Левая рука Шан Сижуя серьезно пострадала, пришлось ее перевязать и зафиксировать у груди, на лице его красовались два огромных фингала, а глаза и вовсе не открывались полностью, и вместе с Шан Луншэном они образовали парочку – воплощение поговорки: «Огромные глаза на глазки-щелочки таращатся»[75]. Шан Луншэн рассматривал его какое-то время, а затем ровным тоном, без нотки жалости или упрека, спросил:

– Чему тебя учил отец? Актер обязан беречь лицо. И почему ты никак не можешь обуздать свой нрав, вечно лезешь в драки? А если обезобразят тебя, что тогда?

Шан Сижуй повесил голову. Шан Луншэн прощупал сверху вниз его поврежденную руку, и хотя лицо Шан Сижуя перекосило от боли, он не смел даже вскрикнуть. Шан Луншэн сказал:

– Снимай бинт, если ходить с подвешенной рукой десять с лишним дней, даже здоровая конечность работать перестанет!

Врач строго-настрого запретил мочить руку или шевелить ею, и только Сяо Лай собралась было возразить, высказать Шан Луншэну все, что она о нем думает, как Шан Сижуй бросил на нее выразительный взгляд, и Сяо Лай молча принялась разматывать бинт. Тем временем Шан Луншэн вытащил пузырек с лекарственной мазью, которую носил при себе, ножиком подцепил кусок, положил его на ткань, зажег масляную лампу и принялся осторожно растапливать мазь над ней. Когда же она растаяла до такой степени, что начала стекать, он с хлопком шлепнул кусочком ткани с мазью по руке Шан Сижуя и сказал Сяо Лай:

– Это метод устаревший, отправляйся в «Тунжэньтан»[76] за лекарством, и пусть завернут отдельно четыре ляна высушенных корней володушки, будем снимать вашему хозяину жар.

Шан Сижуй еще не оправился от последствий сотрясения, и от этого хлопка в ушах у него зазвенело, снова накатила тошнота. Старшему брату перечить он не посмел, только добавил:

– Возьми еще отварной баранины из ресторана сучжоуской кухни, я брата угощу. И прихвати газету.

Стоило Шан Сижую громко пукнуть на сцене, на следующий день об этом становилось известно всем – от Бэйпина с Тяньцзинем до Шанхая; а уж о вчерашних беспорядках газеты тем более должны были написать. К полудню Сяо Лай вернулась с бараниной и лекарствами, когда же ее спросили про газету, она отговорилась, мол, запамятовала. Шан Сижуй рявкнул на нее:

– Память у тебя никуда не годится! Быстро пошла и купила!

Шан Луншэн взглянул на выражение лица Сяо Лай, понял, что здесь происходит что-то странное, и ударил палочками по столу:

– Это так ты на нее кричал все эти годы?

Шан Сижуй немедленно умолк.

Пообедав, перед тем как уйти, Шан Луншэн обошел дом и заглянул на задний двор, где Сяо Лай разожгла огонь и теперь готовила на настольной плитке лекарство. Она достала из-за пазухи газету и указала пальцем на несколько жирных, отливающих черным свинцовых иероглифов. Шан Луншэн пробежался глазами по заметке, глубоко вздохнул, придавил тяжелой ладонью газету и тихо проговорил:

– Сань-эр не должен это видеть.

Сяо Лай с ненавистью кивнула, свернула газету и засунула в печку. Но как от Шан Сижуя, вращающегося в светских кругах Бэйпина, можно было что-то скрыть? И дня не прошло, как обо всем стало известно. После ужина к Шан Сижую ворвался Ду Ци и ткнул заголовком статьи прямо ему в лицо:

– И что это такое? Сам на неприятности напрашиваешься? Подрался со зрителями?

Шан Сижуй вгляделся в заголовок, который гласил:

«Небывалое! Сударь Шан бьет своих поклонников – роковая ошибка! За яростью он прячет стыд»

Он прочел статью полностью, каждое слово кинжалом вонзалось ему в сердце. Газета извратила истину, обставив все так, что будто Шан Сижуй, не стерпев упреков зрителей, в гневе дал волю кулакам. Вот к чему приводит раздувание собственного эго, бесчинство его достигло крайней степени! Что же до проступка другой стороны, о нем не только не было ни слова, но и, напротив, задавался встречный вопрос: какую же невысказанную тайну личной жизни сударя Шана раскрыли одержимые театром поклонники, что, будучи ни в чем не виновны, пострадали от такой жестокости?

Шан Сижуй прочитал статью, и у него закружилась голова, ему показалось, будто он угодил в море и волны подхватили его, стало холодно, сознание вновь спуталось. Он согнулся, и его вырвало ужином вперемешку с лекарством. Испугавшись, Ду Ци похлопал Шан Сижуя по спине, чтобы остановить рвоту, но не успел он сделать и пары хлопков, как на него самого накатила тошнота, настолько отвратительным ему показалось зрелище скорчившегося в рвотных позывах Шан Сижуя. Он позвал на помощь Сяо Лай, а сам отступил и, зажав нос и рот носовым платком, сочувственно проговорил:

– Братец Жуй, что случилось? Почему тебя так тошнит?

Сотрясение мозга у Шан Сижуя вновь обострилось, сил объясняться с Ду Ци у него не осталось. Схватившись за голову, он рухнул на кушетку. Сяо Лай вывела Ду Ци из дома и в общих чертах рассказала, что стряслось. Услышав о произошедшем, Ду Ци хлопнул в ладоши, безгранично раскаиваясь. Он винил себя за необдуманность и пообещал зайти как-нибудь в другой раз, чтобы попросить прощения у братца Жуя. У Сяо Лай глаза покраснели от подступающих слез, то, что чужие приняли слухи за чистую монету, еще ладно, но Ду Ци – он ведь родной человек, задушевный друг, а поверил в сплетни. Еще удивляются, отчего Шан Сижуй обычно так себя ведет! И все же Сяо Лай не могла ничего высказать Ду Ци, вежливо проводила его, закрыла за ним ворота и обратилась к мамушке Чжао с наказом:

– В эти дни никого к нему, кроме старшего господина, не пускать!

Шан Сижуй сидел в оцепенении, туман мало-помалу завладевал его сознанием. Встав на колени, Сяо Лай прижалась к нему, боясь лишний раз его потревожить.

– Братец Жуй, я провожу тебя в комнату, и ты поспишь там, хорошо?

Шан Сижуй не разобрал, что она говорит, в ушах у него свистело. Хриплым голосом он пробормотал:

– Дай мне телефон.

Размотав длинный провод, Сяо Лай передала телефон Шан Сижую, и он дрожащими руками попытался набрать номер, но куда там! Пальцы его тряслись и не попадали в отверстия телефонного диска. Сяо Лай спросила:

– Кому ты звонишь? Вот телефонная книга, я сама наберу!

Шан Сижуй уставился на нее остекленевшим взором. Сяо Лай повторила вопрос во весь голос, и он ответил:

– Дозвонись до Фань Ляня.

Была только половина девятого вечера, Фань Лянь шлялся невесть где, предаваясь разврату в позолоченных гнездышках, Сяо Лай ответил управляющий и, спросив, с кем имеет честь разговаривать, повесил трубку. Шан Сижуй почувствовал, как жар подступает к горлу, из ледяной воды его как будто швырнуло на раскаленный песок пустыни, и жажда нестерпимо царапала глотку. Не находя себе места, он ворочался с боку на бок, затем отдал Сяо Лай новый приказ:

– Звони каждую четверть часа… нет, каждые десять минут. Набирай, пока не дозвонишься!

Обычно Шан Сижуй вел себя как совершенно нормальный человек, но когда на него накатывала нервозность, он становился абсолютно неудержимым. Раз Шан Сижуй сказал десять минут, значит, звонить надо каждые десять минут, да вдобавок он схватил наручные часы с замшевым ремешком, подаренные ему Чэн Фэнтаем, и принялся отсчитывать по ним время. Сидя на корточках, Сяо Лай послушно крутила телефонный диск точно по часам, Шан Сижуй частенько давал ей абсурдные, в какой-то степени даже постыдные поручения, и она давно уже не испытывала неловкости:

– Да, дяденька, это опять я. Знаю, что он еще не вернулся, это ничего, попозже еще наберу.

Управляющий прежде не сталкивался с подобными припадками, но, принимая во внимание то, что Шан Сижуй ходил в любимчиках у старой госпожи, кое-как вытерпел семь или восемь звонков. Затем от каждой новой телефонной трели у него подкашивались ноги, он принялся размышлять, а не напился ли Шан-лаобань, что разгоняет скуку, доставая других. Он снял трубку и положил ее в сторонку, приняв решение игнорировать Шан Сижуя. Тут весьма кстати вернулся наконец Фань Лянь, голова его пухла от навалившихся проблем. Управляющий рассказал ему о звонках, и он, измученный до предела, покачал головой:

– Ни в коем случае не зови меня к телефону! Он ищет меня только потому, что хочет узнать, где сейчас зять. А что я ему скажу? Я и сам желал бы узнать, где сейчас второй господин!

Управляющий развел руками:

– Он каждые десять минут звонит, как по будильнику. Боюсь, что отвертеться не выйдет!

Вновь уходя из дома, Фань Лянь сказал:

– Ну вот скажи ему, что я подох где-то по дороге!

Так и не дозвонившись, Сяо Лай замерла в ожидании дальнейших указаний от Шан Сижуя. В ушах у него по-прежнему свистело, он увидел, что Сяо Лай смотрит на него с телефонной трубкой в руках, и подумал, что она дозвонилась, выхватил у нее трубку и закричал в нее:

– Где же Чэн Фэнтай? А? Где он?

И правда, где же был Чэн Фэнтай?

А Чэн Фэнтай в это время чистил оружие и смазывал его маслом в логове разбойников, что располагалось на горном перевале Лаоцзы. Это была крошечная комната с четырьмя голыми стенами, тусклый свет лампы кое-как разгонял тьму, на столе стояла миска с дымящейся похлебкой из потрохов, лежали две холодные булочки, а рядом сидел молодой чернобровый разбойник. Он уставился на пистолет в руках Чэн Фэнтая, так смотрят на прекрасную женщину, скидывающую с себя одежду, – очарованный настолько, что рот у него не закрывался. Соболиная шуба Чэн Фэнтая куда-то пропала, теперь на нем был овчинный тулуп, какой носят крестьяне в горных лесах, на голове – шапка-ушанка, и хотя пальцы его потрескались от холода, пистолет он разбирал с прежней живостью и изяществом, точно одежду с красавицы снимал, обнажая ее до последней ниточки, в едином порыве. Металлические пазы и гнезда при сборке издавали приятные перезвоны, околдовывая всякого любителя оружия.

Закончив чистить пистолет, Чэн Фэнтай бросил его перед разбойником – оружие теперь выглядело новехоньким, отливая черным как смоль цветом. Обеими руками Чэн Фэнтай взял миску с похлебкой и сделал глоток. Поскольку кулинарного мастерства повару недоставало, запах крови тут же заполнил ноздри, однако Чэн Фэнтай и бровью не повел, с завидным аппетитом заедая суп холодной булочкой. Молоденький разбойник проговорил, с трудом подбирая слова:

– Ты-ты-ты как это проделал? Чего это пистолет у тебя в руках на куски развалился?!

Эти мелкие разбойники с оружием обращаться не умели, только знали, как его заряжать. Чэн Фэнтай усмехнулся:

– Никогда такого не видел?

Молоденький разбойник искренне закивал:

– Чтобы на куски разваливалось, такого никогда не видал!

Покончив с едой, Чэн Фэнтай вытер руки новой тряпкой для чистки оружия и сказал:

– Пойди принеси-ка мне здоровяка, второй господин и не такое тебе покажет!

Радостный разбойник притащил то, что Чэн Фэнтай называл здоровяком. Второй господин встретил его как старого друга, похлопал по стволу – тот, хоть уже несколько одряхлел, все-таки прибыл из самой Швеции. Только он собрался взяться за оружие, как дверь с грохотом распахнулась и появилась женщина. На вошедшей была соболиная шуба Чэн Фэнтая, держалась она надменно, высоко подняв голову, – это была предводительница разбойников по фамилии Гу, ее девичье имя звучало как Дали, и прежнему главарю банды она приходилось родной племянницей. Гу Дали было лет семнадцать-восемнадцать, среднего роста, с большими глазами и высокой переносицей, ее можно было назвать красавицей, а еще от нее так и веяло неким куражом. Однако манерами она вовсе не походила на женщину, да что там, и человеческого в ней было немного, она скорее напоминала кабаниху.

Гу Дали уселась напротив Чэн Фэнтая, и только она раскрыла рот, как его обдало запахом чеснока и лука. Девушка сказала:

– Эй, ты, теленок народившийся! Весело тебе здесь? Это я за тебя еще не взялась!

Чэн Фэнтай с трудом вытерпел ее дыхание.

– Сестрица Дали, ты уж дай мне прикурить.

Гу Дали бросила ему сигарету, сама тоже закурила. Двое, мужчина и женщина, сидели напротив друг друга в третью ночную стражу[77], и в неясном свете лампы они казались изящнее, чем среди бела дня. На деле же атмосфера в комнате воцарилась странная, и каждое их слово таило в себе совсем не то, что могло послышаться случайному слушателю.

Гу Дали кивнула ему и сказала:

– И что же, прям настолько я тебе противна? А ты скажи мне, с какой это стати! Я, Гу Дали, юная красавица, да еще какие братцы со мной в придачу идут! Оружие! Сколько золотых слитков! И чего ты потеряешь от ночи со мной? Бесхребетный теленок ты, прямо мерзко от твоих выкрутасов!

Стоило ей заговорить, и Чэн Фэнтай почувствовал, как его охватывает сильнейшее раздражение:

– Сестрица Дали, такие дела через силу не делаются. Мы с твоим дядей, считай, что братья, если мы с тобой споемся, что я тогда за человек? Да и к тому же у меня жена имеется, и, скрывать от тебя не стану, не только жена! Ты же совсем девчонка, для тебя оскорблением должно быть со мной что-то иметь!

Гу Дали сплюнула на землю табачную жвачку:

– А вот не надо мне, мать твою, тут разводить! Есть у тебя жена али нет, мне как это помешает? Я одну ночь решила с тобой обсудить, а ты навоображал невесть что! Будто я с тобой-то! Ты что возомнил о себе, а?! – Одних слов ей показалось мало, чтобы излить на Чэн Фэнтая скопившееся возмущение, и она принялась пихаться: – Тебе предложили честь сохранить, а ты кочевряжишься! Если бы не твоя давнишняя дружба с моим дядей, ты разве сидел бы сейчас здесь? Посадить бы тебя в свинарник да свиней нагнать, чтобы потоптались по тебе, глядишь, посговорчивее стал бы!

Молоденький разбойник, услышав столь бесстыдные речи предводительницы, в смущении опустил голову. Чэн Фэнтаю тоже нечего было сказать, в соответствии с его планом, еще до того как отправиться в дорогу, он поручил Фань Ляню втайне договориться с разбойниками с перевала Лаоцзы, чтобы те устроили засаду и на полпути якобы захватили обозы с грузом. У Чэн Фэнтая, когда он доставлял боеприпасы с оружием, был наготове один трюк: груз он делил на две части и перевозил друг за другом. Если разбойники захватывали часть груза или же покупатели отказывались платить, от полученного оружия толку им было мало, приходилось идти к Чэн Фэнтаю. А уж если пришел, изволь договариваться. Разбойники захватили бы груз – и что Чэн Фэнтаю делать с оставшейся половиной? Пришлось бы договариваться, собирать деньги, выкупать товар, в общем, всячески тянуть время, а меньше чем дней за десять такое дело не уладить. К тому моменту Кудзё если не погибнет на передовой, то по меньшей мере понесет тяжелые потери. Сакате же придется пересмотреть ценность этого торгового пути (а как иначе, если разбойники мешают торговле), а там, все взвесив, глядишь, он и отпустит Чэн Фэнтая. В конце концов, за прошедшие пару лет Чэн Фэнтай повидал немало случаев, когда бандиты отрезали торговые пути, это и за обман-то не считается. Бандиты и есть бандиты, привычки их тяжело изменить, даже если они взяли плату за проезд по дороге, никакой безопасности это не гарантирует.

Но Небесный владыка изволил подшутить над Чэн Фэнтаем, только Фань Лянь договорился обо всем с перевалом Лаоцзы, как дядюшка Гу Дали умер. Разбойники с перевала Лаозы, будучи не в силах умерить непомерные амбиции, решили завладеть богатством вымирающего рода, переступив через Гу Дали, и под покровом ночи внезапно напали на нее. Откуда бандитам было знать, что Гу Дали – истинная героиня, собрав разбойников, облаченных еще в траурные одежды, она провела блистательную оборонительную кампанию, а затем, подняв боевой дух войска, повела его в атаку и захватила перевал Лаоцзы. Ну что тут еще добавить? Вот тебе и племянница! На следующий день она заживо похоронила в снегу старого главаря перевала Лаоцзы и торжественно взошла на престол.

Когда Чэн Фэнтай проезжал перевал Лаоцзы, он восхитился, с каким рвением разбойники играют их маленький спектакль. А когда понял, что что-то здесь неладно, то уже угодил в укрепленный пункт Гу Дали, точно черепаха в глиняный чан заполз. Гу Дали требовала не денег, она хотела оружие и красивого мужчину. Чэн Фэнтай же этим мужчиной становиться не желал. Лет десять назад он с дядюшкой Гу Дали вел задушевные беседы за бокалом вина, а она была тогда неряшливой девчонкой, воровавшей овощи. Теперь же девчонка выросла и расцвела, обретя, впрочем, несколько медвежеподобный вид, – она не то что комом в горле Чэн Фэнтаю встала, ему и глядеть на нее было больно.

И все же у Гу Дали имелись невеселые причины просить Чэн Фэнтай о ночи с ним. Несколько лет назад один слепой предсказатель нагадал дядюшке Гу Дали и сколько тот проживет, и от чего умрет, и что за несчастья посыплются после его смерти – сейчас все это сбывалось одно за другим. О юной Гу Дали предсказатель сказал так: объявится гость с юга, от которого ты зачнешь необыкновенного сына. Она до сих пор помнила, как обрадовался тогда дядюшка, сказал, что надобно теперь искать ей мужа с юга, чтобы она родила маленького разбойника, равных которому не сыскать во всем белом свете, и он унаследует и приумножит славу своих предков. Когда Гу Дали упрочила власть над горами и реками, она начала понемногу задумываться о рождении наследника престола, которого нагадал ей предсказатель. А тут весьма кстати подоспел Чэн Фэнтай, сам шанхаец, и хотя его наемники, доставлявшие груз, тоже были выходцами с юга, им недоставало его привлекательной наружности и элегантности.

Чэн Фэнтай заговорил:

– Младшая сестрица Дали…

Гу Дали покосилась на него:

– А разве вы с моим дядюшкой не братья? Так чего опять зовешь меня младшей сестрицей?

Чэн Фэнтай попытался снова:

– Уважаемая племянница, а ты задумывалась о том, что южанин этот не я?

Гу Дали вылупила глаза:

– А разве того, что ты южанин, недостаточно? Чего еще выбирать-то? Я разузнала ведь, что у тебя трое парней подрастает, так что в производстве сыновей ты мастак!

Получив очередную похвалу, Чэн Фэнтай смутился, не смея ее принять.

Гу Дали грозилась то закопать его заживо, то повесить, и все это она болтала попусту. Хоть она и не придавала большого значения человеческой жизни, кровожадностью все же не страдала. Нежелание Чэн Фэнтая ранило ее самоуважение, но его неизменная легкая улыбка совершенно обезоруживала всякого, кто бросался на него с руганью. Да и подержишь его взаперти – отощает, а от дохляка достойного сына не родить. Поняв, что все уговоры бесполезны, Гу Дали затушила бычок и сказала:

– Так сделаешь или нет? В самом деле не станешь делать? Раз не собираешься, хрен с тобой! Ты мне за эти дни опротивел уже, глядеть не могу! Из уважения к памяти дядюшки патроны я оставлю себе, а ты со своими людьми катись отсюда!

Зажав сигарету в зубах, Чэн Фэнтай поднялся и покрутил в руках тряпку для чистки оружия.

– А я и не тороплюсь никуда, побуду тут еще пару денечков, закончу за тебя чистку оружия.

Молоденький разбойник, сидевший в сторонке, закивал.

Гу Дали хлопнула по столу:

– Ты совсем совести лишился! Явился ко мне и смеешь еще еду вымогать? Взаправду решил, будто я не смогу тебя прибить?!

Чэн Фэнтай ничего не ответил, Гу Дали ухватила его за воротник и вжала в стену, замахнувшись. Однако после измывательств Шан Сижуя Чэн Фэнтаю никакая Гу Дали была не страшна – силенок ей недоставало, и он невозмутимо ей улыбнулся:

– Уважаемая племянница, поумерь свой гнев, я же тут не дармоедствую, а с делами вам помогаю, разве не так?

Когда красивый мужчина говорит столь учтиво и ласково, на женщин это всегда оказывает магическое воздействие. Нацепив на лицо зверское выражение, Гу Дали оттолкнула его и ушла.

Чэн Фэнтай решил рискнуть и задержаться в логове бандитов, рассчитывая, что Чэн Мэйсинь поднимет шумиху и заставит Сакату выкупить его. Шумиха! И чем больше шума, тем лучше! Пусть командующий Цао полюбуется, как японцы измываются над его шурином!

К шестому вечеру пребывания Чэн Фэнтая на перевале Лаоцзы через него прошло почти все бандитское вооружение, одной сажи он натер на два цзиня. Вдруг снаружи поднялась суматоха, несколько разбойников забежали внутрь и схватили оружие, на вопросы Чэн Фэнтая они не отвечали, только слышны были беспорядочные выстрелы, гудели голоса, и Чэн Фэнтай поспешил задуть огонь в лампе. Не прошло и получаса, как артиллерейские залпы постепенно стихли и Гу Дали пригласила Чэн Фэнтая в главный зал на разговор.

Разбойникам перевала Лаоцзы хватило наглости назвать свой главный зал Цзюйитан, то есть «Зал борьбы за правое дело», и когда Чэн Фэнтай, войдя, оглянулся, он усмехнулся про себя. Отряд регулярной армии взял зал Цзюйитан в железное кольцо, да и снаружи, судя по всему, наблюдался такой же вид. Гу Дали сидела на месте предводителя, шапку свою она потеряла в бою, и теперь ее густая гладкая коса была перекинута через плечо. Глаза ее горели, обжигая яростным огнем, взор свой она устремила на Чэн Фэнтая:

– За тобой пришли! Ну что за мастер на все руки! Удостоился того, чтобы солдат за ним прислали, вот как нынче ценятся у нас собачьи жизни!

Чэн Фэнтай сказал:

– Ты не беспокойся, ты ведь нашим жизням никак не угрожала, я сам объяснюсь.

Гу Дали выхватила из-за пазухи пистолет и наставила на голову Чэн Фэнтая.

– А мои люди тем временем из-за тебя жизни лишились!

Только она произнесла эти слова, как солдаты вдруг встали по стойке смирно, стукнув каблуками и явив образцовую выправку. Подобная демонстрация боевого духа пристыдила разбойников, заставив их остро ощутить собственную ущербность. У Гу Дали ушла целая ночь на то, чтобы захватить перевал Лаоцзы, а регулярная армия справилась с этой задачей за три с половиной часа, причем одолели они разбойников малым числом, как не признать их силу? Раз солдаты приняли позу, какой торжественно встречают императора-победителя, значит, господин вот-вот прибудет. Кто-то в дверях выкрикнул приказ, и в зал вошел высокий и стройный человек в плаще, припорошенном снегом, это был Цао Гуйсю.

Фань Лянь, которому не удалось связаться с Чэн Фэнтаем, в панике начал метаться из стороны в сторону и наконец бросился в ноги старшему молодому господину Цао, и тому пришлось вступиться за дядюшку. Бой этот он провел спустя рукава, и хоть губительно на войне недооценивать противника, разбойники эти до звания его врага еще не дослужились. Поверх военной формы Цао Гуйсю набросил плащ, плечи его и фуражку припорошила снежная крошка, лицо на морозе сделалось белоснежным, однако невозмутимый вид и элегантные манеры не изменили ему. Он встал посреди зала и слегка кивнул Чэн Фэнтаю:

– Младший дядюшка, ну и натерпелись вы страху!

Гу Дали отчего-то опустила пистолет. Чэн Фэнтай взглянул на нее: та смотрела на Цао Гуйсю как завороженная. Он перевел взор на Цао Гуйсю и все понял, после чего рассмеялся:

– Старший молодой господин, тут недоразумение вышло, ошибочка! – И с этими словами похлопал Гу Дали по спине. – Это моя названая племянница! У ребенка не стало родного дядюшки, тяжело ей сейчас на сердце, вот и оставила меня у себя на пару деньков.

Гу Дали дернулась и сбросила с себя его руку.

Цао Гуйсю усмехнулся про себя, затем кивнул:

– Это я опрометчиво поступил! – и отвесил Гу Дали вежливый поклон. – Глава Гу, виноват перед вами, прошу простить.

Чэн Фэнтай никак не ожидал, что его племянник проявит подобную сговорчивость, а Гу Дали под взглядом Цао Гуйсю и вовсе дрогнула, точно пронзенная электрическим разрядом. Так армия и разбойники на время сложили оружие, и всю ночь троица провела за переговорами, в которых Чэн Фэнтай выступил посредником, а обе стороны пришли ко взаимному согласию. Цао Гуйсю захват перевала Лаоцзы не интересовал, так что Гу Дали обязана возвратить оружие Чэн Фэнтаю и отпустить его людей, а он взамен даст ей определенную сумму денег, на этом и договорились. Что же до погибших под артиллерийским огнем разбойников, Цао Гуйсю ничего возмещать не собирался. Он сказал:

– У меня тоже погиб адъютант, военную академию окончил. Он один стоит всех из вашего укрепления.

Но что самое удивительное, Гу Дали даже не разгневалась.

Снежная буря к ночи разыгралась еще сильнее, и двигаться дальше армия не могла. Цао Гуйсю остановился в укреплении на ночь, скинул плащ, отчего стал выглядеть еще изящнее, точно высокий бамбук. Тонкая талия и высокие ноги придавали ему грациозности. Щепетильный в том, что касается чистоты, он попросил горячей воды, чтобы умыться и попарить ноги. Гу Дали стояла за дверьми, прислонившись к косяку, и заживо пожирала его взглядом, после чего незаметно утянула Чэн Фэнтая прочь и спросила:

– Этот твой племянник откуда будет?

Чэн Фэнтай ответил:

– Шэньси.

Гу Дали расцвела:

– Южанин! То-то он перед сном ноги моет!

Чэн Фэнтай насмешливо проговорил:

– Говоря начистоту, с того места, откуда ты глядишь на Китай, вся страна югом покажется.

Гу Дали тут же помрачнела. Когда приходится выбирать между товарами, какой толк хранить ненужный, в ее глазах Чэн Фэнтай превратился теперь в рядового смазливенького мальчишку, такого на куски порубить да собакам скормить не жалко. Цао Гуйсю же отважен и прекрасен собой, характером обладает неординарным, такой, если станет отцом ее сына, род их не посрамит.

Гу Дали опять схватилась за пистолет и приставила его к пояснице Чэн Фэнтая:

– Раздобудь его для меня!

Чэн Фэнтая, который опирался теперь на Цао Гуйсю, ствол нисколько не испугал, он внимательно взглянул на девчонку и с улыбкой проговорил:

– И откуда ты такая свирепая взялась? Я с такой дел иметь не желаю. Назови меня ласково младшим дядюшкой, и младший дядюшка тебе поможет.

Но Гу Дали голыми руками не возьмешь, она сплюнула на землю.

– Тебя я убить не могу, а вот двоих твоих японских чертей запросто. У тебя ходят в подчинении двое японцев, ведь так? От меня ничего не скроешь! Если прирежу их, военные мне только спасибо скажут!

Убрав с лица улыбку, Чэн Фэнтай поразмыслил немного, отодвинул от поясницы дуло пистолета, затем бросил взгляд на двери, ведущие в комнату к Цао Гуйсю, и сказал Гу Дали:

– Половину суммы за выкуп товара ты мне прощаешь.

Посчитав в уме убытки, понесенные ею сегодня вечером, Гу Дали мгновенно решилась:

– Ладно! Половину прощаю! Но тогда добавишь мне сверху еще две тысячи патронов!

И они ударили по рукам.

Теперь у Чэн Фэнтая появилась новая напасть: во что бы нарядить Гу Дали? Даже самая искусная хозяйка без риса каши не сварит, а у Гу Дали не было ни одного комплекта женской одежды. Чэн Фэнтай вспомнил, что прежний главарь перевала Лаоцзы захватывал людей, чтобы получить за них выкуп, и держал их на заднем склоне горы. Кажется, была среди похищенных одна барышня, дочка землевладельца. Чэн Фэнтай немедленно приказал снять с нее одежду и надеть на Гу Дали, после чего сделать ей прическу. Затем он взял кусочек киновари, растворил его в воде и получил румяна, которыми подкрасил Гу Дали щеки и губы, упорно стремясь сотворить из диковатой девчонки некое подобие человека.

Все это время Чэн Фэнтай то и дело вздыхал, придавленный тяжестью переживаний:

– У меня такое чувство, будто я от лица главаря Гу выдаю тебя замуж.

Впрочем, Гу Дали его переживаний не разделяла, сплюнув на землю изжеванные чайные листья, она сказала:

– Хватить чушь болтать! Быстро пошел!

Чэн Фэнтай погрозил ей пальцем, и Гу Дали тут же сникла. Он добавил:

– Стоит тебе заговорить, и проявляется твоя истинная природа, если ничего не выйдет, меня не вини!

Он говорил так, будто она тысячелетняя демоница-кабаниха, что на одну ночь приняла человеческий облик и теперь собралась испить из источника юаньян[78].

Тем временем Цао Гуйсю закончил парить ноги, но из брезгливости не решился воспользоваться здешним одеялом. Он сидел в изголовье кровати, укутавшись в собственный плащ, и читал книгу. Цао Гуйсю окончил университет западного образца, мог сам рассчитать дистанцию для размещения артиллерийских орудий, в общем, являл собой человека усердного и способного в технических науках, который даже в военные походы берет книги. Адъютант его всегда носил на поясе пару книжек, чтобы Цао Гуйсю было что почитать в свободную минутку. Увидев, что вошел Чэн Фэнтай, Цао Гуйсю вложил закладку в книгу и убрал ее в сторону. Чэн Фэнтай успел увидеть название: это был справочник по видам вооружений на английском языке. Цао Гуйсю сказал:

– Младший дядюшка пришел весьма кстати, у меня тут есть один список, уж побеспокою вас просьбой, раздобудьте для меня эти книги.

Чэн Фэнтай взял список, пробежался по нему глазами и усмехнулся:

– Это все узкоспециализированная литература, на китайский ее не переводили, да и тираж маленький, боюсь, все уже сняли с продажи.

Цао Гуйсю настаивал на своем:

– Мне неважно, новая книга или старая, главное, чтобы читать можно было.

Чэн Фэнтай пообещал найти книги и уселся у печки погреть руки. Цао Гуйсю вновь заговорил:

– И еще попрошу вас подыскать мне адъютанта.

Этой просьбы Чэн Фэнтай не понял. Если Цао Гуйсю требуется адъютант, разве не лучше выбрать кого-то из своего отряда? Чэн Фэнтай все-таки грузом торгует, а не живым товаром, где он раздобудет офицера из военной академии?

Цао Гуйсю расстелил на полу одеяло, ступил на него босиком и уселся на корточки перед Чэн Фэнтаем, чтобы самому согреться.

– Младший дядюшка ведь торгует оружием, а как говорилось в древности, утки первыми узнают, когда вода в реке теплеет по весне. Как по-твоему, сколько продлится эта война?

Чэн Фэнтай никогда прежде не беседовал с Цао Гуйсю столь откровенно, и раз отец его проявлял чрезмерную осторожность, словно крыса, что не решается выглянуть из норы, разве мог он быть уверен в позиции сына? Боясь, как бы эта беседа не довела их до разлада, он осторожно проговорил:

– Сначала японцы говорили, что захватят весь Китай за три месяца, но прошло уже шесть. Дальше все будет зависеть от снабжения – кто кого пересидит.

Цао Гуйсю ответил:

– Вот и я говорю, Китай с Японией схватились насмерть, и за десять лет мы эту войну не закончим. Десять лет! Младший дядюшка! – Он указал себе на голову: – Все волосы поседеют! Ни денег, ни женщин, изо дня в день одни солдаты вокруг, я же подохну от тоски! Ты… ты в театральной труппе найди мне кого-нибудь, кто исполняет амплуа шэн! Ушэн или лаошэн, но не старше тридцати! Выбери кого посмекалистее да поразговорчивей.

Всегда холодный и высокомерный, сейчас старший молодой господин Цао, сидевший босиком у печки и жаловавшийся на тяготы войны, мечтавший о деньгах и женщинах, вызывал к себе жалость. Чэн Фэнтай молча улыбнулся, затем сказал:

– Это легко уладить, предоставь все мне, как закончу, так пошлю тебе книги вместе с адъютантом. И вот еще что: младший дядюшка приготовил тебе сегодня подарок.

Чэн Фэнтай выскользнул из комнаты Цао Гуйсю, Гу Дали стояла снаружи и озиралась по сторонам, ужасно взволнованная. Чэн Фэнтай ей кивнул, она пригладила косу, расправила юбку и подбежала к двери. Чэн Фэнтай погрозил ей пальцем, и Гу Дали, прикрыв рот руками, кивнула ему в ответ, толкнула дверь и вошла.

Чэн Фэнтай смиренно подождал немного за дверью, увидел, что свет в комнате погас, и медленно побрел спать. Вот так шутка – он теперь сводничеством занялся! Будет о чем рассказать Шан Сижую по возвращении.

На следующий день Чэн Фэнтай с работниками и грузом собирался покинуть горный перевал вместе с армией. Цао Гуйсю все не показывался. Гу Дали уже успела переодеться в свои обычные разбойничьи одежды, киноварь давно стерлась с ее щек, однако лицо ее по-прежнему пылало румянцем, будто нанесенным весенним ветерком; она приказала повару нажарить Чэн Фэнтаю в дорогу побольше сладких лепешек на масле. Судя по ее сияющему виду, прошлая ночь выдалась на славу, и Чэн Фэнтай спросил ее тихонько:

– И как?

Гу Дали руками изобразила круг шириной со сладкую лепешку:

– Прекрасно, талия вот такая тонкая! А какая сила!

Чэн Фэнтай тут же прикусил язычок, пожалев, что вообще завел этот разговор.

Если бы Цао Гуйсю так и не вышел из комнаты, Чэн Фэнтай начал бы подозревать, что Гу Дали его по талии и переломила; впрочем, он и правда получил боевое ранение. Цао Гуйсю собрал вещи и вышел из комнаты, на нем по-прежнему был плащ, подчеркивающий его стройное телосложение, и большие сапоги, а вот лицо было непривычно бледным, один кулак он крепко сжимал, в общем, ничуть не походил на человека, который приятно провел ночь. Когда он встретил Гу Дали, оба сделали вид, что не знают друг друга, завтракать Цао Гуйсю тоже не стал, только молча кивнул и попрощался. Только когда они спустились с горы, Цао Гуйсю разжал кулак и показал Чэн Фэнтаю, что лежало на его ладони – окровавленный коренной зуб, языком он подпер щеку, на лице его отразилось страдальческое и вместе с тем стыдливое выражение:

– Полюбуйтесь на свой подарочек!

Чэн Фэнтай затрепетал от ужаса:

– Это она постаралась?

Цао Гуйсю шепнул:

– Бешеная баба. – А затем спросил: – Может ли кто-то из иностранных дантистов в Шанхае вставить его на место?

Чэн Фэнтай задумался:

– Это навряд ли, о такой технике я не слышал.

Цао Гуйсю без лишних слов с размаха отшвырнул зуб.

Цао Гуйсю проводил Чэн Фэнтая на десять ли, и по дороге обе стороны за увлеченной беседой испытывали друг друга. Чэн Фэнтай разглядел в Цао Гуйсю человека осмотрительного, придерживающегося военной дисциплины, обладающего грандиозным стратегическим мышлением, и решил сделать ставку на него: если в будущем тот упрочит свое положение, то непременно вспомнит младшего дядюшку, последовавшего за драконом[79], а там и до несметных богатств недалеко. Цао Гуйсю в свою очередь задал ему несколько щекотливых вопросов касательно торговли оружием, видимо, были и у него какие-то соображения, Чэн Фэнтай скрытничать не стал и рассказал, как обстоят дела на самом деле. Этот поход еще больше сблизил дядюшку с племянником, впереди тянулись непрерывной цепью вершины горных хребтов, дальше шла пещера Люсянь, довольно узкая и темная, так что армии проходить через нее было не очень-то сподручно. Чэн Фэнтай сказал:

– Старший молодой господин, дальше не провожайте, проехав со мной до этого места, вы и так показали сердечное ко мне отношение, мы с вами еще свидимся.

Цао Гуйсю поднял взгляд и пристально всмотрелся вдаль:

– Говорят, что дядюшкина пещера Люсянь выстроена немецкими инженерами, мне необходимо посетить ее. – И хотя сказал он это учтиво, но ответа Чэн Фэнтая дожидаться не стал, подстегнул коня и поскакал вперед, так что волей-неволей Чэн Фэнтаю пришлось последовать за ним. Он тихонько рассмеялся:

– Старший молодой господин, погодите, я ведь еще партию товара у Гу Дали не выкупил, нам торопиться некуда.

Обернувшись, Цао Гуйсю приподнял козырек нагайкой:

– Ах, это! Я все уже выкупил для младшего дядюшки, успеем догнать их еще до наступления вечера. Кудзё не может ждать даже лишний день, чем раньше вы доставите груз, тем лучше!

У Чэн Фэнтая меж бровей залегла складка, но показывать свое недовольство он не мог, так они и ехали с Цао Гуйсю бок о бок, оторвавшись от остальных. Шурша промасленной бумагой, Цао Гуйсю развернул карту и, сверяя начертанное с просторами родной страны, проговорил:

– Эту карту Гу Дали раздобыла, когда обшаривала японцев младшего дядюшки, а я приказал скопировать ее ночью. Ты погляди только, как точно все нарисовано, они понимают нас, китайцев, лучше, чем мы сами, и как выиграть такую войну? – Нагайкой он указал перед собой: – Это и есть пещера Люсянь?

На кратчайшем пути, по которому Чэн Фэнтай возил груз, встречалось с два десятка пещер, больших и помельче, но первостепенную важность имела именно пещера Люсянь. Название ее говорило само за себя, она могла остановить даже небожителей. При династии Мин и Цин это был почтовый тракт, но в последние годы Цин в пещере начались обвалы, под камнями гибли не только люди, но и рослые кони, и всякий раз, когда жители горы проходили этой дорогой, они подвергались смертельной опасности. Чэн Фэнтай потратил целый год на то, чтобы привести пещеру в порядок, нанял инженеров, чтобы те укрепили стены, потратив на все про все бессметное количество денег. Его отговаривали, мол, только людские и материальные ресурсы расточает, зато потом, когда он закончил работы, изошлись от зависти, вынужденные признать выдержку и дальновидность Чэн Фэнтая. Цао Гуйсю ехал по пещере и, разглядывая выровненную землю, просторные стены, сотни перекрещенных стальных балок под потолком, не мог не признать, что выполнено все чуть ли не на уровне военных укреплений. Он сказал с одобрением:

– Хорошо, места, чтобы прошло войско, достаточно.

Примерно догадываясь, о чем идет речь, Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– Когда старший молодой господин соберется, ни к чему меня предупреждать, дело пустяк.

Цао Гуйсю склонил голову набок и поглядел на него:

– Мне давно хотелось полюбопытствовать у младшего дядюшки: двери в такой большой пещере распахнуты настежь, ни охраны, ни преграды никакой, получается, каждый может по ней пройти? Почему же тогда Бэйпинская торговая палата и японцы боятся сюда соваться, только с разрешения дядюшки осмеливаются проехать этой дорогой?

Чэн Фэнтай молча усмехнулся, усмешка его вышла самодовольной. Цао Гуйсю продолжал:

– Шепчутся, что в пещере расставлены ловушки, куда младший дядюшка укажет, там и случится обвал.

Чэн Фэнтай ответил невпопад, похлопал по одной из балок:

– Почерк Гёттингенского университета, вот до чего дошла современная наука!

Они побыли вдвоем в пещере какое-то время, пока не подоспела остальная часть отряда, сопровождающие Чэн Фэнтая двое японцев также очень заинтересовались пещерой. Спешившись, они медленно брели позади отряда, один все разглядывал с ручным фонариком, второй рисовал карту; склонившись головами, они перешептывались, явно замышляя какую-то пакость. Чэн Фэнтай их не боялся, вряд ли, рассматривая пещеру, они смогут что-то понять в ее устройстве, он не зря отвалил немцам столько денег.

Выйдя из пещеры Лосянь, Цао Гуйсю не стал провожать Чэн Фэнтая дальше, а позвал мотострелковый отряд и сказал:

– Прежде тебя сопровождали солдаты моего отца, сегодня же я и сам желаю почтить младшего дядюшку. Чем раньше доставишь груз, тем быстрее вернешься, а значит, и госпожа с младшей теткой будут меньше волноваться.

Боевые подвиги Цао Гуйсю, когда он с войском, притворившись бродячими разбойниками, с тремя тысячами человек разгромил десять тысяч японцев, обстреливая их из пушек, до сих пор всплывали в памяти, и знающие люди утверждали, что между командующим Цао и его старшим сыном царят разногласия. Однако все со временем меняется, снова и снова Цао Гуйсю поторапливал Чэн Фэнтая отправиться в путь, будто и правда переживал за благополучие Кудзё, неужто и он изменил свое мнение? Чэн Фэнтай схватил его коня за поводья и отвел в сторону, подальше от людей, где с невозмутимым выражением лица высказал ему:

– Старший молодой господин, буду говорить с тобой начистоту, можешь командующему Цао мои слова передать, бояться мне нечего. Лучше уж я в логове у разбойников буду оружие чистить, чем стану изменником родины. Командующий Цао полвека прожил, знает, что к чему, перед ним я лишний раз трепаться не стал бы. Но вот старшего молодого господина хочу предостеречь, ты меня еще младше, вся жизнь у тебя впереди! Если через десять лет мы победим, каково нам будет жить в этой стране! Думаешь, японцы тогда о тебе позаботятся?

Цао Гуйсю посмотрел на него с нездоровым блеском в глазах и улыбнулся:

– Младший дядюшка сам ведь сказал, «если» мы победим!

От этих слов у Чэн Фэнтая перехватило дыхание. Говоря по правде, не только он, но и большинство проницательных людей видели, что боевая обстановка в Китае складывается не очень-то благоприятная, и Чэн Фэнтай, будучи всего лишь дельцом, мог составить свое мнение, полагаясь только на соотношение военной мощи Китая и Японии, дальше этого цепочка его рассуждений не простиралась. И согласно этим пессимистичным умозаключениям, тот, кто не станет изменником, может рассчитывать только на счастливую звезду. И все же как китаец Чэн Фэнтай не мог смириться с будущим, где стране его предопределена гибель.

Цао Гуйсю заговорил вновь:

– Младший дядюшка за последние годы, что вел торговлю, стал уже владельцем несметных богатств. Ссора с японцами того не стоит. Лучше вот что, как доставишь груз, забирай семью и уезжай за границу!

Что это, как не попытка убедить его, Чэн Фэнтая, стать изменником родины? Сквозь потрескавшиеся на ветру губы Чэн Фэнтай выплюнул в сторону Цао Гуйсю то, что давно лежало у него на сердце:

– Я уже тысячи раз думал об отъезде! А в последние годы и того больше, только вот незадача: чем сильнее я об отъезде задумываюсь, тем сложнее он мне представляется! Старший молодой господин не знает, как обстоят дела за границей, а я там бывал! В странах получше строгая классовая система, китаец там, пусть даже и с деньгами, человек второго сорта, деревенщина, его никуда не примут. А в странах похуже еще опаснее, чем в шанхайской концессии[80]. – Он вздохнул. – Человеческая жизнь ведь не только из денег состоит, дети должны пойти в школу, друзей себе найти, а еще вырасти и завести семью, они заслужили подобающей жизни, почета и уважения от окружающих. В Китае я могу не считать денег. А за границей, хоть ты на горе из золота сиди, в ответ получишь лишь презрительные взгляды, вокруг тебя будут крутиться одни и те же китайские лица, и ни на что, кроме денег, нельзя будет положиться, даже чиновники не побрезгуют тебя обдурить. Разве это жизнь? Да это ведь ссылка! Пока не настанет конец, я не уеду, буду крутиться как умею. А вдруг и правда случится это «если»? Но ты холостяк, тебе не понять тех, кто стал уже родителем.

Цао Гуйсю молча смотрел на него, а затем вдруг звонко расхохотался. Чэн Фэнтай ответил ему мрачным взглядом, все это он уже говорил второй госпоже, та его не поняла, она-то за год и двух-трех чужаков не видала, откуда ей было знать про зеленоглазых злодеев-иностранцев с красными бровями? Попытался поговорить с Шан Сижуем – тот только рассмеялся над тем, какой чепухой забита голова Чэн Фэнтая, по его-то мнению, счастливая жизнь – наесться и напиться до отвала да пойти выступать на сцену, и опасения Чэн Фэнтая ничего не значат. Один лишь Фань Лянь прекрасно понимал, что жизнь за границей вовсе не то, чем кажется, потому-то до сих пор и не уехал. Чэн Фэнтай рассудил так: если Цао Гуйсю так и не войдет в его положение, лучше всего им разъехаться по разным дорогам, взмахнув поводьями. Так или иначе, Цао Гуйсю кличет его младшим дядюшкой, и пусть у каждого из них свои устремления, хочется надеяться, что докучать ему Цао Гуйсю не станет.

– Младший дядюшка мыслит небанально, неудивительно, что вам удалось сколотить огромное состояние. – Обернувшись, Цао Гуйсю взглянул на своих солдат, груз Чэн Фэнтая и замышляющих недоброе японцев, после чего заговорил с дядюшкой шепотом: – Ты полагаешь, будто Саката собирается использовать этот торговый путь только для доставки груза? Младший дядюшка не понимает наших военных дел! Саката не настолько нуждается в твоем появлении на театре военных действий, а ты посчитал японцев сосунками! Если ты задержишься, он не погибнет, а начнет что-то подозревать. Тебе необходимо прибыть на место в срок, а еще лучше – даже раньше!

Чэн Фэнтай проговорил:

– Я не понимаю, о чем ты.

Цао Гуйсю перегнулся через своего коня и зашептал Чэн Фэнтаю на ухо:

– Если пройдет автоколонна с грузом, значит, пройдет и армия. Вот мое предположение: Саката хочет завербовать тебя, испытать твою верность, чтобы подготовить Кудзё путь к отступлению.

Чэн Фэнтай в ужасе вскрикнул, теперь ему все стало ясно, он в изумлении уставился на японцев. Цао Гуйсю усмехнулся:

– Они давно уже прощупали здешнюю местность. Но с большим количеством людей идти боятся, хотят, чтобы ты со своей колонной прошелся разок, а они поглядят. Только когда окажешься с ними в одной лодке, Саката успокоится.

Чэн Фэнтай испустил протяжный вздох, словно подчиняясь судьбе, выражение изумления с его лица пропало.

– Звучит весьма складно, но почему я должен верить старшему молодому господину?

– Когда Кудзё начнет отступление отсюда, тогда младшему дядюшке придется мне поверить.

– Ну а если все обстоит не так, как ты рассказываешь? Я доставлю груз вовремя и мигом распишусь в предательстве родины.

Цао Гуйсю покачал головой:

– Доставишь ты груз вовремя или опоздаешь, воспользуется им Кудзё или нет, это все неважно: если товар прибудет на место, ты уже окажешься изменником. Если только в самом деле не забьешься в логово разбойников, чтобы до конца жизни чистить там оружие. Я же указываю младшему дядюшке путь к спасению, да такой, что ты не просто отмоешься от несправедливых обвинений, а станешь народным героем.

Сердце Чэн Фэнтая содрогнулось от ужаса:

– Старший молодой господин, молчите, я не желаю больше слушать.

Цао Гуйсю подогнал коня Чэн Фэнтая, и они оба подъехали к краю обрыва.

– Младший дядюшка сегодня ко мне со всей душой, и я не останусь в стороне. – Цао Гуйсю указал на горный пейзаж, открывшийся перед ними, на пробивающиеся сквозь облака солнечные лучи: – Я не сторонник всяческих – измов, лояльностью к правительству и любовью к родине тоже не страдаю. Но при одной мысли, что японцы стоят на моей земле, у меня вот здесь, в сердце, будто нож проворачивается, четыре слова крутятся в голове: величайший позор и унижение! С какой вдруг стати?! Мы сами-то страну поделить не можем, так еще японцам ее отдать?! – Обернувшись, он пристально вгляделся в лицо Чэн Фэнтая: – Я скажу младшему дядюшке начистоту: Кудзё должен умереть. А будет его смерть легкой или нет, зависит от тебя.