поломав голову, Чэн Фэнтай собрал наконец волю в кулак и в самом деле доставил груз в срок. Прибыв на место, он настороженно огляделся: хоть это и был арьергард, связь работала исправно, где здесь хоть малейший признак военных действий, да еще и активных? Кудзё так и не показался, встретила их его личная охрана, а солдаты, то и дело кланяясь, устроили приветственный пир в знак уважения, выставив самые лучшие кушанья. Обращались с Чэн Фэнтаем и его людьми неплохо, но глаз с них не спускали, даже шаг в сторону не позволяли сделать. Тех японских картографов, что сопровождали его в пути, сразу после прибытия и след простыл, вернулись они только на следующий день к рассвету. Они удостоились от Кудзё нового поручения, и им не терпелось как можно скорее вернуться в Бэйпин и доложить обо всем Сакате. Чэн Фэнтай смотреть не мог на этих двоих, исполненных дурными намерениями, а потому назло решил им не помогать. Обычно, когда груз доставляли на место, на обратном пути торговцы покупали женьшень, шкуры животных и тому подобное, какой смысл возвращаться пустыми? Таким образом Чэн Фэнтай заботился о своих людях, предоставляя им возможность подзаработать. Однако сейчас, желая потянуть время, он с особым усердием взялся за закупку товара. Проезжая через город, Чэн Фэнтай решил лично выбрать подарок для второй госпожи, три магазина обежал, чтобы купить ей пару расшитых тканевых туфелек, покупки он совершал с большей дотошностью, чем любая из женщин. Спор о цене за женьшень и вовсе растянулся на несколько дней, отчего парочка японцев в нетерпении била копытами.

Чэн Фэнтай думал лишь о том, как бы вернуться домой до Нового года, он совсем забыл, что кроме второй госпожи беспокойство охватило еще и Шан Сижуя. Впрочем, сейчас Шан Сижуй больше беспокоился о себе, дела его в последнее время шли хуже некуда. Оглядываясь, он вспоминал непрерывную череду несправедливых обид, что обрушивались на него. Превратись каждый из кривотолков в капельку воды, потока хватило бы, чтобы трижды затопить Бэйпин. Но реальную опасность представлял лишь один из слухов – «дружеские связи с японскими офицерами», и по своему дурному влиянию он значительно превосходил все те сплетни, что распускали о Шан Сижуе прежде. Жители оккупированных районов сполна натерпелись от японцев, их жизнь проходила в притеснениях и издевательствах, бессильная ярость людей не находила выхода. Простой народ не мог дотянуться до истинных виновников и предателей родины, так почему бы не отвести душу на актерах, вот они, под рукой, да и никакой опасности не представляют. Шан Сижуй давно уже привык к тому, что имя его полощут в сплетнях, к тому же на сей раз он не мог утверждать, что его оговорили, в конце концов, снимок и правда служил доказательством! Газеты других провинций каждый день задавались вопросом, отступник ли Шан Сижуй, переметнулся ли он к японцам, и загодя кляли его последними словами, однако никто не решался известить его. После падения со сцены Шан Сижуй потихоньку оправился от сотрясения, рука его тоже восстанавливалась, однако шум в ушах не проходил. Неважно, занимался он чем-то или нет, в голове его время от времени раздавался резкий свист, такой оглушающий, что порой он не слышал даже, что ему говорили. Он же актер, и если у него зазвенит в ушах на сцене, он даже саньсяня не услышит, куда это годится? Тоска раздирала ему сердце, он пошел в больницу Сехэ, где врач извлек у него из слухового прохода сгусток крови, отметив при этом, что барабанная перепонка в превосходном состоянии, а еще прописал ему противовоспалительное. Что с ним, врач так и не смог сказать, сколько раз Шан Сижуй ходил в больницу, чего он только не перепробовал – никакого эффекта. Съев целую корзину лекарств, Шан Сижуй отказался туда ходить. На него накатило странное предчувствие, что за этим незначительным недугом скрывается тяжелая болезнь, большая беда, и чем сильнее он страшился, тем отчаяннее запрещал окружающим заговаривать с ним об этом. В труппе «Шуйюнь» посчитали, что он находится в дурном расположении духа, и, не сговариваясь, начали его избегать. Сяо Лай, более других привычная к перепадам его настроения и несерьезному поведению, лишний раз не вызывала его на разговор. Самообман этот привел к тому, что все вокруг знали о его проблемах со слухом, но степень их никто не осознавал.

Несмотря на свою глухоту и слепоту, Шан Сижуй мало-помалу начал замечать неладное. Прежде засыпавшие его мольбами о совместном выступлении сослуживцы в один миг исчезли без следа, даже заготовленные Сяо Лай отговорки не пригодились – они как будто намеренно избегали публичного общения с ним. Затем Шан Сижуй, которому во время лечения нечем было заняться, отправился в лапшичную «Хуцзи» поесть любимого супа с овощами и перцем чили и лапшу под соусом чжацзян. За годы жизни в Бэйпине он так и не смог позабыть этот вкус, заходил в лапшичную время от времени, и все здесь, от хозяина до работников, были его старыми знакомыми. Но в тот день прямо от входа ощущалась совершенно другая атмосфера: хозяин с работниками не бросились ему навстречу с прежней радушностью, а, напротив, будто испугались, увидев его, даже пришли в замешательство. То и дело кидая на него странные взгляды исподлобья, работники не стали объявлять во весь голос, что явился Шан-лаобань, а поспешно подали ему блюда. Они боялись, что Шан Сижуя узнают, так что надеялись, что тот поест поскорее да уйдет, не станет доставлять им хлопот. Но не успел Шан Сижуй доесть, как его все же раскрыли. Один из гостей, в серой ватной куртке, поставил свою миску на стол к Шан Сижую, уселся напротив и, заглатывая огромные куски, смотрел на него во все глаза. Шан Сижуй, усердно жуя, в свою очередь глядел на незваного гостя с подозрением. Он часто имел дело с незнакомцами, но лица запоминал плохо, зато посетители лапшичной, то и дело с ним сталкивающиеся, его помнили прекрасно. Доев, посетитель отложил палочки в сторону, вытер рот, вздохнул с удовлетворением и, упершись обеими руками в ляжки, наклонился вперед и бросил:

– Шан-лаобань, ох-ох-ох…

Увидев, что посетитель хочет с ним поговорить, Шан Сижуй кивнул ему. Тот вдруг произнес со страдальческим выражением:

– Ай-яй, Шан-лаобань, я ведь твой давний поклонник, поддерживал тебя с твоего первого выступления в Бэйпине. Ты мне вот что скажи, ты ведь человек хороший, так с какой радости спутался с японцами! Разве ж это не позор?

Шан Сижуй вытаращил на него глаза:

– Это кто болтает, что я с японцами спутался?

Гость только отмахнулся:

– А кто их знает! Все и говорят!

Шан Сижуй сказал как отрезал:

– Чушь они болтают!

Слова эти сорвались с уст Шан Сижуя, и его тут же обступил народ, все заговорили, перебивая друг друга, но казалось, что они не доказательств от него требуют, а, давно уже утвердившись в его виновности, пытаются направить его на праведный путь, отринуть зло и обратиться к добру:

– Снимок-то этот не может быть поддельным? Шан-лаобань, если у тебя беда какая стряслась, ты нам-то скажи, мы мозгами пораскинем, как помочь, зачем сразу к японским чертям-то бежать, а? Шан-лаобань!

В прошлом Шан Сижуй всегда был неизменно вежлив со зрителями, обменивался с ними любезности и шутками, а они, не зная его истинного облика, решили, что раз он купался в их обожании, раз именно они подняли его столь высоко, то теперь имеют право осуждать актера, не оправдавшего их чаяний и предавшего их любовь. Под всеобщими пристальными взглядами, под осуждающие речи, взявшие его в тиски, Шан Сижуй раскраснелся от стыда, в ушах у него вновь зазвенело, дрожащими губами он вымолвил:

– Нет! Это вовсе не то, о чем вы все подумали!

Люди продолжали что-то говорить, но он их уже не слышал, вскочил с места и закричал на всю лапшичную:

– Сами твердите, что поддерживали меня столько лет! А как дошло до дела, поверили не мне, а слухам? Я хоть и дурак, но не настолько, чтобы во время войны связываться с японцами!

Посетители лапшичной и случайные зеваки беспомощно уставились друг на друга, а Шан Сижуй продолжил сквозь стиснутые зубы:

– Больше я говорить ничего не стану, а вы, уважаемые господа, хотите верьте мне, хотите нет!

И, обмотав шарф вокруг шеи, ушел. Посетители лапшичной продолжили шептаться между собой:

– Ничего ему не сказали, а он вон как! Ты смотри, как разволновался!

Кто-то другой добавил:

– Значит, правду говорят, вот совесть и загрызла!

– В точку попали! Неужто и правда с японцами спутался?

У кого-то из народа весьма кстати оказался при себе тот самый снимок, который мигом пошел по рукам в качестве неопровержимого доказательства. Кто-то из ярых поклонников Шан Сижуя, увидев, что сударь Шан сбежал, несправедливо обиженный, потерял всякое терпение и устроил драку, схватив первого попавшегося за воротник и зарядив ему оплеуху.

Об этом Шан Сижуй уже не узнал, в сердце его и в барабанные перепонки точно вворачивали шило, загоняя прямиком в плоть, на три с лишним цуня, и с каждым шагом боль эта становилась лишь сильнее. Разъяренный, он прошел немалое расстояние, и чем дальше он шел, тем жарче становилось у него в груди, однако руки его закостенели от холода. Зайдя вглубь запустелого хутуна, Шан Сижуй сел на корточки, зачерпнул горсть снега и похлопал себя по лицу, после чего медленно запрокинул голову к небу и испустил тяжелый, идущий из глубины души вздох, сорвавшийся с его губ горячим паром.

Несколько дней подряд Шан Сижуй не позволял ставить свое имя в афиши, а сидел за кулисами, подобно статуе Будды, и от нечего делать придирался по мелочам. Досталось и Ян Баоли, в обучение молодых актеров Шан Сижуй вкладывал все свои духовные и физические силы. В тот день к нему пришел поговорить Ду Ци, чем спас детей из труппы «Шуйюнь». Во время антракта, когда меняли декорации, пришел и Шэн Цзыюнь. Этот бестактный дурень, который перебивался случайными заработками и нисколько не продвинулся вперед, вдруг, запинаясь, принялся расспрашивать Шан Сижуя о снимке в кимоно, причем в речах его слышались наставительные нотки.

Шан Сижуй указал рукой на дверь и, вытаращив глаза, рявкнул на него:

– Катись прочь отсюда!

Шэн Цзыюнь никогда прежде не слышал от Шан Сижуя столь резких слов и от страха застыл на месте. Никто за кулисами не осмелился и пискнуть. Увидев, что Шэн Цзыюнь стоит не шелохнувшись, Шан Сижуй шагнул вперед, схватил его за воротник и выволок наружу:

– Впредь я запрещаю тебе здесь появляться!

И с этими словами захлопнул за ним дверь. Шэн Цзыюнь был родом из знатной семьи, а Шан Сижуй – актер, представитель низкого сословия, он не имел никакого права так опрометчиво его оскорблять, даже бэйлэ Аня, зачастую переходившего границы, Шан Сижуй никогда не трогал. Все поняли, что он сейчас пребывает в чрезвычайно дурном расположении духа, за кулисами стало так тихо, словно никого и не было, лишь доносился со сцены гул барабанов да пение актера, бравшего столь высокие ноты, что сердца слушателей подвисали где-то посреди груди. Ду Ци взглянул на Шан Сижуя и сказал:

– А я ведь пришел сегодня как раз обсудить с тобой тот снимок, ты и меня прогонишь?

Шан Сижуй на него даже не посмотрел, сам уселся перед зеркалом и с каменным выражением лица принялся убирать пудру с тушью для бровей, гримировальные краски и драгоценности с жемчугом. Ду Ци продолжать не стал, вышел сделать звонок, а когда вернулся, лично помог Шан Сижую надеть костюм и шляпу.

– Все уже в сборе, приедем чуть пораньше.

Шан Сижуй продолжил сидеть на том же месте, и Ду Ци силой, как дурачатся с ребенком, утянул его за собой. Они направлялись на вечер, устроенный в доме одного знатного человека, те немногое деятели культуры, что еще оставались в Бэйпине, души не чаяли в Шан Сижуе, увидев, как неспокойно у него на сердце, они чуть ли не через день по очереди устраивали банкеты, а заодно советовались, как быть. Посовещавшись, светлые умы постановили, что лучше всего Шан Сижую или уехать в Чунцин, или же вовсе на время остановить выступления, и проистекало такое решение из беспокойства не только о добром имени Шан Сижуя, но и о его личной безопасности. Впрочем, всякий раз, как с ним об этом заговаривали, Шан Сижуй умолкал, все вокруг знали, о чем он думает, вот и не смели наседать на него. Один лишь Ду Ци не сдавался:

– Старик Цзян тебя опозорил, и ты тут же берешь перерыв от театра; виня себя в смерти барышни Дун, ты также сошел на время со сцены. А на сей раз, как назло, уперся рогом! Остановись ненадолго, прислушайся, что вокруг тебя болтают!

Шан Сижуй покачал головой:

– Я не в силах остановиться.

Ду Ци сник и, опустив взгляд, проговорил удрученно:

– Это я не в свои дела полез, познакомил тебя с Сюэ Чжичэном, тем самым беду на тебя навлек! – Он взял Шан Сижуя за руку. – Моих сбережений хватит и на тебя, и на труппу «Шуйюнь», прервитесь ненадолго, а? О деньгах не беспокойся, седьмой господин тебя не обидит.

Шан Сижуй накрыл его ладонь своей рукой.

– Да я ведь не потому отказываюсь! Сотрудничество с японцами – слишком тяжелое обвинение, мои плечи его не выдержат! Если прекращу выступления, это будет выглядеть так, будто совесть у меня не чиста, я головы не склоню!

В этих словах была своя логика. Шан Сижуй добавил:

– И еще: не будь это Сюэ Чжичэн, на его месте оказался бы кто-нибудь другой.

У него было немало друзей как в деловых, так и в политических кругах, и все они стали первостатейными изменниками, уже в очередь выстроились, чтобы записаться в учебники истории. Все равно от вылитых на него помоев Шан Сижую не укрыться, остается лишь встать намертво и сражаться до конца.

Последователи Шан Сижуя зря разводили пустые разговоры, ни к чему они так и не пришли. Шан Сижуй не мог сидеть сложа руки и ждать, пока те не изобретут какой-нибудь блестящий план, он собирался вернуться на сцену, как только поправится, дабы не навлекать на себя еще больше подозрений. Шан Сижуй хотел исполнить «Две Ю из красного терема»[81] вместе с Чу Цюнхуа. Афиша с его именем не провисела и нескольких дней, как Шан Сижуй не вытерпел и принялся допытываться у Жэнь У, сколько билетов они продали. Кто бы мог подумать, что впервые со дня его дебюта настанет тот момент, когда он станет расспрашивать о кассе. Однако странным здесь было вот что: хотя репутация Шан Сижуя оказалась запятнана, продажа билетов шла даже лучше, чем прежде, все скупили к вечеру того дня, когда повесили афишу. Оказалось, что поклонники театра, горячо обожавшие Шан Сижуя, не смогли примириться с несправедливыми обвинениями, обрушившимися на его плечи, и решили выразить ему исключительную поддержку. Ну а простой народ захотел поглядеть, изменился ли Шан-лаобань, чье имя гремело по всей стране, после того как переметнулся к врагу: вдруг у него рога пробились или он отрастил хвост? Его собственная история была намного интереснее той, что он рассказывал на сцене.

О том, что у Шан Сижуя проблемы со слухом, знали немногие, но, как ни пытался он это скрыть, Ли Цяосуна было не провести. Еще несколько дней назад, когда Ли Цяосун помогал Шан Сижую распеваться, он сразу же почувствовал неладное: незаметно наклонившись к Шан Сижую, шепотом спросил у него:

– Шан-лаобань, вы ведь еще не восстановились полностью?

Всякий раз, как Ли Цяосун перебирал струны, их звучанию вторил свист в ушах Шан Сижуя, словно он инструментальный дуэт слушал. Шан Сижуй пел чуть ли не наугад, как можно тут не сфальшивить? Чем сильнее он волновался, тем больше ошибок допускал. Делано усмехнувшись, он ответил:

– Другим не говори. А в день спектакля подстрахуй меня.

Услышав его звонкий, чистый голос, Ли Цяосун указал на уши:

– Слышите нечетко?

Шан Сижуй только кивнул, не желая ковыряться в ране, и нерешительно спросил:

– Так уж заметно?

Ли Цяосун был честен:

– Иногда один-два слога на конце чуть задираете, не такой уж серьезный изъян. – Он задумался. – Вы ведь и с заткнутыми ушами выступать способны, если почувствуете, что вам нездоровится, на мой саньсянь не смотрите, пойте спокойно, как поется, а я уж подхвачу!

Сказать-то он сказал, но, когда настал день спектакля, Ли Цяосун, исполненный тревоги, глаз не сводил со сцены. Шан Сижуй прекрасно играл Ю Сань-цзе, в этой пьесе было не так уж много арий, а с декламацией никаких заминок у него не возникало. Завороженная Ю Сань-цзе, глядя на выступавшего в саду Гуанья Лю Сянляня, спросила Цзя Чжэня:

– Как зовут того, кто поет на сцене?

Цзя Чжэнь:

– Его зовут Лю Сянлянь.

Ю Сань-цзе:

– О! Лю Сянлянь. И в самом деле хорошо поет!

Цзя Чжэнь:

– Да, хорошо.

Ю Сань-цзе:

– А еще петь он будет?

Цзя Чжэнь:

– Уже закончил, больше не будет.

Ю Сань-цзе:

– Закончил и больше не будет…

Старуха Ю:

– Поздно уже, вернемся домой.

Ю Эр-цзе:

– И правда, возвращаемся.

Здесь Ю Сань-цзе должна была вслед за матерью с сестрой уйти со сцены. Но Шан Сижуй так и остался стоять как вкопанный, взгляд его остекленел. Никто не знал, какая из реплик задела его за живое, но рассудок его вдруг помутился прямо на сцене, никогда такого прежде не бывало! Так он стоял какое-то время, и зрители почувствовали неладное, все взгляды были прикованы к нему, по залу пополз шепоток. Чу Цюнхуа понял, что дело плохо, повернувшись, схватил Шан Сижуя за запястье и потянул его, шатающегося, за кулисы.

Только они оказались за сценой, как люди плотным кольцом обступили Шан Сижуя:

– Патриарх! Что с тобой такое?

Они повторяли один и тот же вопрос, но Шан Сижуй не отзывался. Он все еще пребывал во сне, взгляд его устремился на подол парчового театрального костюма, богато расшитого, он бормотал себе под нос:

– Уже закончил, больше петь не будет, вернемся домой.

Юань Лань с Сяо Лай, а с ними и старики, последовавшие когда-то за Шан Сижуем из Пинъяна, перепугались до ужаса, каждый разглядел на лице другого выражение неизъяснимой тревоги. Другие-то не знали, а вот они пережили это лично! Когда Шан Сижуй сильно разругался с Цзян Мэнпин, он впал в безумство, у него был тот же отрешенный вид! Юань Лань схватила его за плечи и встряхнула:

– Братец Жуй! Ребенок! Ты меня-то узнаешь?

Шан Сижуй глянул на нее:

– Шицзе.

Слово это проклятием висело над всей труппой «Шуйюнь», Юань Лань вся покрылась холодным потом, хоть на дворе и стояли саньцзю – самые морозные дни.

– Кто я из твоих шицзе?

Шан Сижуй глядел словно через нее, взгляд его блуждал. Прочие шисюны с шиди взорвались:

– Что он говорит? Разве он не оправился от припадка? Почему именно сейчас на него нашло? Что за несчастье! Дальше ведь он тоже играет!

Юань Лань, мгновенно сориентировавшись, оттолкнула Шан Сижуя, плюнула на ладонь и со всему размаху отвесила ему пощечину! Затем продолжила допытываться:

– Посмотри на меня, кто я?

Шан Сижуя привела в чувство не оплеуха, а свист в ушах, который она спровоцировала, он в самом деле пробудился ото сна, затряс головой и проговорил:

– Шицзе Юань Лань…

Пока они выясняли, кто есть кто, вот-вот должен был начаться следующий акт, «Размышления о замужестве», и вновь в нем выступала Ю Сань-цзе. Думать о замене актера было некогда, оставалось только, вытолкнув Шан Сижуя на сцену, покориться судьбе. Шан Сижуй выучился играть на сцене, прежде чем говорить, и члены труппы «Шуйюнь» надеялись, что его природный дар спасет их всех. Блуждавший доселе дух Шан Сижуя занял прежнее место, свист в ушах заглушал все прочие звуки, он знал, что должен что-то исполнить, но петь уже был не в силах.

Чэн Фэнтай вернулся в Бэйпин за две недели до наступления Нового года, в последние годы он успел привыкнуть к размеренной, ленивой жизни, и эта поездка ужасно его вымотала, лицо обветрилось и сделалось красным, он зарос щетиной и стал почти что неотличим от какого-нибудь варвара. Он не озаботился тем, чтобы постричься и умыться, переодеваться тоже не стал, прямо как был, в овчинном тулупе, который дал ему дядюшка-крестьянин и в котором копошились уже вши, и отправился к Сакате, прихватив с собой двоих картографов. Саката даже не узнал Чэн Фэнтая, ну а когда понял, кто перед ним, засомневался, не нарочно ли тот явился в таком виде, чтобы вызвать у него омерзение. Однако и японцы-картографы, те еще чистюли, выглядели столь же неряшливо, глядеть на них было невыносимо. Им казалось, будто они по горам мечей прошлись и море огня перепрыгнули, таким тяжелым вышел этот путь. Будучи картографами, они повидали вместе с армией немало боев, но никогда прежде так не страдали. Они смотрели на Сакату, и в глазах их дрожали слезы, а кончики носов забавно подергивались.

Расхвалив картографов на все лады, Саката удалился с Чэн Фэнтаем в отдельный кабинет, чтобы расплатиться. Денщик подал им европейские пирожные на маленьких блюдечках с горячим чаем, и Чэн Фэнтай накинулся на еду с такой жадностью, что джем с пальцев не гнушался слизывать. Он взглянул на Сакату и неловко усмехнулся:

– Я не голоден, только по сладкому истосковался, в дороге-то его не достать! Осрамился я перед капитаном Сакатой!

Саката вознаградил его легкой понимающей улыбкой, в памяти его всплыл образ прежнего Чэн Фэнтая, до того как он отправился доставлять груз: в пиджаке западного кроя, в кожаных ботинках, со швейцарскими часами на запястье. Затем он вновь взглянул на сидевшего перед ним дикаря, облизывающего пальцы, и невольно поверил, что тот с самого начала не соглашался доставлять груз, поскольку страшился горестей дороги, вот и увиливал всячески, страшился настолько, что не побоялся даже рассориться с японцами. Именно таким Саката и представлял себе китайцев: умереть согласны, только бы не мучиться, только бы пожить сытой жизнью, без каких-либо стремлений, туда им и дорога, они заслуживают гибели! Саката разглядел в Чэн Фэнтае характерные, как ему казалось, для китайца черты и решил, что победа у него в кармане. Вот почему он обращался с Чэн Фэнтаем необычайно дружелюбно, подливал ему горячего чаю и выслушивал рассказ о тех ужасах, которые он и картографы пережили. Пусть Чэн Фэнтаю не все удавалось в жизни, но уж в том, как пустить пыль в глаза, он был настоящий знаток, точно «Путешествие на запад» пересказывал. Кого тут только не было! Демон белой кости в исполнении Гу Дали[82], Сунь Укун – то есть, простите, Цао Гуйсю, ну и он сам, вернувшийся с добытыми сутрами[83], ждет теперь, звание какого из Будд Саката ему пожалует.

Разумеется, Саката знал, что Цао Гуйсю когда-то стрелял по японцам из орудий, однако из уважения к командующему Цао вменять это ему в вину не стал. Услышав же, что Цао Гуйсю проник в пещеру Истлевших костей и вызволил оттуда Чэн Фэнтая, да еще выделил тому конвой, он задался вопросом, не первый или это признак смены струн? Сакату охватило радостное волнение:

– А командир дивизии Цао знает, куда именно направлялся господин Чэн?

Чэн Фэнтай как ни в чем не бывало отпил чаю.

– Так он же солдат послал меня проводить, как ему не знать? – И, увидев, что Саката погрузился в размышления, добавил с улыбкой: – Мой старший племянник по личным причинам с отцом своим не ладит. Вот иногда и вытворяет всякие глупости, только ради того, чтобы отцу насолить, поставить того в неловкое положение. Повадки молодости!

На лице Сакаты возникло понимающее выражение:

– Мне известно, что командир Цао обучался в японской офицерской школе, к счастью, человек, постигший блистательную японскую культуру, не должен питать ненависти к Японии.

Чэн Фэнтай кивнул:

– Ваши слова исполнены здравого смыла.

Из-за тепла, разливающегося по кабинету, вши на теле Чэн Фэнтая закопошились, и шея у него зачесалась. Чэн Фэнтай покрутил шеей и с совершенно невозмутимым видом прямо перед лицом Сакаты схватил вошь и раздавил ее, причем сделал это столь непринужденно, точно сигарету прикурил, видно, опыта у него уже накопилось немало, он даже разговора не прервал. Саката угрозами и посулами из джентльмена сделал дикаря, но сейчас нехорошо было в открытую демонстрировать отвращение к нему, так что он, не подавая вида, встал с дивана и сел за письменный стол, подальше от Чэн Фэнтая.

– В этот раз господин Чэн внес огромный вклад, я выплачу остаток суммы, как и обещал. Вашу поддержку дела империи, а также дружеское расположение семьи Цао мы с генералом Кудзё никогда не забудем.

И он выписал Чэн Фэнтаю чек, причем со своего частного счета. Теперь Чэн Фэнтай окончательно убедился в правдивости подозрений Цао Гуйсю, что перевозка оружия была личной инициативой Сакаты, а цель ее – подготовить для Кудзё путь к отступлению.

Вторая госпожа уже ранним утром получила новость, что Чэн Фэнтай в Бэйпине, и теперь, приготовив ему еду, горячую воду и чистую одежду, ждала только, когда же император Чэн въедет во дворец. Он ступил за ворота, а там стояла уже, давно его поджидая, вторая госпожа с детьми. Увидев его заросшее щетиной лицо и исхудавшую фигуру, вторая госпожа принялась бранить японцев, утирая слезы, а еще укоряла Чэн Фэнтая за его мягкотелость, мол, сам им уступил, вот и получил по заслугам. Да и раньше, до того как Чэн Фэнтай отправлялся с товаром и после его возвращения, вторая госпожа всякий раз лила слезы и укоряла супруга, и все же жалость жалостью, а отвращение у нее своим видом он вызывал. Чэн Фэнтаю непременно хотелось обнять детей, а те со смехом бросились от него врассыпную, они брезговали грязью и исходившей от него вонью, к тому же борода у него кололась. Затем он полез обниматься к Чача-эр:

– Третья сестренка, подойди и обними своего брата, ты ведь всегда так со мной добра.

Однако Чача-эр даже не улыбнулась и не побежала к нему в объятия, лишь бросила на него ледяной взгляд и ушла. Чэн Фэнтай обомлел, вторая госпожа тоже растерялась, сказала только:

– Поосторожнее! Смотри как бы вшей Чача-эр в косы не занести!

Схватив метлу, она отогнала его от детей и дальше внутренних ворот не пустила, отправила прямиком во флигель мыться и брить голову, а всю его одежду с обувью приказала сжечь в подсобке на кухне.

Вечером вся семья собралась за ужином, созвали всю родню и расселись за двумя столами, мужчины и женщины сидели вместе. Фань Лянь привел с собой на семейный банкет Шэн Цзыцин, и это сказало об их отношениях громче любых слов, первый мазок в брачных карточках уже был сделан. Вот почему вторая госпожа приняла Шэн Цзыцин на редкость радушно, ну а Чэн Фэнтай не забыл расхвалить Фань Ляня:

– Хорошо! Глаз-то у Цзыцин зоркий, значит, шурин мой не хуже прочих!

Фань Лянь закатил глаза:

– Сам послушай, что говоришь. Ты и представить себе не можешь, как хорошо мы с Цзыцин ладим.

После ужина Чэн Фэнтай с Фань Лянем вышли покурить и поболтать, обсуждали они Сакату. А на следующий день Чэн Фэнтай отправился на поиски Шан Сижуя. Дома того не оказалось, сказали, что у него сейчас идет спектакль. Чэн Фэнтай поспешил в традиционный китайский театр, что для него было редкостью, сегодня там ставили «Прогулку по саду и прерванный сон»[84] из классического репертуара Шан Сижуя, пьеса, которую можно было увидеть нечасто, раза три-четыре за год. Казалось, удача благоволила сегодня Чэн Фэнтаю, и пьесу эту поставили специально к его возвращению, в качестве приветствия. На сцене как раз меняли занавес, и он вспомнил поговорку о двери, которую и за тысячу золотых не купить, затем подумал, вот выйдет Шан Сижуй на сцену и бросит взгляд в зрительный зал, а он, Чэн Фэнтай, сидит в первом ряду. Вот это сюрприз будет! Он попытался поменяться местами со зрителем, сидящим у правой двери, что вела вниз со сцены, но не успел сказать даже, чего хочет, а зритель тот уже приложил указательный палец к губам и зашипел, сердито выговаривая Чэн Фэнтаю:

– Тебе чего надо? Делай что хочешь! Не шуми только!

И точно испугавшись, что Чэн Фэнтай опять примется мутить воду, в спешке освободил место и быстрым шагом направился в отдельную ложу. Только усевшись на место, Чэн Фэнтай осознал, что сегодня обстановка в театре воцарилась на редкость странная. Это ведь не театр «Цинфэн», а старейший традиционный театр в городе, а какой в таких театрах стоит шум, Чэн Фэнтай знал прекрасно. Однако сейчас в зале воцарилась мертвая тишина! Возможно, не совсем и мертвая, время от времени безмолвную атмосферу разрывало чье-то покашливание, раздавался скрип передвигаемых скамеек, но звучало все это несколько стыдливо, лишь оттеняя тишину, возведенную совместными усилиями, точно зрители боялись пробудить ото сна Ли-нян, спугнуть стоявшую на воде белую цаплю.

Чэн Фэнтай спросил у сидевшего рядом зрителя:

– Что такое? Людям уже разговаривать не дозволяется?

К его удивлению, этот зритель отреагировал в точности как первый, с суровым выражением на лице прервал Чэн Фэнтая и зыркнул на него так, словно он ему кровным врагом приходился. Впрочем, сейчас всякий, кто посмел бы испустить хоть громкий вздох на представлении Шан Сижуя, в глазах зрителей приравнивался к недругу, убившему их родного батюшку, посмей кто помешать великому актеру, они в самом деле забили бы бедолагу до смерти.

На Чэн Фэнтая эта странная обстановка навевала ужас. Оглянувшись на других зрителей, он заметил, что все они сидят с полусонным выражением на лице, замерев то ли в ожидании дождя, что вот-вот прольется с небес, то ли глядя на подпаленный фитиль, предвестник взрыва. Словно на сцене только что выступал нечистый дух, охотящийся за людскими сердцами и прочими внутренностями, и теперь зрители замерли в ожидании, когда же он объявится вновь и смилостивится над ними, выплюнув сожранные им души. Чэн Фэнтай знал, что пьеса эта в исполнении Шан Сижуя хороша, хороша настолько, что околдовала полный театр зрителей, отчего те ополоумели разом, и все же прежде он такого не видал.

Первым на сцену вышел Ли Цяосун.

В руках он держал флейту ди, сел чуть ли не вплотную к сцене, и уже одно это было необычно. Раздались переливы флейты, Ду Ли-нян, держа за руку Чунь Сян, вышла в сад прогуляться. На Шан Сижуе был розовый театральный костюм, облик его ничуть не изменился с тех пор, как Чэн Фэнтай отправился доставлять товар. Но стоило ему появиться на сцене, и Чэн Фэнтай понял, что за то время, пока его не было в Бэйпине, с Шан Сижуем случилось нечто ужасное! Что-то, что раздавило его плоть, разломало ему кости, заставило его отринуть все прочие роли и умереть, ну а затем ничем не стесненный призрак Ду Ли-нян разомкнул его уста и вернул к жизни, воплотившись в его теле!

Чэн Фэнтай остро откликался на все, что происходило с Шан Сижуем, и говорить что-либо не было нужды, он уже все знал. Каждая пропеваемая Шан Сижуем строчка шелковой нитью обвивалась вокруг его шеи, дыхание перехватывало, неописуемая ненависть к Ду Ли-нян завладела им. Ему захотелось выхватить пистолет и пристрелить этого злого духа, прошедшего сквозь тысячелетия, захотелось растрясти зрителей, прокричать им в лицо, что Шан-лаобаня сожрал призрак Ду Ли-нян и на сцене сейчас стоит проклятый дух, как же вы этого не видите, почему один я это разглядел?!

Каждый уголок в весеннем саду был уже осмотрен, настала пора Ду Ли-нян возвращаться. Люди не желали ее отпускать, взорвались аплодисментами и криками «браво». У зрителей, как и у Чэн Фэнтая, установилась особая связь с Шан Сижуем: если человеком на сцене завладел злой дух, у них в глазах тоже загорался свирепый огонь, слух их обострялся. Тот, кто слушал сегодня эту пьесу, понял наконец, что значит иероглиф «помешательство», что значит «одержимость», никогда «грушевый сад» не расцветет уже пышнее. Да, Шан Сижуй и в самом деле мог якшаться с японцами, мог отдать себя в услужение врагу, заслуженно утопать во всеобщем презрении. Но в чем провинилась Ду Ли-нян? Она лишь вселилась в этот прекрасный труп, обрела телесность и, охваченная любовным трепетом, пыталась отыскать во сне своего Лю Мэнмэя. Пусть градом посыплются с небес тысячи грехов, ни один из них не коснется тела Ду Ли-нян!

Зрители рыдали и кричали, только бы Ду Ли-нян задержалась среди них еще на миг. Чэн Фэнтай закрыл глаза и почувствовал, как слезы катятся по его щекам.