Перед тем как отправиться с грузом в горы, Чэн Фэнтаю предстояло немало хлопот. Он поехал в Тяньцзинь, чтобы лично выбрать товар, отобедал там со своими работниками и принял участие в подготовке путевого снаряжения. И все же самое важное из предстоящих ему дел – расположить к себе Сакату, чтобы излить тому сокровенное. А Саката и рад был привечать Чэн Фэнтая, чуть ли не каждый день водил его по японским ресторанам и борделям. В деловом мире Чэн Фэнтай создал себе репутацию человека искреннего и раскрывающего собеседнику душу, напившись, он принимался жаловаться Сакате на многочисленные трудности: на бесчинства командующего Цао, на упрямицу-сестру, на старшего молодого господина Цао – вымогателя и обманщика. Слушая эти жалобы, Саката осознал, что Чэн Фэнтай прикидывается несчастным, стремясь набить себе цену. Тот выражался вполне прямо: поставка оружия и боеприпасов – это не просто сотрудничество с японцами, а чистой воды измена родине, и как только он, Чэн Фэнтай, пойдет на этот шаг, его семье будет опасно оставаться в Китае. Независимо от исхода войны, когда Саката перестанет нуждаться в его услугах, Чэн Фэнтаю со всей семьей придется эмигрировать. А уж цену вынужденного отъезда Саката не мог не понимать. Будь на месте Чэн Фэнтая любой другой китаец, осмелься он заговорить о цене, Саката давно уже надавал бы тому пощечин да засадил за решетку. Но вот незадача – перед ним сидел шурин самого командующего Цао, а как можно вредить их дружбе с командующим? Впрочем, Сакате не на что было жаловаться, Чэн Фэнтай оказался ровно таким, каким он себе его и представлял: алчным дельцом, знавшим только свою выгоду, мещанином весьма низких моральных качеств. Припугни такого как следует да пообещай побольше серебра, и он весь твой с потрохами.

В тот день пожаловал вдруг с визитом Ню Байвэнь. Вместе с ним явился и старший брат Шан Сижуя Шан Луншэн – немногословный сдержанный мужчина с хмурым, точно выписанным черной тушью по белому лицом, сошедшим со свитков гунби[63]. Только взглянешь на него – и сразу ясно, что они с Шан Сижуем, нежным, как будто сотканным из мазков масляной краски, созданы разными мастерами.

Шан Сижуй как раз болтал во дворе с Чэн Фэнтаем и при виде гостей поспешил подняться и приветствовал их:

– Старший брат собрался в Бэйпин, а почему мне не сказал? Я бы тебя встретил!

Ню Байвэнь рассмеялся:

– Да ведь старший господин не знал, что Шан-лаобань переехал в Посольский квартал, вот сперва и пришел ко мне.

Шан Луншэн не успел еще ничего сказать, как из-за его спины вынырнул крепенький коротышка, в такой холод он надел брюки с подвернутыми штанинами. Подойдя прямиком к Шан Сижую, коротышка сложил руки у груди в малом поклоне и сказал:

– Шан-лаобань, я пришел просить, чтобы вы обучили меня владению посохом семьи Шан.

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– Без роду, без племени – ты откуда такой заявился? Открыл рот – и ну сразу требовать, чтобы показали тебе сокровище нашего рода. Учитель-то у тебя имеется?

Коротышка оказался товарищем Шан Луншэна по цзянху, уличному миру, и на сей раз Шан Луншэн прибыл в Бэйпин еще и потому, что тот его вконец достал. Обычно, когда старший брат поручал Шан Сижую какое-нибудь дело, то обходился письмом или же телеграммой. Однако владение посохом семьи Шан – дело особенное, чужаков ему не обучают, и никакие слова Шан Луншэна не переубедили бы Шан Сижуя. Оставалось лишь просить об этой услуге с глазу на глаз.

Шан Луншэн сказал:

– Сань-эр[64], обучи-ка его.

Шан Сижуй недоуменно взглянул на старшего брата и промолчал. Шан Луншэн добавил:

– Сколько он увидит и поймет, как делается, – все его.

Шан Сижуй так и стоял не шелохнувшись. Шан Луншэн вновь добавил:

– Сань-эр, считай, будто на сцену перед зрителями вышел.

На это Шан Сижуй ответил:

– Брат, я ведь на сцене показываю всего девять движений.

Искусство владения посохом Шан насчитывает тридцать шесть движений, зрителям демонстрируется девять из них, Шан Луншэн обучился восемнадцати, а вот Шан Сижуй получил от наставника знание всей техники. Но делиться сокровищем с чужаком Шан Сижуй не желал, коротышка этот – мастер боевых искусств, а если ты достиг в военном деле определенного уровня, то все техники открываются перед тобой как на ладони, взглянешь на движение разок – и всему выучишься. И все же его привел Шан Луншэн, а Шан Сижую не хотелось прилюдно срамить брата. Нехотя, через силу он потянулся за палкой для фехтования.

– Сейчас все уже из винтовок стреляют, а вам все неймется, лезете со своим боевым искусством! Каким бы ты ни был мастером, что твое кунг-фу против ружья?

Коротышка на это ответил:

– Если в совершенстве овладеть кунг-фу, и ружье ни к чему, сможешь убить японца голыми руками.

И хотя сказал он это негромко, его слова достигли слуха каждого, кто стоял неподалеку. Все вздрогнули от испуга. Поняв, что Шан Сижуй собирается продемонстрировать незнакомцу семейное наследие, Ню Байвэнь и так собирался удалиться, дабы избежать ненужных подозрений; теперь же, услышав речи коротышки, он поспешно поднял воротник и живо зашагал прочь с опущенной головой. Поймав рикшу, Ню Байвэнь стремительно скрылся из виду. Чэн Фэнтаю же не было нужды уходить, Шан Сижуй не считал его за чужого, однако он заволновался и принялся озираться, боясь, как бы их не подслушали псы Сакаты. Все происходящее вызывало у него страшное беспокойство.

Шан Сижуй застыл на мгновение с палкой в руках, затем молча расстегнул халат и кинул его Чэн Фэнтаю. Выражение лица его разительно переменилось, стало на редкость серьезным, зрачки налились тьмой.

Он воткнул палку в землю, глубоко вздохнул и начал демонстрацию тридцати шести приемов посоха семьи Шан. То, что он показывал сейчас, нисколько не походило ни на выступление на сцене, ни на тренировку за ее пределами. Истинное кунг-фу, от которого рябило в глазах. Чэн Фэнтай не мог даже понять, есть ли красота в этих движениях. Когда оставались последние девять приемов, коротышка вдруг крикнул:

– Шан-лаобань! Виноват перед вами! – и бросился на Шан Сижуя с голыми руками, намереваясь выхватить у него палку. Они схлестнулись в поединке.

Пожалуй, для безоружного мастера боевых искусств схватиться с актером, вооруженным посохом, не считалось избиением слабого, и все же Чэн Фэнтай ужасно заволновался. Придвинувшись поближе к Шан Луншэну, он собрался было завязать беседу.

Шан Луншэн перевел на Чэн Фэнтая взгляд, слегка помедлил, а затем поклонился ему:

– Второй господин Чэн.

Чэн Фэнтай ответил ему тем же почтительным поклоном и с заискивающей улыбкой на лице проговорил:

– Как по мне, с них уже достаточно, прошу старшего брата их разнять.

Шан Луншэн на это ответил:

– Подождем еще немного.

Не прошло и полминуты, а Чэн Фэнтай всполошился пуще прежнего:

– Старший брат, Шан-лаобань ведь не мастер кунг-фу, несладко ему придется!

Шан Луншэн спокойно возразил:

– Перед тем как войти в «грушевый сад», род Шан боевыми искусствами и прославился.

Повисла пауза. Чэн Фэнтай опять было начал:

– Старший брат…

Шан Луншэн подумал про себя: умеет его младший брат выбирать себе друзей, это же надо было отыскать такого зудящего типа!

Коротышка ладонью, точно крюком, то и дело пытался зацепиться за палку Шан Сижуя, вынуждая того продемонстрировать все, что он умеет. Шан Сижуй обладал прекрасными навыками в боевых искусствах, вот только опыта сражений ему недоставало, и в конце концов коротышка выбил палку у него из рук. Шан Луншэн вытянул руку и ловким движением поймал ее в воздухе. Если уж пришел к мастеру с просьбой, чтобы тебя обучили, вести себя подобным образом – верх бестактности. Однако Шан Сижуй нисколько не рассердился, а, напротив, сложил перед коротышкой руки в малом поклоне:

– А братец настоящий мастер кунг-фу!

Коротышка с силой обхватил один кулак другим, почтительно поклонился Шан Сижую в ответ, а затем, пройдя мимо Шан Луншэна и даже не взглянув на него, удалился со двора. Шан Луншэн этому нисколько не удивился и проследовал в дом за Шан Сижуем и Чэн Фэнтаем. Женщины во внутренних покоях приклеились к окнам с того самого момента, как парочка сошлась в драке. Когда же веселье закончилось, Сяо Лай, не дожидаясь, пока в комнату войдет Шан Луншэн, прикусила губу и первой убежала, ее и след простыл. Фэнъи же, поняв, что драки больше не будет, разочарованно разрыдалась в комнате. Только войдя в дом, Шан Луншэн уже заслышал плач ребенка. Замерев на мгновение, он обвел взглядом комнату, приподнял полы халата и уселся на стул. Шан Сижуй собрался было сесть рядом с ним. Однако Шан Луншэну вдруг нашлось что возразить: взмахнув палкой, он что было силы опустил ее Шан Сижую на плечо, и тот под тяжестью удара рухнул на колени!

Чэн Фэнтай, семенящий позади братьев, не успел даже положить шубу Шан Сижуя, как вдруг увидел избиение актера! Только что он сражался с мастером боевых искусств и вышел из боя без малейшей царапинки, а тут свои же войска подло выстрелили ему в спину из-за угла! Да что это за старший брат-то такой!

Улыбка тут же испарилась с лица Чэн Фэнтая, он потянул Шан Сижуя за руку, но тот, придавленный к полу палкой, не смел даже шевельнуться. Чэн Фэнтай строго проговорил:

– Старший брат Шан, если есть что обсудить, почему не сделать это в спокойной обстановке? Шан-лаобаню сегодня вечером еще выходить на сцену, никак нельзя допустить, чтобы он что-то себе повредил!

Шан Луншэн только отмахнулся от Чэн Фэнтая, давая понять, чтобы тот не вмешивался. В отличие от отца Шан Цзюйчжэня, который любил поколотить Шан Сижуя забавы ради – сколько тот сломал об него дверных засовов, и не сосчитать! – Шан Луншэн никогда не поднимал руку без причины. Сила же его удара была соразмерна провинности. Чувствуя, как по плечу разливается боль, Шан Сижуй отчетливо осознал, что за грозным появлением старшего брата стоит лишь показная сила, внутри же его гложет некая неуверенность.

Придавив брата палкой к полу, другой рукой Шан Луншэн вытащил из рукава какую-то книгу и швырнул ее Шан Сижую в лицо – это оказалось злосчастное «Весеннее зерцало грушевого сада». Шан Сижую даже смотреть на эту книжонку было совестно, он-то помнил, что и старшему брату в ней досталось. От вздорных слухов, героями которых они с Шан Луншэном стали, аж передергивало, начитаешься такого, и сам не заметишь, как тебя на восемнадцатую ступень ада утащит. И все же это его выставили развратником, наследившим по всей Поднебесной, он тоже пострадавшая сторона, так почему Шан Луншэн призывает к ответу именно его?

Однако Шан Луншэн явился по другому делу. Он сказал:

– Повсюду уже об этом болтают – что у тебя за отношения с Кудзё Мотом?[65]

Шан Сижую послышалось, будто тот назвал какое-то животное, и он переспросил:

– С кем, с кем?

Шан Луншэн не позволил ему валять дурака, а приказал пролистнуть до страниц с фотографиями и взглянуть самому. Шан Сижуй рассмеялся:

– Да ведь это мы с Ду Ци и Сюэ Чжичэном, какие еще бегемоты!

Впрочем, Шан Луншэн в иностранных именах не разбирался; ткнув палку Шан Сижую в щеку, он заставил его отвернуться и вновь задал вопрос:

– Мне плевать, как его зовут, отвечай, были ли у тебя интрижки с японцами?

Шан Сижуй возопил о невиновности и несправедливости обвинений, мол, обидели его понапрасну. Отбросить в сторону государственную и кровную вражду, и тогда японцы все равно будут ему противны и своими манерами, и внешним видом: ручки-ножки у них коротенькие, что спички, глаза не видят дальше своего носа. Какую бы нелепость он ни обсуждал с приятелями, о японцах никогда речь не заходила! Он пронзительно и искренне взывал к справедливости, не хватало только головой о стену начать биться!

Шан Луншэн размышлял над тем, что уже с самого детства младший брат показывал небывалую решимость и силу духа, ему тоже не особо верилось, что Шан Сижуй стал бы якшаться с японцами. Как-никак их посох рода Шан наследует от самого янцзяцяна, копья семьи Ян!

Медленно опустив палку, Шан Луншэн отхлебнул горячего чаю.

– Отец при жизни не успел устроить твой брак, вот ты и одичал за эти годы, совсем человеческий облик утратил! Теперь я за него и собираюсь устроить твой брак со второй девицей из семьи Хань.

Закатив глаза, Шан Сижуй сказал как отрезал:

– Я в этом не нуждаюсь, у меня уже есть кое-кто.

Шан Луншэн оторвал взор от чашки.

– И кто у тебя есть? Ни имени, ни статуса, тебя хоть за человека-то считают?

Шан Сижуй ответил ему:

– Со мной вторая девица из семьи Чэн. И все у нас прекрасно!

Опять услышав из уст брата чепуху, Шан Луншэн вскочил, схватился за палку и огрел его хорошенько. Шан Сижуй не стал уворачиваться или прикрываться, а, стиснув зубы, с достоинством терпел удары. Поколотив Шан Сижуя с таким усердием, точно пыль из ватного одеяла выбивал, Шан Луншэн спросил:

– Так ты женишься или нет?!

Шан Сижуй ответил:

– Не женюсь!

После этих слов Шан Луншэн вновь огрел его палкой. Чэн Фэнтай больше не мог это терпеть: отшвырнув одежду, он с искаженным яростью лицом бросился на Шан Луншэна и выхватил у него палку.

– Не стоит старшему господину Шану наставлять брата в чужом доме! Уж сделайте милость! – И, подталкивая Шан Сижуя, увел его из комнаты. Проводив их взглядом, Шан Луншэн, не изменяя своему привычному душевному равновесию, продолжил пить чай.

Оказавшись у себя в комнате, Чэн Фэнтай не сдержал недовольства:

– Только и умеешь, что на мне срываться! А как старший брат поднял на тебя руку, так ты ни бежать, ни шевельнуться не смеешь! Знаешь зато, как родных изводить!

Шан Сижую предстояло еще сыграть вечерний спектакль, после поединка и проповеди брата он весь вспотел; раздевшись догола, он принялся обтираться скрученным в жгут горячим полотенцем. На левом плече его и спине Чэн Фэнтай заметил багровые пятна от ударов палкой, слегка припухшие. Он взял у Шан Сижуя горячее полотенце и сам начал его вытирать:

– И что это у вас, Лао Шан, за семейка такая? Привычку колотить людей вы по наследству передаете? Два брата как встретятся, так давай друг друга лупить, потом уже и о здоровье справятся! Никогда прежде не видал подобных семейных устоев!

Шан Сижуй ответил на это:

– Вторая девица, разве можно так дурно отзываться о своем же девере?

Чэн Фэнтай не сдержался и расхохотался над его поддразниваниями:

– И вообще, что это за вторая девица из семьи Чэн?

Шан Сижуй покачал головой:

– Не знаю такую, я знаком лишь с одной второй девицей – с тобой.

Чэн Фэнтай зло захохотал:

– Поделом тебе, радуйся, что старший брат тебя не пришиб.

Хотя слова эти и прозвучали резко, руки его двигались с необычайной осторожностью, едва ли не нежностью: добравшись до ушибов, он обернул палец полотенцем, чтобы не задевать раны. Шан Сижую показалось, что тот у него на спине какие-то лозунги выводит, потеряв терпение, он дернул плечом:

– Вторая девица, хоть капельку усилий приложи!

Чэн Фэнтай затянул полотенце у него на шее.

– Если бы ты не получил сегодня свою долю тумаков, я сейчас тебе с удовольствием добавил бы.

Шан Сижуй к этому моменту уже обрел прежнюю дерзость: вскинув брови, он повернул голову и ткнул Чэн Фэнтаю пальцем в нос:

– Ух! Ты бы мне добавил? Да я такого, как ты, с одного удара пришиб бы и даже не вспотел!

Чэн Фэнтай развернул его обратно:

– Ладно-ладно-ладно, будет тебе! Поумерь-ка боевой запал! Раз такой горячий, лучше иди перед старшим братом поважничай!

Того, что произошло сегодня с Шан Луншэном, Шан Сижуй и сам не понимал:

– Брат никогда прежде не интересовался подобной чепухой, а сегодня в него словно злые духи вселились!

Он вспомнил о несчастной книжонке, оделся и крикнул Чэн Фэнтаю, чтобы тот дочитал оставшееся. Чэн Фэнтай сразу долистал до главы, где рассказывалось о Сюэ Чжичэне. В книге говорилось, что он сын знатного японского рода Кудзё, тщедушный, словно цыпленок, имя он носил как у большого зверя – Кудзё Кадзима. Клан Кудзё официально участвовал в войне против Китая, сам же Кудзё Кадзима служил в военном министерстве гражданским чиновником – не самым большим, но и не мелким. В книге писали, что его с Шан Сижуем связывает дружба, а после того как командующий Цао покинул Бэйпин, актер в поисках крепкой опоры посреди бушующего хаоса прильнул к Кудзё Кадзиме и теперь каждую ночь сопровождал японцев в их разгульном веселье.

Дослушав до этого места, Шан Сижуй окончательно уверился, что все, описанное в книге, ложь, да причем выдуманная кое-как, и дальше ее читать незачем. Выхватив книгу из рук Чэн Фэнтая, он вновь швырнул ее на пол и принялся одеваться, брюзжа себе под нос:

– Кудзё Кадзима, это что за имя вообще такое? А чего не Кудзё Крошечный Петушок? Так бы я сразу две кости для игры в мацзян собрал![66]

Чэн Фэнтаю показалось, что дело это не такое простое, как кажется.

– А разве не Ду Ци представил тебе Сюэ Чжичэна? Они ведь однокурсники, Ду Ци не может не знать сути дела. Условься-ка с ним о встрече и хорошенько обо всем расспроси.

И он едва ли не силой заставил Шан Сижуя позвонить Ду Ци и назначить встречу сегодня же вечером.

Одевшись по всем правилам, Шан Сижуй позвал Сяо Лай:

– Иди взгляни, остыл ли старший брат.

Понукаемая Шан Сижуем, Сяо Лай нехотя поплелась на разведку. Вернувшись, она сообщила, что старший господин пребывает в хорошем настроении. Тогда Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем, увлеченно о чем-то беседуя, вышли к гостю, и Шан Сижуй высказал горячее желание разместить старшего брата у себя. Впрочем, Шан Луншэн не захотел селиться с ними, а сказал:

– Господин Ню уже снял мне жилье недалеко от старого дома.

Старый дом был наследством покойного Шан Цзюйчжэня. Он представлял собой довольно большой особняк с внутренним двориком и множеством комнат, и Шан Сижуй, воспользовавшись положением, разместил там ребятню из труппы «Шуйюнь». Хотя Шан Луншэн и являлся старшим родным сыном Шан Цзюйчжэня, он не высказал ни капельки неудовольствия – явное свидетельство того, насколько чисты и крепки были отношения двух братьев.

Кивнув, Шан Сижуй обратился к Сяо Лай:

– На сегодняшнее представление тебе идти ни к чему, лучше подготовь комнату для старшего брата.

Он не поинтересовался даже мнением Сяо Лай, взял да отправил ее с Шан Луншэном. Чэн Фэнтай повел машину, а Шан Сижуй сел рядом с ним. Помертвевшей Сяо Лай ничего не оставалось, кроме как сесть сзади плечом к плечу с Шан Луншэном.

По дороге братья мирно болтали, а всегда разговорчивый Чэн Фэнтай сегодня был непривычно молчалив: не нравился ему этот старший брат, с такой легкостью поднимающий руку на людей. Они почти уже доехали, как Шан Луншэн совершенно неожиданно спросил:

– Все эти годы Цзян Мэнпин тоже живет в Бэйпине?

Шан Сижуй пробормотал что-то себе под нос, выражение лица у него сделалось не шибко-то довольным.

Шан Луншэн напустил на себя суровый вид:

– Только посмей ей докучать!

Глаза у Шан Сижуя мигом забегали. Чэн Фэнтай, поджав губы, украдкой улыбался.

Совсем скоро Чэн Фэнтай отправлялся в путь с грузом, и последние дни он специально оставался подольше с Шан Сижуем. Отвез его в театр, сам сел в зрительный зал послушать оперу, а после спектакля проводил Шан Сижуя за кулисы. Пришли они вовремя – издалека еще заслышали, как Чу Цюнхуа, перекрикивая всех, бранится на чем свет стоит. «Весеннее зерцало грушевого театра» где только не успело побывать, и за кулисами театра нашлись актеры, с удовольствием обсуждавшие эту книгу. Чу Цюнхуа и сам немало натерпелся от кривотолков и лживых слухов, услышав, как болтают о Шан Сижуе всякий вздор, пришел в страшную ярость. Когда обсуждали его, он вспышками гнева прикрывал смущение, но ругаться во весь голос был не в силах. Сегодня же молва докатилась до Шан Сижуя, и жгучее желание мести пронзило сердце Чу Цюнхуа. Желая отплатить Шан Сижую за добро, а также отстоять собственную репутацию, он без колебаний бросился на клеветников и теперь сотрясал гримерку криками:

– Сяо Лицзы! Запри двери на замок! Никто больше отсюда не выйдет! Нельзя же быть такими бессовестными! Другие распускают всякий вздор – это ладно еще! Но вы-то видите, что он за человек! Едите рис, который он приносит вам на блюдечке, и все равно не в состоянии рот на замке держать! Если вскоре слухи эти его погубят вконец, вам только и останется, что жевать свою же чушь, если зубы целы останутся!

– Вы все великие лаобани! Да господ и благородных супруг, с которыми вы спали, насчитается в восемь раз больше, чем у него! Воины, что отступили на пятьдесят шагов, смеются над тем, кто отступил на сто; вы тем более хороши, сами за три ли убежали, а еще хватает у вас совести обернуться да потешаться над другими!

– Свой срам бы лучше прикрыли! А не то и до вас очередь дойдет! Посмотрим тогда, что вы залопочете!

– Печально, конечно, что не такие уж вы великие актеры, никто ваше грязное белье ворошить не желает!

И дальше все в таком же духе, пусть бранных слов он и не произносил, однако рвение его поражало. Юань Лань и прочие бросились ему подпевать, и в ругани своей они дошли до такой степени, что Чу Цюнхуа разбил об пол чарку.

Шан Сижуй всегда умело использовал внутренние конфликты труппы, чтобы противостоять неприятностям со стороны, вот почему, какой бы хаос ни царил в «Шуйюнь», она не распадалась. Пусть внутренние распри и разрывали труппу, общих врагов ее члены разили жалом еще более острым, каждый актер бросался на недругов бешеным псом. И так сварливый от природы, сегодня Чу Цюнхуа в совершенстве отточил эту черту характера. Укрывшийся за занавеской Шан Сижуй послушал их разговоры, прогнал сопровождавшего его слугу и тихонько сказал Чэн Фэнтаю:

– Пусть они закончат ссориться, тогда и вернемся. А пока отправимся искать Ду Ци!

Чэн Фэнтай сказал с улыбкой:

– Хорошо, Чу-лаобань сегодня достаточно душу отвел.

Ду Ци сидел в ложе, пока все представление до конца не досмотрит, зад свой с места не сдвинет. При виде Шан Сижуя он аж испугался:

– Ох! Бегаешь тут, даже грима не сняв! Только людей в таком виде пугать! – Чэн Фэнтая он якобы и не заметил. – Я даже игру в мацзян перенес, чтобы прийти сегодня, так что за спешка?

Шан Сижуй спросил его о Ду Ци, и Сюэ Чжичэн затушил бычок:

– «Весеннее зерцало грушевого сада», так ведь? Ох, я ведь говорил, что тебе о нем знать не нужно, а ты все равно взял да вызнал как-то. Сюэ Чжичэн и в самом деле родной сын клана Кудзё, но волноваться тебе не о чем, во время войны я не стал бы водить дружбу с вражеским офицером, на это есть объяснение. В детстве его взял на воспитание дядя со стороны матери – энтомолог, в четыре года его увезли в Европу, и с родной семьей он не общался. Сейчас идет война, сыновей семье Кудзё не хватает, вот его силой и вернули обратно для полного числа. Он не хотел возвращаться, даже получил пощечин от старшего брата – ну мы сами это видели. Но даже после оплеух он все равно не хочет воевать! Недавно так вообще сбежал в Жэхэ, где и прячется. Братец Жуй, ты мне вот что скажи: неужели из-за его подданства, из-за войны, из страха перед сплетнями мы должны отказаться от такого друга, как он?

У Чэн Фэнтая от этой проникновенной речи чуть глаза на лоб не полезли, он сквозь зубы втянул воздух, откинулся на спинку кресла и попытался вникнуть в логику Ду Ци. Он-то всегда считал Ду Ци человеком понятливым и культурным, у которого имеется в жизни большой опыт, а тут на тебе – оказывается, они с Шан Сижуем одного поля ягодки, по одной кривой дорожке идут! В душе Ду Ци был настоящим ученым мужем прошлых эпох, ветер с инеем бьют ли ему в лицо, хлещут ли капли дождя – неважно, лишь бы совесть его оставалась чиста. Он и не подумал, что с положением и славой Шан Сижуя и из воздуха можно сотворить настоящий скандал, ну а коли брошена на него хоть тень подозрений, разве сможет он объясниться? К тому же, как назло, речь идет о японцах! Кто станет разбираться в тайных обстоятельствах дела? Да кто вообще в них поверит?!

А Ду Ци продолжал сыпать колкостями:

– А тому писаке я устрою веселую жизнь. Ты же не принимай слухи близко к сердцу, это как с горячим чаем: чем больше трогаешь, тем сильнее он обжигает руки. Пусть постоит в сторонке, сам и остынет.

От слов Ду Ци у Шан Сижуя закружилась голова, в душе он досадовал на него, однако возразить было нечего. Вся вина лежала на тех, кто начал распускать слухи, Ду Ци с Сюэ Чжичэном ничего предосудительного не сделали. Пусть даже он родился бы со ста ушами и сотней глаз, это ему не помогло бы, он не смог бы жить, подобно девице на выданье, следящей за каждым своим шагом, дабы избежать слухов. Знай он раньше обстоятельства жизни Сюэ Чжичэна, все равно не отверг бы дружбу этого страстного театрала. И не потому, что он так уж дорожил Сюэ Чжичэном, а потому, что сам полжизни сражался с клеветой, вечно находился под ударом. В груди его давно встала тугим комом извечная обида. Укрываться от кривотолков все равно что склонить перед ними голову, а это значило бы, что вся его борьба пошла прахом, и перенесенные им прежде обиды вцепятся в сердце еще более острыми колючками; значит, зря он с таким упрямством держится за свою гордость. Шан Сижую оставалось только выпрямить спину, натянуть на себя кожу потолще и притвориться, будто непристойности, исходящие из уст других, ему безразличны.

Шан Сижуй махнул рукой и сказал:

– Я в театре уже больше десяти лет, и без этой сплетни забот хватает. Пойду смою грим, а ты подожди меня, пойдем все вместе перекусить перед сном!

Он собрался уходить, но Чэн Фэнтай все сидел на том же месте и сверлил Ду Ци взглядом. Тогда Шан Сижуй потянул его за рукав. Чэн Фэнтай резко вскочил, на мгновение показалось, что он сейчас зажмет Ду Ци нос и вольет ему в глотку обжигающе горячий чай. Но было поздно, слухи уже поползли, и оставалось только положиться на судьбу.

Ду Ци почувствовал на себе взгляд Чэн Фэнтая, встретился с ним глазами – во взоре его плескалось полное осознание свой правоты, граничащее с невежественностью. Шан Сижуй потащил Чэн Фэнтая прочь, а Ду Ци, повернувшись, пробормотал себе под нос:

– Чокнутый.