Оставалось всего несколько дней до того, как настанет пора Чэн Фэнтаю отправиться в путь, и все домашние дела он успел уже устроить. Вторую госпожу разрывала любовь к мужу, переплетенная с ненавистью: совсем недавно супруги рассорились и даже стали жить по отдельности, и у второй госпожи уже душа в пятки ушла, во всем она стремилась угодить Чэн Фэнтаю, однако все же позаимствовала у Чэн Мэйсинь солдат для охраны дома. Когда Чэн Фэнтай уезжал далеко от дома в юности, хоть на сердце у него и было неспокойно, однако бурлящие в крови энергия и отвага позволяли ему все реки и горы себе подчинить. Теперь же, когда реки с горами всецело принадлежат ему, он несколько обленился, храбрости тоже поубавилось, на нем повисли обязательства в виде семьи – долг, что перешел к нему из прошлой жизни, и хотя он был еще молод, сердце в его груди принадлежало человеку средних лет, он не смел оступиться ни на шаг. К тому же предстояла не обычная сделка, сам император возглавляет свое войско, отправляясь в поход, и когда противник стоит уже у ворот, отступать ему некуда. Своими тяготами он делился с Шан Сижуем, тот же в ответ принимался бахвалиться, мол, он сам некогда давал представления по разным городам, добрались они с труппой и до Маньчжоу-го[67], уж намного дальше, чем забредал Чэн Фэнтай. На японских заставах их могли убить просто так, и спасались они всецело благодаря его, Шан Сижуя, находчивости. Чэн Фэнтаю же вообще никакая опасность не грозит, так что вовсе необязательно трещать об этом без продыху. Поняв, что достучаться до Шан Сижуя невозможно, Чэн Фэнтай перестал заговаривать с ним о предстоящем деле.

В день отъезда вторая госпожа, утирая слезы с глаз, вместе с детьми проводила Чэн Фэнтая до самых ворот. Фань Лянь вызвался отвезти его на машине, однако на выезде из города вдруг резко остановился, дорогу им преградил силуэт в плаще. Забравшись в салон, незнакомец скинул капюшон – это оказался Шан Сижуй.

Очевидно, что Шан Сижуй сговорился с Фань Лянем заранее, раз теперь принялся жаловаться:

– Второй господин Лянь, нельзя ли было пободрее жать на педали? Я тут окоченел, пока ждал вас.

Чэн Фэнтай сжал его бедро и настойчиво, в деталях принялся давать наставления:

– Покуда меня не будет, кто бы ни навязывался тебе в друзья, не обращай внимания, вышел на сцену, отыграл свое – и проваливай. Ни на один рот из твоей труппы «Шуйюнь» нельзя положиться, в особенности это касается Ду Ци, у него в голове крахмальный клей вместо мозгов! И от брата своего держись подальше, как я уеду, некому будет защитить тебя от ударов, силы у твоего брата столько, что, не ровен час, возьмет да пришибет тебя…

Шан Сижуй прервал его:

– Слишком много пустых слов! Ты в меня целую пулеметную очередь выпустил, и ни одной стоящей мысли! У меня аж голова кругом пошла!

Фань Лянь расхохотался:

– И правда, сколько можно докучать! Взгляни только на нашего северного муженька! Не нравится он мне таким!

Чэн Фэнтай обругал его:

– Рот закрой! Тебе какое дело!

Фань Лянь находил забавной перебранку этих двоих, они напомнили ему диалог исполнителей сяншэн:

– Зять, ну не нравится братцу Жую слушать твои пустые речи, так поторопись, скажи ему что-нибудь по делу!

Тут и Шан Сижуй не сдержался, у него так и зачесались руки поколотить Фань Ляня. Чэн Фэнтай сказал:

– По делу так по делу, шурин, касательно домашних дел ничего тебе говорить не стану, ты и без моих советов знаешь, как поступать. Я бы хотел поручить тебе другое.

Фань Лянь мигом навострил уши, а Чэн Фэнтай продолжил:

– Цзые ужасно переживает за старшую сестру, вот и попросил меня подыскать для Цзыцин порядочного жениха. Происхождение не столь важно, главное, чтобы человек был хороший. У тебя глаз наметан, хорошего человека от плохого на раз-два отличишь. Прошу тебя найти такого, а я заранее тебя благодарю от лица Цзые.

Какое-то время Фань Лянь молча вел машину, пока наконец не заговорил:

– Зять, а что ты думаешь обо мне?

Чэн Фэнтай изумился: Шэн Цзыцин не блистала красотой и очарованием, в ней не было ничего обольстительного, в общем, она не принадлежала к тому типу женщин, что мог бы прийтись Фань Ляню по вкусу.

– Так возразить-то и нечего, но ведь она намного старше тебя!

Фань Лянь ответил:

– И что с того? Моя сестра тоже постарше тебя.

Чэн Фэнтай аж дара речи лишился, только махнул рукой:

– Ну если сможешь, попробуй ее добиться, только знай приличия. Посмеешь дурить, я по возвращении тебе задам.

Провожать государя дальше, за тысячу ли, было уже нельзя, пришлось распрощаться здесь, а не то они упустили бы обоз с товарами. Фигура Чэн Фэнтая становилась все меньше, однако Шан Сижуй не стал долго глядеть ему вслед, как и провожать, просто развернулся и сел в машину.

В труппе «Шуйюнь» всегда было шумно и оживленно, время от времени доходило и до драк, не гнушались актеры и взаимных обвинений во всех смертных грехах. Фань Лянь собрался послушать представление зайцем и потому вел себя с Шан Сижуем особенно учтиво, всю дорогу открывал перед ним двери. Однако сегодня в труппе «Шуйюнь» висела странная тишина. Шан Сижуй бесшумно приоткрыл двери, желая понять, не замышляют ли чего его молодые актеры. Оказалось, что те обсуждают отступление войск из Нанкина и рассуждают, не станет ли теперь Китай следующей Южной Сун[68]. Несмотря на то что Лаюэ Хун был всего лишь актером, выступал он сплошь в амплуа ушэн, военных героев прошлых династий, и после разъяснений Ду Ци неплохо разбирался в истории. Он сказал:

– Японцы с их амбициями ни за что не согласятся с разделением Китая на северный и южный. Если правительство отступит в Сычуань, оставив неправительственные войска на местах, рано или поздно поднимется мятеж. Ха-ха, сейчас самое лучшее время для погони за оленем![69]

Шан Сижуй обожал слушать всяческие разглагольствования, тем самым он больше узнавал о мире. Однако своих молодых актеров за подобные высказывания он презирал: понаслушаются всякого не пойми где, а потом знай себе повторяют за кулисами, кичась познаниями. Шан Сижуй замахнулся ногой и как поддал Лаюэ по заднице.

– Ты кролика поймать не в состоянии, а уже и оленя загнать собрался? Мне тебе бумажную полоску на лоб наклеить «Не заговаривать о делах государства», так, что ли? А ну катись отсюда, пора грим наносить!

Прогнав Лаюэ Хуна, он продолжил слушать пустую болтовню товарищей по труппе. Хотя все прекрасно понимали, что положение в стране становится хуже день ото дня, разве могли актеры достоверно знать, какая участь ждет целую нацию?

Не прошло и нескольких дней, как за кулисами труппы «Шуйюнь» появилась шицзе Цуй из Нанкина, облепленная маленьким детьми. Только узнав об этом, Шан Сижуй первым делом отправился к Шан Луншэну. Тот, впрочем, прятался у себя и брата внутрь не пустил, а из его комнаты доносился женский голос. Нынешний визит брата в Бэйпин с самого начала показался Шан Сижую странным: тот остановился в городе пожить на какое-то время, и Шан Сижуй начал подозревать, что приехал он из-за женщины. Он украдкой вздохнул о Сяо Лай и смиренно уселся в саду, не смея даже смотреть по сторонам. Немного погодя Шан Луншэн вышел, судя по виду, он куда-то спешил. Шицзе Цуй прибыла в Бэйпин с детьми, и всем было ясно, что с Ли Тяньяо случилась беда.

Волосы у шицзе Цуй были растрепаны, дети ее походили на попрошаек – выглядели они так, будто спасались бегством. Шицзе Цуй не проронила ни слезинки, только все бормотала себе под нос, что не ожидала. Не ожидала, что выйдет замуж за Ли Тяньяо на спор, что за десять лет брака у них не будет ни одного спокойного дня без ссор и что в момент страшной опасности[70] он пожертвует собой, чтобы защитить ее.

Ли Тяньяо погиб напрасно: семья его уже сбежала из Нанкина, но по дороге столкнулась с горсткой раненых японских солдат. Полагаясь на свои навыки кунг-фу, он бросился прикрывать жену с детьми и получил пулю в лоб от японцев. По пути в Бэйпин шицзе Цуй сполна испила горькую чашу несчастий: самая младшая ее дочка безвременно почила. К счастью, им встретился Цяо Лэ, приближенный к наставнику Цзиню мастер игры на цине, который взял их с собой. Только благодаря ему всей семье удалось избежать гибели. Рассказывая о случившемся, шицзе Цуй все же не сдержала слез и разрыдалась на груди братьев Шан. Шан Луншэн с шицзе Цуй выросли вместе, а с Ли Тяньяо старший господин Шан ладил особенно хорошо, и теперь даже по щекам этого выкованного из железа мужчины потекли обжигающие слезы. Побагровевший Шан Сижуй вскочил на ноги:

– Ли-лаобань правда погиб?! Шицзе, ты наверняка обозналась! Он же прекрасно владел кунг-фу! – И с этими словами он откинул полы своего чанпао. – По какой дороге вы пришли? Я пойду его искать!

Но тут Шан Луншэн крепко ухватил его и не пускал:

– Сань-эр! Не вмешивайся!

Глаза у Шан Сижуя покраснели от слез, всхлипывая, он проговорил:

– Но ведь кто-то должен забрать его тело!

Услышав эти его слова, старшие дети Ли Тяньяо разрыдались в голос.

Труппа «Шуйюнь» надолго погрузилась в молчание, всех ее членов окутала скорбь. Никто не знал, какая участь ждала их старых друзей, оставшихся в павшем Нанкине. Шицзе Цуй рассказывала, что японские солдаты прямо на улицах города убивают всех без разбору, к тому же сейчас уже конец декабря, и пусть в Нанкине не так холодно, как в Бэйпине, посреди резни, без еды и одежды пережить зиму было практически невозможно, пожалуй, спастись можно было только чудом. Оказавшись в труппе «Шуйюнь», шицзе Цуй точно вернулась в родительский дом, обычно острые на язык и своекорыстные актеры вели себя с ней необычайно ласково, отвели мать с детьми помыться и поесть, в общем, окружили заботой. Братья Шан разместили вдову с детьми и собрались щедро отблагодарить Цяо Лэ, охранявшего тех в дороге. Цяо Лэ объявил, что рассорился с наставником Цзинем, вот и решил в одиночестве отправиться в Чунцин, а по пути заглянуть в Бэйпин, чтобы отведать обжаренные в кипящем масле говяжьи желудки да повидать старых друзей. Охваченный злостью, он по странному стечению обстоятельства спас жизни шицзе Цуй и ее детей, заслуга его не подлежала сомнению. Однако он не только не желал награды, но и, напротив, вытащил книгу и вручил ее Шан Сижую, превратившись в посланника:

– Твой наставник Цзинь попросил меня передать следующие слова: время сейчас особенно неспокойное, и тебе, паренек, лучше всего передохнуть от оперы. Здесь деньги на размещение для труппы «Шуйюнь». Ну а если не желаешь оставить сцену, пусть пойдут на дорожные расходы, почему бы труппе «Шуйюнь» не отправиться в Чунцин? Все, что касается театра и жилища, наставник Цзинь уже устроил.

В третий раз перед Шан Сижуем возникало «Весеннее зерцало грушевого сада», и с каждым разом все более изощренными путями. Должно быть, Цяо Лэ уже пролистал ее украдкой, описанные в книге эротические сцены заставляли краснеть, и когда Шан Сижуй открыл ее, смущенный Цяо Лэ отвернулся. И вновь ему попалась страница с совместной фотографией с Сюэ Чжичэном, в разворот был вложен чек с печатью члена комитета Лю. Сумма на нем значилась немаленькая, Шан Сижуя она не обидела бы. Шан Луншэн тоже увидел чек и пристально взглянул на брата, ничего не говоря.

Шан Сижуй закрыл книгу и вернул ее:

– Затрудню вас просьбой, вы уж передайте наставнику Цзиню, что все, описанное в книге, ложь, ничего из этого я не делал. От оперы я отдыхать не намерен и в Чунцин не поеду.

Цяо Лэ книгу не принял, на лице его отразилось понимание.

– Дружок Шан, я по «грушевому саду» брожу всю жизнь, каких только людей искусства в Поднебесной не встречал на своем пути. Что ты за человек – благовония ли источаешь или разит от тебя тухлятиной, – я с одного взгляда вижу, мне и говорить ничего не надобно. В то, что здесь накорябано, не только я, но и наставник Цзинь не верит. И все же, раз такое дело – буду говорить с тобой начистоту, это воля не Цзинь Бо-эра, а господина твоего названого отца. Не желает он верить в эти необоснованные слухи. – Он повернулся к Шан Луншэну и понизил голос: – А слухи ходят очень нехорошие, само собой, любовными историями никого уже не удивишь, но плохо то, что здесь замешаны японцы. Теперь все болтают, что названый сын члена комитета Лю переметнулся к японцам, ну куда это годится? Все равно что по самому больному старика ударить! Не лучше ли уехать в Чунцин, сохранить старику его доброе имя, да и дружку Шану это позволит скрыться от пересудов. Пройдет годков три-пять, война закончится, он и вернется. Старший господин Шан, вы уж поговорите с братом, из-за чего здесь вообще упрямиться!

Впрочем, Шан Сижуй не стал дожидаться, когда брат откроет рот для наставлений, а силой сунул книгу Цяо Лэ в руки и сказал:

– Благодарю вас за участие! Мой названый отец от злости на сволочей, распускающих эти слухи, сбился с толку. Я ведь не какая-то там исключительная красавица, чтобы одним движением руки обольстить японца! Да и исключительные красавицы подобной колдовской силой не обладают, куда им до лисиц-оборотней! Подождем пару-тройку дней, пока названый отец все не поймет, он еще сам меня из Чунцина взашей погонит. Так с чего это создавать почтенному батюшке лишние хлопоты? Сэкономим ему силы!

Цяо Лэ взглянул на Шан Луншэна, тот не проронил ни слова. Ну а коли старший брат ничего не говорит, что остается посторонним? Правду говорят, добрый совет не отвратит от смерти проклятого духа. Цяо Лэ свернул книгу в трубочку, сунул в рукав и, качая головой, ушел.

Распрощавшись с Цяо Лэ, братья отправились в ресторан. Сидя за столом, Шан Луншэн подогрел бутылку шаосинского рисового вина и вдруг сказал:

– Поехать в Чунцин тоже неплохо.

Шан Сижуй весь был поглощен едой.

– Я не поеду.

Шан Луншэн молча ждал его объяснений.

Шан Сижуй продолжал:

– Я не только в Чунцин, вообще никуда не поеду. Корни пекинской оперы пущены в бэйпинской земле, если уехать в другое место, искусство твое зачахнет. Взгляни только на Сюэ Ляня, на Цзян Хэюэ, да хоть на почившего Ли Тяньяо, какие прекрасные были актеры! И что стало с их игрой после отъезда из Бэйпина? Что тут еще непонятного?

Шан Луншэн долго молчал, затем опрокинул в себя стопку подогретого шаосинского вина. Нежное и обволакивающее, оно будто обожгло глотку Шан Луншэна похлеще самых острых пряностей, и он, нахмурившись и прикрыв глаза, налил себе до краев еще стопку, после чего поднял ее со словами:

– Старший брат не снискал твоего успеха, но опера – такое дело, слава нашей семьи Шан держится только на твоих плечах, с самого детства ты, ради того чтобы обучиться оперному искусству, немало страдал, извел все масло в лампе – в общем, подвергался нечеловеческим мучениям! Ты отстоял честь отца в Бэйпине, снискал для семьи Шан славу, и старший брат безмерно тебя уважает.

Шан Сижуй мигом проглотил кусок мяса, отложил палочки и чокнулся с Шан Луншэном, лицо его раскраснелось от съеденного. А Шан Луншэн продолжал:

– Сань-эр, отец давно уже ушел в мир иной. Славу, которой он желал, ты уже завоевал, по всей стране и пары человек не найдется, кто не знает Шан-лаобаня. Этого довольно, чтобы не посрамить памяти покойного батюшки! Впредь позаботься о себе, скинь этот непомерный груз со своих плеч.

Он приобнял брата за плечо, и Шан Сижуй крепко сжал его руку.

– В детстве я до смерти ненавидел сцену, ох! И все из-за отца, который колотил меня по поводу и без, даже самому благочестивому человеку от побоев все опротивеет! Но, повзрослев, я ясно осознал: вся моя одежда и еда, слава и положение в обществе – все это дала мне опера, театр и есть мой батюшка! Если я оставлю театр, три этих иероглифа – Шан Сижуй – и гроша ломаного не будут стоить, какой тогда смысл в моей жизни? – Он сам усмехнулся над своими словами. – К тому же играть на сцене ужасно весело. Брат, я пристрастился к ней.

В памяти Шан Луншэна возник тот мальчик, который, не выдержав жестоких побоев, сбежал со сцены и покинул дом. Третий брат расплачивался за него, ни на что не годного старшего сына, Шан Луншэн задолжал Шан Сижую и потому вечно ему потакал. Что бы тот ни творил, как бы ни давал волю своему нраву, Шан Луншэну тяжело было и слово поперек ему сказать, этот ребенок только жить начал!

Вдогонку словам, которые передал Шан Сижую Цяо Лэ, наставник Цзинь прислал еще несколько писем, и на сей раз с выражениями гораздо более хлесткими. В них говорилось, что Шан Сижуй не ценит доброго к себе отношения, что он загубил репутацию своего названого отца и наставник Цзинь раскаивается, что вообще их свел, – и все в таком духе. Поначалу Шан Сижуй пытался еще объясниться, всячески увещевал наставника, но, не выдержав его каждодневной ругани на весь честной мир, наконец объявил, что желает отказаться от названого отцовства Лю Ханьюня. Получив такой ответ, наставник Цзинь долго еще и пискнуть не смел.

К первому января по европейскому летоисчислению, когда наступили каникулы у рабочих и школьников, труппа «Шуйюнь» уже распродала все билеты, а в сражениях за билеты на стоячие места зрители могли друг другу и мозги повыбивать. Перед тем как выйти на сцену, Шан Сижуй, по обычаю, должен был лично зажечь благовония и помолиться перед божеством Лаоланом, который, сидя в деревянной шкатулке, с улыбкой глядел на своих подопечных. Шан Сижую вдруг вспомнилось, как Чэн Фэнтай в прошлом говорил с улыбкой, что этот ритуал он называет «Третий сударь кланяется третьему же сударю»[71], а он, Чэн Фэнтай, ответит поклоном Гуань-гуну, то есть второй господин поклонится второму господину[72]. Задумавшись о том, как там сейчас Чэн Фэнтай, Шан Сижуй слегка отвлекся. Даже весточки от него он не получил, будто Чэн Фэнтай не за границу, а на тот свет отправился. Надо бы завтра расспросить о нем Фань Ляня. Поглощенный размышлениями, Шан Сижуй зажег три палочки для благовоний, и, должно быть, оттого, что мыслями он пребывал не здесь и искренности ему недоставало, когда подносил палочки божеству, одна из них упала и обожгла ему тыльную сторону левой ладони, оставив волдырь от ожога.

Шан Сижуй зашипел от боли и замахал рукой. Все это заметили, обжечься благовониями считалось крайне дурным предзнаменованием, но никто не желал становиться вороной, что накаркала несчастье, так что актеры и слуги притворились, будто ничего не видели. Сяо Лай тоже ничего не сказала, только дождалась, пока наступит черед Шан Сижуя выходить на сцену, и стремительно, почти незаметно коснулась ожога пальцем, смазанным прозрачным мятным кремом, стремясь облегчить Шан Сижую боль. Однако, когда Шан Сижуй ступал на сцену, им овладевали сверхъестественные силы, даже боли он уже не ощущал. Он вышел на сцену, а все актеры труппы «Шуйюнь» плотным кольцом обступили кулисы, желая взглянуть, накажет ли патриарх их хозяина, по неосторожности обжегшегося.

В этот особенный, праздничный день Шан Сижуй исполнял в старом театре старую же пьесу из своего репертуара – «Куртизанку Юй Танчунь»[73]. Эту пьесу он знал назубок, сыграл бы ее без малейшего промаха даже спросонья – лучшего оберега на удачу не придумаешь. Жэнь Лю играл Чун Гундао[74], причем делал он это с выбеленным носом и той особой манерой исполнения, свойственной сяншэну, которая мигом выделила его потешного Чун Гундао среди прочих. Только выйдет на сцену – и все зрители его. Но в этот день с самого начала все пошло не так, в зале сидело несколько мужчин и, покуривая, бросали на сцену хищные взгляды. Чун Гундао они не удостоили ни криками «браво», ни улыбкой, каждый сидел с каменным выражением на лице, компания эта вовсе не походила на истинных ценителей оперы. На сцену вышел Шан Сижуй и не успел даже рта раскрыть, как мужчины набросились на него с руганью, громко обвиняя Шан Сижуя в том, что он носит японскую одежду, исполняет японские пьесы, а еще вдобавок спит с кем попало, в общем, ведет себя как шлюха, и все в таком духе. Мужчины хорошо подготовились: одни преградили путь работникам театра, другие разбрасывали в зале снимки Шан Сижуя в образе Кумо-но Таэма-химэ с криками:

– Господа и дамы, стар да млад, смотрите все! Смотрите, какие мерзости творит этот актер! Пока мы с вами страдаем от чумы, он наслаждается беззаботной жизнью! Бесстыжий!

Зал наполнилсяся гомоном, все бросились подбирать фотографии. Жэнь Лю бросил взгляд вниз и на миг замедлил шаг. Несомненно, Шан Сижуй тоже это слышал, однако ни на движениях его, ни на пении это нисколько не отразилось, так что мало-помалу он подтянул Жень Лю за собой. Ли Цяосун со склоненной головой также продолжил играть на цине, ни разу не сбившись. За кулисами один из шисюнов выглянул в зал и, затянувшись сигаретой и выпустив дым, изумленно охнул:

– Ай-яй! Что за шум опять подняли?

Юань Лань, которую затошнило от клубов сигаретного дыма, отвернулась и гневно проговорила:

– Время глядеть на сцену у вас нашлось, так что же вы не торопитесь на подмогу?

Тот шисюн заискивающе улыбнулся:

– Да что я там умею, пару приемчиков, чтобы внимание отвлечь. Шимэй, ты разве не знаешь, толку от меня никакого! Если пойду, мне опять нос сломают, а он и так уже кривой! Нечего мне на сцене делать!

Тем временем Шицзю уже набирала себе добровольцев из числа исполнителей военных амплуа:

– Лаюэ Хун! Сяо Юйлинь! Дашэн! Снимайте костюмы и немедленно на сцену! Если кого прибьете, за все отвечу я!

Но было уже поздно, фотографии Шан Сижуя разошлись по залу, зрители зацокали языками, зашептались, ну а те, кто пришел не один, тут же бросились обсуждать увиденное со спутниками. Люди в возрасте натянули очки, чтобы внимательно рассмотреть снимок одетого в кимоно сударя Шана, и чем дольше они глядели на него, тем больше хмурили брови – это изящное, прекрасное, чистое лицо страстные театралы ни с каким другим не спутали бы! Вот только на снимках Шан Сижуй накинул на себя японскую одежду, раскрыл японский веер и, бросая взгляды, вел себя капризно в комнате в японском стиле. Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, зрители практически поверили мужчинам.

Шан Сижуй же пропел:

– О небо, небеса! Подумать только, я, Су Сань, на ком вина лежит несправедливо, по сей день правды не добьюсь…

И тут один из мужиков, распихав толпу, гаркнул:

– Ха! Сотворил такую мерзость и еще имеешь совесть жаловаться на несправедливо возложенную вину!

И с этими словами он вдруг рванул наверх, запрыгнул на сцену и, ухватив Шан Сижуя за волосы, бросил со сцены на пол! После такого актеры не могли уже оставаться в стороне. Кипяток, швыряние заварочными чайниками они уже видели; плевки и освистывания – тоже дело привычное. Но такого, чтобы зритель забрался на сцену и ударил актера, еще не бывало, это что-то новенькое для труппы «Шуйюнь»! Куда это годится!

Шисюн Эр Тяо со злости швырнул окурок на пол:

– Э-эх! Вот это уже похоже на правду! Мать твою! – И, схватив бутафорское оружие, он вместе с прочими актерами бросился в зал выручать императора.

Будь это любая другая пьеса, Шан Сижуй нисколько бы не испугался схватки один на один, но, к несчастью, сегодня на нем была канга в форме рыбы, которую носила Су Сунь. Пусть и бутафорская, деревянная доска надежно сковала ему руки, и когда его с силой сдернули со сцены, удар пришелся на голову, перед глазами его вспыхнули искры, точно разорвавшиеся фейерверки разбросали золотые звездочки во все стороны. Зрители вновь закричали и бросились врассыпную, их пронзительные крики впились в мозг Шан Сижуя хрустальными перезвонами разбившихся вдребезги стеклянных украшений, словно обрушился на землю яшмовый терем, пристанище небожителей. Он с большим трудом сел, но получил в спину тяжелый пинок. Кто-то из труппы «Шуйюнь» в горячке закричал «Хозяин!», но этот пинок пробудил Шан Сижуя ото сна, навеянного Су Сань, он замотал головой, добрался до цветочного горшка, разбил об него кангу в виде рыбы и, покачиваясь, поднялся.

Мужчины эти, очевидно, пришли не из «грушевого сада», да и любителями оперы, судя по всему, не были. Увидев Шан Сижуя на сцене – хрупкого и грациозного, не сильно отличающегося от женщины, они рассудили так: пусть даже ростом и весом он был выше и тяжелее девицы, одного толчка хватит, чтобы повалить его на землю, что тут думать! И потому, увидев, как Шан Сижуй разбил кангу, они остались совершенно равнодушны, обратились к нему, как будто он был какой-то девчонкой:

– Шан-лаобань, будьте благоразумны, уйдите с дороги, у нас нет к вам ни вражды, ни ненависти, мы смерти никому не желаем.

Тут подоспели люди из труппы «Шуйюнь», уже закатав рукава и сжав кулаки, готовые прийти на помощь в любой момент. Впрочем, Шан Сижуй не позволил им вмешаться, а сам принял боевую стойку: одну ногу выставил вперед, другую отставил назад, корпусом же развернулся боком к противникам. Взглянув на эту позу, мужики невольно переглянулись, они постоянно попадали в уличные драки, а потому прекрасно знали: только дилетант подставляет лицо и открывается для удара, а вот стойка боком совсем другое дело, это признак мастера или по меньшей мере опытного бойца. Они посмотрели Шан Сижую в глаза – куда делась несправедливо обиженная госпожа?

Мужики сглотнули.

Сяо Лай услышала, как парни из труппы «Шуйюнь» одобрительно закричали, чуть погодя засвистела полиция, с трудом пробиваясь сквозь толпу. Мужиков они застали уже корчащимися и стонущими на полу, а Шан Сижуй, на лице которого поприбавилось свежих ран, стоял, тяжело дыша. Неизменно вежливые к видным личностям, полицейские перебросились с Шан Сижуем парой фраз, после чего уволокли зачинщиков. Актеры сопроводили Шан Сижуя за кулисы, где тщательно осмотрели. Он отделался ушибами, но вот левая рука пострадала намного серьезнее, а еще он, похоже, получил легкое сотрясение мозга, когда упал со сцены. Не сказав и пары слов, Шан Сижуй отвернулся, и его вырвало. Рыдающая в голос Сяо Лай хотела было переодеть его и отвезти в больницу, однако театральный костюм пропитался кровью, и снять его с раненой руки не получалось. Юань Лань топнула ногой:

– Ты, девчонка! Скорее неси ножницы!

Однако в голове Шан Сижуя уже прояснилось:

– Резать запрещаю! Я сам потихоньку сниму!

И, обливаясь холодным потом, он медленно стянул с себя костюм.