После окончания спектакля Чэн Фэнтай сидел на месте, пока не пришел уборщик и не разогнал оставшихся зрителей. Лишь тогда он с мрачным выражением на лице отправился за кулисы. Какой-то мужчина в гримерке что-то рассказывал во весь голос, вызывая приступы хохота у собравшихся. Остановившись и прислушавшись, Чэн Фэнтай с удивлением обнаружил, что это был князь Ци, тайком пробравшийся в Бэйпин.

Князь Ци рассказывал:

– Есть у меня еще одна история, никто ее не знает. Как-то почтенный Жуй жил в моей резиденции, больше всего ему нравилось бегать на Тяньцяо слушать, как уличные торговцы исполняют диалог сяншэн «Объявляя названия блюд». Как-то раз, вернувшись домой, он сообщил, что появилась у него заветная мечта – хоть разок отведать блюда по этому списку. Ну что ж, хорошо. И вот однажды дошла в этом списке очередь до сваренных на пару пантов, так почтенный Жуй не пожелал купить их в аптеке или обратиться к повару, а изловил в окрестностях моей резиденции пятнистого оленя да отрезал ему рога, свежее хочу отведать, говорит. Так олень тот чуть не растоптал его насмерть!

Гримерка взорвалась хохотом, однако голоса Шан Сижуя в общем гомоне не слышалось. Чэн Фэнтаю же было не до смеха, пинком он распахнул дверь. Шан Сижуй снимал головной убор, повернувшись, он встретился взглядом с Чэн Фэнтаем и изумился: тот глядел на него ледяным взором, лицо его пылало яростным румянцем. Прочие же застыли в изумлении: отчего это второй господин Чэн, всегда сдержанный и благовоспитанный, сейчас так разгневался? После недолгого молчания вперед вышел Ню Байвэнь и осторожно окликнул Чэн Фэнтая, однако тот смотрел лишь на Шан Сижуя. Вопрос его, впрочем, был обращен ко всем присутствующим:

– Кто утверждал сегодняшнее представление?

Ню Байвэнь бросил взгляд на Шан Сижуя, старший ученик семьи Хоу покосился на младшего – каждый был себе на уме, и отвечать Чэн Фэнтаю никто не стал. Он, ни с кем не считаясь, прошел вперед, отшвыривая реквизит, разбросанный у него на пути. Мрачным голосом, пока еще сдерживаясь, он повторил вопрос:

– Кто, мать его, велел ставить Лян Хунъюй? Говорите!

Второй ученик семьи Хоу не собирался мириться с произволом, Чэн Фэнтай хоть и был влиятельным дельцом, однако после побега командующего Цао и с японцами при власти человеческая жизнь совсем ничего не стоит, так что такого необыкновенного могут сделать теперь деньги? Да и приходить в такой день к семье Хоу и поднимать шум – неслыханная наглость! Набрав в грудь воздуха, второй ученик семьи Хоу собрался было выйти вперед, чтобы поучить Чэн Фэнтая уму-разуму, но тут заговорил Шан Сижуй:

– Это ты меня спрашиваешь? – Он с грохотом швырнул на стол свой головной убор, алые подвески разлетелись на мелкие кусочки. Шан Сижуй процедил сквозь зубы: – Крысиного яда отведать захотелось? Или пришел гроб себе подобрать?

Чэн Фэнтаю отчаянно не везло: сегодня Шан Сижуй играл Лян Хунъюй, которая только что разгромила цзиньцев на поле боя, от нее разило еще тяжелым запахом крови. Вот окажись вместо нее Ду Ли-нян или же Лю Инчунь, те бы не показывали сейчас свой дурной нрав.

Рев Шан Сижуя лишь подлил масла в огонь ярости, охвативший Чэн Фэнтая, его не заботило уже, как он выглядит в глазах других. Он крикнул в гневе:

– Ты же прекрасно знал, что японцы запрещают исполнять пьесы о сопротивлении цзиньцам, и все равно сыграл! Хоть раз в жизни мог ты посидеть тихо? А?! Недоумок! Только и знаешь, как подставлять свой зад, чтобы хорошего пинка по нему получить!

Впавший в ярость Шан Сижуй прорычал:

– Знавал я твою бабку! – И бросился вперед, намереваясь ударить Чэн Фэнтая.

Чэн Фэнтай уворачиваться не стал, он и так оказался в полной заднице, жить ему не хотелось, так что он готов схватиться с Шан Сижуем насмерть. Однако Ню Байвэня такой расклад не устраивал: если Чэн Фэнтая сейчас поколотят, что же в этом хорошего, только осрамятся перед всем честным народом! Он поспешил схватить Шан Сижуя:

– Шан-лаобань! Шан-лаобань! Если есть что сказать, давайте спокойно все обсудим!

Стоявший рядом князь Ци тоже успел отреагировать: он притянул Чэн Фэнтая к себе за плечи и повел к выходу.

– Второй господин Чэн! Как ты вовремя пришел, а я ведь как раз собирался тебя искать! Идем-идем, нам нужно обсудить кое-какое серьезное дело! Почтенный Жуй, а ты успокойся-ка, безобразничать тебе не дозволяется!

Князь Ци был росл и крепок, его звали батыром из рода Айсиньгёро, и Чэн Фэнтаю даже трепыхаться в его объятиях не было смысла. Всю дорогу до машины князь Ци беспрестанно вздыхал:

– Второй господин Чэн, ты уж не опускайся на один уровень с почтенным Жуем, он ведь сызмальства такой: чем ты ему дороже, тем бесцеремоннее он с тобой обходится. Малец точно пекинес: раз привязался к тебе, будет теперь тявкать напропалую! Поумерь-ка свой гнев!

Смысл его слов был ясен: Шан Сижуй готов сцепиться с Чэн Фэнтаем, потому как исключительно им дорожит. Чэн Фэнтай едва мог подавить переполнявшую его ярость:

– Сегодня случилось кое-что из ряда вон выходящее, только на посмешище себя выставил перед князем Ци.

Князь Ци замахал руками, голова его забита воспоминаниями о бесчисленных проделках Шан Сижуя времен его юности – куда забавнее той, что тот выкинул сегодня. Он скользнул взглядом по профилю Чэн Фэнтая и сказал:

– Говоря по правде, я видел тебя во время представления, хо-хо! Сидел в окружении этих японских чертей! И как только судьба свела тебя с этим типом Сакатой?

Чэн Фэнтай изумленно спросил:

– Князь Ци знаком с Сакатой?

Князь Ци хоть и происходил из прямой ветви маньчжурского императорского дома, но японцы пытались переманить его на свою сторону, у него с ними была личная вражда, а уж взятый ими курс на маленького прояпонского императора[58] он и вовсе презирал.

– Ох! Даже не упоминай об этом, я знаком с его хозяином. Этот карлик днями напролет вертится вокруг задницы Куцзё, даже спать ложится у его двери. Сдается мне, и у японцев имеются евнухи. – Тут он усмехнулся: – Кудзё сейчас на передовой, а Саката, точно пес, оставшийся без хозяина, места себе не находит.

Так или иначе, но князь Ци когда-то вращался в политических кругах и занимал там особое положение. Даже статус монарха в изгнании не мешал ему быть прекрасно осведомленным обо всем происходящем.

Чэн Фэнтай сказал со смехом:

– Все говорят, что японцы – нация сплоченная и преданная, взглянуть хоть на Сакату, должно быть, так оно и есть. Если Кудзё пропадет на поле боя, он тут же за хозяином и последует! Какая жалость, что у нашего императора в тот год не было рядом таких подчиненных…

Стоило только при старых сановниках упомянуть «тот год» да «императора»[59], как атмосфера мигом накалялась. Князь Ци тут же вспыхнул, как спичка, гневно зыркнул на Чэн Фэнтая и хлопнул себя по бедру:

– Ой-ей! Второй господи Чэн! Ты ведь такой понятливый человек, а все еще веришь в эти сказки! Чтобы там, где водятся деньги и власть, не строили козней? Японцы ведь не небожители, чтобы питаться ветром да росой, насколько крепко они могут сплотиться? Грызутся не хуже других! Далеко ходить не надо, вон Саката перед глазами… А его хозяин! Верно же говорю?

Чэн Фэнтаю и так хотелось посудачить о том о сем, а тут, увидев, как много князь Ци знает о закулисной борьбе японцев, он придвинулся еще ближе и с неподдельным интересом спросил:

– Князь Ци, вы уж мне расскажите, что там с его хозяином?

Князь Ци не прочь был позлорадствовать:

– Армейский штаб его притесняет, отправляет в самые тяжелые бои. Наши горы да хребты – все равно что каменная стена у дома, куда там стрелять? Только шальные пули ловить.

Чэн Фэнтай спросил:

– А Саката почему не отправился с ним на передовую, а остался в Бэйпине?

На это князь Ци ответил:

– И чем Саката поможет на поле боя, с его-то ножками-спичками да тонкими ручонками? Лучше уж оставить в тылу свои глаза да уши, он вместо Кудзё куда надо сходит, там покрутится. – Тут князь Ци бросил на Чэн Фэнтая испытующий взор, как будто понял что-то, но делиться не захотел.

Если благодаря командующему Цао Саката завязал дружбу с Чэн Фэнтаем, это еще ладно, но вдруг у Сакаты имелись скрытые намерения и второго сына из семейства Чэн принуждают к сотрудничеству? Тогда нельзя поручиться, что он не станет торговать в интересах японцев. Хоть князь Ци и ненавидел тех до предела, однако, пережив крушение государства, прекрасно осознавал, сколь многое в этой жизни приходится делать не по своей воле, идя на компромисс с совестью. Чэн Фэнтай не стал с ним откровенничать, и князь Ци счел неудобным влезать с необдуманными замечаниями, а прикинулся дурачком и всю дорогу позволял тому выспрашивать о японцах что душе угодно.

Автомобиль подъехал к воротам резиденции Чэн. Чэн Фэнтай, еще раз извинившись перед князем Ци, собрался было выйти из салона, как вдруг тот его окликнул и приказал своему телохранителю:

– Отдайте-ка второму господину книгу, которую Цзюлан читал перед сном.

Телохранитель подал Чэн Фэнтаю книгу, на обложке которой значилось: «Весеннее зерцало грушевого сада». Князь Ци высунулся в окно, указал подбородком на книгу и со смехом произнес:

– Почтенный Жуй больше всего на свете терпеть не может книги без картинок, пусть второй господин прочитает и перескажет ему потом, откуда в «грушевом саду» взялись колючки и что с ними надобно делать.

Чэн Фэнтай с легкой улыбкой принял книгу, взвесил ее на ладони, но по возвращении домой ему так и не представилась возможность ее прочитать. Вторая госпожа всячески избегала разговоров об их разладе, не спрашивала она ни о Фэнъи, ни о Чача-эр, словно ничего и не было. Зато о Сакате она выспросила все, от начала и до конца. Чэн Фэнтай был занят сочинением для нее всяческих небылиц и о книге, брошенной в изголовье кровати, забыл напрочь.

Шан Сижуй же тем временем смыл грим, убрал украшения для головы и попрощался с сослуживцами. Все это он проделал с каменным лицом. Ученики семьи Хоу тем более не осмелились пошутить или бросить что-то колкое, чтобы не задеть Шан Сижуя – боялись, как бы дело не дошло до всамделишной драки. Чэн Фэнтай уехал на машине, и Шан Сижуй, не проронив ни слова, резко повернулся и зашагал домой по обледенелой мостовой. От театра до Посольского квартала было четыре или пять ли пути – вот какого размаха достигла обида Шан Сижуя. Сяо Лай ничего говорить не стала, только взяла большой тюк с вещами и зашагала вслед за ним. Ахнув, Ню Байвэнь бросился вдогонку за Шан Сижуем, чтобы сказать ему несколько слов в утешение. Так они все шагали, пока Шан Сижуй вдруг не повернулся и не спросил его:

– Разве не все в театральном мире знают, что я не исполняю «Легенду о Белой Змее»?

Ню Байвэнь растерялся от его вопроса. Впервые Шан Сижуй прославился в амплуа дань, когда в Пинъяне вместе с Цзян Мэнпин исполнил «Легенду о Белой Змее». Однако после того громкого дела Шан Сижуй зарекся исполнять эту пьесу и до сегодняшнего дня оставался верен своей клятве. Об этом знали даже поклонники оперы и в шутку говорили о нем, что «дух театра духов не играет».

Шан Сижуй в оцепенении глядел себе под ноги, в лицо ему бил ледяной ветер, и, шмыгнув, он, как будто обиженно, проговорил:

– Все ведь знают, что я не играю «Белую Змею», и о том, что только что я исполнял «Бичевание принцессы», также всем известно. Старик Цзян выбрал «Собрание стихов», и мне осталась лишь «Битва за Цзиньшань». При этом японцы запретили исполнять пьесы о сопротивлении цзиньцам и разгроме государства Ляо. Ты скажи мне вот что, старик Цзян об этом знал?

Кто сказал, что Шан Сижуй глуп? Он просто презирал низменные уловки, сызмальства он приучился угадывать настроение других по мельчайшему движению бровей, а уж хитрости, распространенные в «грушевом саду», знал назубок. Опустив голову, Ню Байвэнь хранил молчание. Вот же совпадение: японцы выбрали именно сегодняшний вечер, чтобы послушать оперу, а еще большее совпадение, что в репертуаре, состоящем из четырех пьес, именно Шан Сижуй выбрал ту, в которой воспевалось сопротивление цзиньцам, точно ему выкопали яму, причем лопатой, принадлежащей ученикам семьи Хоу! Ню Байвэнь был человеком осмотрительным, он хоть давно уже имел подозрения, но вслух ничего не сказал. Теперь же, услышав их из уст Шан Сижуя, только вздохнул:

– И все равно доказательств никаких нет, придется эту обиду проглотить. Хорошо еще, до беды не дошло.

Поникнув, Шан Сижуй вздохнул вслед за ним:

– А ты видел лицо второго господина? Боюсь, это он проглотил обиду вместо меня, вот и отвел беду.

Обычно Шан Сижуй представал эдаким бесхитростным и наглым мальчишкой, редко когда его можно было увидеть тронутым за душу – вот как сейчас. Казалось, еще немного, и он заведет серьезную беседу по душам. Но в следующий миг Шан Сижуй остановил две рикши, притопнул и сказал Ню Байвэню:

– Пусть господин Ню скорее возвращается домой, у меня пальцы ног сейчас отвалятся! – Договорив, он как ни в чем не бывало сел на рикшу вместе с Сяо Лай и поехал, бросив Ню Байвэня в смятенных чувствах и с невысказанным на сердце.

Все последующие дни Чэн Фэнтаю казалось, что за ним следят японцы, дошло до того, что и в скользких типах, круживших вокруг дома Шана, он начал подозревать вовсе не журналистов. Увидев, что Чэн Фэнтай вернулся домой, вторая госпожа послала людей в особняк, чтобы те забрали Фэнъи, ну а Чэн Фэнтай и возражать не стал, сейчас он не в силах был растить ребенка. Что же до Шан Сижуя – тому вообще не нравились младенцы, плач Фэнъи его раздражал. Да и вообще, пусть для начала о себе позаботится, уже будет славно. Ко всеобщему удивлению, Шан Сижуй наотрез отказался отдавать Фэнъи, запер ворота, никого не впустив, и принялся безобразничать: мол, это он потратился на ребенка, если хотят его забрать, пусть возвращают деньги. А иначе он вырастит девочку актрисой труппы «Шуйюнь», и тогда придется ей менять имя, Фэнъи слишком уж высокопарно звучит и успеха ей не принесет. Он даст новое – Шан Сяофэн[60], с таким псевдонимом она непременно прославится.

Вернувшийся с донесением слуга точь-в-точь передал все, что говорил Шан Сижуй, и вторая госпожа в гневе закатила глаза. Сейчас она ощущала себя матерью, запуганной собственным сыном. Причина ее возмущения – проигрыш. Второй раз Чэн Фэнтая она не выгонит, в конце концов, в ее картине мира семья без мужчины существовать не может. Вторая госпожа испытующе взглянула на Чэн Фэнтая, а тот понял: вся та околесица, что нес Шан Сижуй, на самом деле попытка подольститься к нему, предложение о мире. Взмахом руки Чэн Фэнтай отослал слугу. Раз уж Шан Сижуй так жаждет воспитывать ребенка, пусть развлекается. Чэн Фэнтай же пока оставит его в покое, даст проветриться – нельзя ведь утверждать, что, не сыграй Шан Сижуй Лян Хунъюй, Саката не нашел бы к чему придраться. Чэн Фэнтай негодовал оттого, что Шан Сижуй допускал неисчислимое множество проколов, куда ни ткни, а попадешь не только в него, но и в Чэн Фэнтая. Что до его «внебрачной дочери», то Чэн Фэнтай не собирался ничего устраивать, а второй госпоже неудобно было что-либо говорить, про себя же она подумала, что этот актер и в интригах не знает себе равных!

Несколько дней Чэн Фэнтай сидел дома так тихо, точно и впрямь позабыл о Шан Сижуе с ребенком. А еще через пару дней Чэн Мэйсинь пришла наконец с советом от командующего Цао, советом очень простым: «Учитывай и время, и обстановку». Значило это следующее: когда обстоятельства сильнее человека, нет ничего зазорного в том, чтобы пойти на компромисс. Словом, действуй на свое усмотрение, то есть ничего толкового командующий Цао так и не сказал. Видя страдания младшего брата, Чэн Мэйсинь впервые в жизни испытала к нему некое подобие жалости. Она взяла его за руку и ласково сказала:

– Фэнтай, не тревожься о том, что здесь творится, командующий меня не бросит, а вот ты, оставшись, чем сможешь помочь? Забирай семью, и уезжайте в Англию.

Чэн Фэнтай горько усмехнулся:

– Не будь от меня здесь никакого толка, зять давно прогнал бы меня взашей. Ты, сестра, и не знаешь о наших с зятем делах.

Но как Чэн Мэйсинь могла не знать о драгоценном оружии и боеприпасах, оказавшихся в его руках? Впрочем, не только Чэн Мэйсинь все известно – Саката условился с Чэн Фэнтаем поужинать в японском ресторане, а потом они отправились смотреть японскую пьесу. Домой Чэн Фэнтай вернулся в ужасном настроении, в ярости разбил даже чайную чашку, что случалось с ним крайне редко, а потом всю ночь не спал. В доме воцарилась мертвая тишина, все молчали, как цикады зимой. Наутро Чэн Фэнтай вызвал Фань Ляня посоветоваться. Хоть японская оккупация распространялась и на экономику, доставка оружия врагу по-прежнему являлась величайшим предательством, способным поднять немало шума. Услышав подробности дела, Фань Лянь лишь показал Чэн Фэнтаю большой палец:

– Однако мой зять раньше твоего ступил на эту дорожку! Вот что значит чувствовать дух времени! Если уж и браться за дело, то с таким размахом, чтобы навек покрыть себя несмываемым позором!

Пальцем он едва не угодил Чэн Фэнтаю в лицо, и тот ударил его по руке:

– Иди ты! – А затем притянул к себе и принялся нашептывать на ухо, как следует поступить: «шу-шу-шу», – лицо Фань Ляня с каждым его словом становилось все серьезнее:

– Зять, ты ведь понимаешь? Это деньги-то какие! И если японцы тебя раскроют, проблем не оберешься!

Закрыв глаза, Чэн Фэнтай откинулся на спинку кресла.

– Деньги, потраченные на чистую совесть, окупятся с лихвой! Нельзя становиться предателем, ведь так? Только мы должны сделать все естественно. Покуда за спиной у меня командующий Цао, Саката, даже если и заподозрит что-то, действовать не решится. Только вот твоей старшей сестре придется помучиться.

Убрав с лица обычную блаженную улыбочку, Фань Лянь еще раз вместе с Чэн Фэнтаем прошелся по плану действий от начала до конца, после чего в спешке ушел. Чэн Фэнтай же, придумав грандиозный план обмана, теперь испытывал волнение, смешанное с воодушевлением. Бросившись на кровать, он так и лежал там в оцепенении, как вдруг заметил в изголовье торчащий уголок книги. Взяв книгу в руки, он полистал ее. По громкому названию могло показаться, будто она повествует обо всем «грушевом саде», однако главным ее героем оказался Шан Сижуй. Чэн Фэнтай мгновенно припал к этому шедевру, позабыв на время все важные дела и с головой окунувшись в чтение: лицо его то пылало гневом, то расцветало в улыбке. Книга была написана в стиле старинных романов, наполовину литературным языком, и в ней нарочито серьезно излагались любовные похождения Шан Сижуя – подобно великолепной яшме, застилающей взор, он повсюду успевал! От богатого помещика в Пинъяне до главнокомандующего Чжана; от старшего брата Шан Луншэна до командующего Цао с сыном – с кем только Шан Сижуй не водил дружбу. Чэн Фэнтай не дочитал еще до собственного появления, а уже не мог усидеть на месте: вскочив с кровати, он ринулся в дом Шана требовать объяснений!

Никто в доме Шан Сижуя не был готов к внезапному возвращению Чэн Фэнтая: Сяо Лай помогала мамушке Чжао лепить пельмени, руки у них были по локоть в муке. Шан Сижуй же в домашнем халате нараспашку лежал на кушетке и дремал, а на груди у него сладко спала Фэнъи. Когда Чэн Фэнтай жил с ними, то каждый вечер до и после ужина играл с Фэнъи, точно по будильнику. Когда приходило время для забав, Фэнъи начинала скучать по папе, а затем и вовсе плакать, если с ней не играли. В доме, полном женщин разных возрастов, один лишь Шан Сижуй мог кое-как выдать себя за Чэн Фэнтая, только Фэнъи пискнет, как он самоотверженно мчится ей на помощь: погладить по головке, потрепать за щечки, растереть личико. И все же развлекать ребенка – работа не из легких, обычно все заканчивалось тем, что Шан Сижуй первым валился с ног от усталости, а поскольку он боялся придавить Фэнъи, то позволял одной руке свисать, совсем как на картине «Смерть Марата». Когда Чэн Фэнтай подошел ближе, он даже не шелохнулся.

Чэн Фэнтай бесшумно подхватил Фэнъи на ручки, однако маленькая соплячка оказалась из тех, кто, прельщенный новизной, забывает о старой дружбе. Всего несколько дней не видела родного батюшку и уже успела позабыть его! Обеими ручонками она ухватилась за грудь Шан Сижуя, не желая с ним расставаться, и зашевелила губками, ужасно недовольная. Чэн Фэнтай вручил украденного ребенка кормилице, а сам похлопал Шан Сижуя по лицу книгой. Открыв глаза и увидев перед собой Чэн Фэнтая, тот подпрыгнул и собрался уже броситься в драку:

– Ну ты и ублюдок! Посмел еще заявиться!

С каменным выражением лица Чэн Фэнтай перехватил его руку и без всяких шуток процедил:

– Подожди! Сейчас я буду тебя допрашивать! – Подтащив стул ближе, он уселся перед кроватью и, источая леденящий холод, швырнул Шан Сижую «Весеннее зерцало грушевого сада». – Почитай-ка!

Шан Сижуй стремительно поднял книгу, от его резкого движения в воздухе зашелестело, точно взметнулась зола в очаге.

– Это что еще за ерунда! Сплошные иероглифы, аж в глазах рябит! Не буду я это читать! – и отбросил книгу в угол, где она и осталась лежать, растрепавшись от броска.

Чэн Фэнтай недобро усмехнулся:

– Я и не разглядел всех талантов Шан-лаобаня, вы и в лекарствах, оказывается, знаток!

– Каких еще лекарствах? – оторопел Шан Сижуй.

Чэн Фэнтай с удовольствием пояснил:

– А ты и позабыл уже, какое лекарство послал главнокомандующему Чжану? Чуть до смерти человека не довел своей красотой!

Шан Сижуй так и застыл с вытаращенными глазами.

Еще до знакомства с Шан Сижуем за игрой в мацзян Чэн Фэнтай успел наслушаться о нем всяческих небылиц. Упоминался среди них и слух, якобы Шан Сижуй, забавы ради, послал главнокомандующему Чжану любовное зелье, от которого у того помутился рассудок. Командующий Цао воспользовался помешательством врага и разрушил стены города.

Шан Сижуй завизжал:

– Что за хрень ты повторяешь! У главнокомандующего Чжана в тот день случился приступ эпилепсии, я на лошади проскакал сорок ли, чтобы раздобыть для него лекарство – настоящее западное лекарство, один флакон стоил слиток золота! Он как его выпил, так и упал в обморок, даже от грохота пушек не очнулся, а командующий Цао вошел в город! А теперь снова я кругом виноват? – Лицо его сделалось суровым, босыми ногами он коснулся пола, сделал несколько шагов и поднял «Весеннее зерцало грушевого сада». Опустившись на корточки, принялся лихорадочно листать книгу:

– И о чем еще говорится в этой бесстыжей книжонке? Быть может, насочиняли что-то обо мне?

Изумленный услышанным, Чэн Фэнтай ляпнул не подумав:

– А разве нет?

В голову ему мигом прилетела книга, а за ней обрушился на него беспощадный град ударов.

– У того, кто это накарябал, собачий зад вместо лица, только и знают, что дерьмом плеваться во все стороны, и ты посмел в это поверить? Да лучше на месте тебя прибить! К чему тебе жизнь без мозгов?

Первое впечатление о ком-либо бывает трудно изменить, затем Чэн Фэнтаю попалась в руки эта книга, и он невольно принял все написанное в ней за чистую монету. Откуда ему знать, что за случившимся тогда в городе скрывалась совершенно другая история! И все же вокруг Шан Сижуя вились всевозможные слухи да сплетни, на улицах жизнь его обсуждают с такой горячностью и столь убедительно, будто сами были свидетелями происходящего. Если даже Чэн Фэнтая смогли обдурить этими домыслами, кто способен сохранить трезвость рассудка, не принимая все услышанное на веру?

Нрав у Шан Сижуя был что у дитя малого, причем совершенно бесхитростного. Он не терпел несправедливых обвинений и, преисполненный ненависти, как следует отходил Чэн Фэнтая, после чего затряс книгой в воздухе, точно знаменем:

– Читай-читай! А молодой господин послушает, какие еще небылицы они напридумывали!

Чэн Фэнтай и сам понимал, что неправ, он не просто позволил ложным слухам себя одурачить, но и явился к владыке театрального мира и принялся сводить с ним счеты. Взывать к справедливости у Чэн Фэнтая не хватило духу, так что, излив с тяжелым вздохом все, что накипело, он начал зачитывать Шан Сижую сплетни о его же жизни. Разумеется, не все в книге выдумка, лишь малая часть. Намного больше в ней путаницы и преувеличений, причем описанных столь живо, точно автор наблюдал все происходящее своими глазами. Но больше всего читателя поражали многочисленные «сударь Шан призадумался», «сударь Шан поразмыслил», «убедившись, что вокруг ни души, сударь Шан пустил в ход все известные ему приемы любовного искусства». Вопрос, имелась ли совесть у автора, проникшего в тайные мысли оставшегося в одиночестве сударя Шана, оставался открытым. От подобного бесстыдства у Шан Сижуя аж живот прихватило, он лежал подле Чэн Фэнтая и беспомощно хватал ртом воздух, словно пойманная рыба, что бьет плавниками на берегу:

– Ох… Довели меня! Довели все-таки!

Шан Сижуй представал в книге хитроумным интриганом, эдаким злобным духом, баламутящим море людских страстей. Сам он, разумеется, в корне был с этим не согласен! А вот Чэн Фэнтай, напротив, нашел занятным этого не похожего на сударя Шана книжного героя, что плохого в том, чтобы посмеяться над его похождениями! Впрочем, смеялся он недолго – ровно до тех пор, пока сам не объявился на страницах романа: последняя сволочь, обманом выманивший у жены приданое, продавший старшую сестру милитаристам и прославившийся своими любовными похождениями на десять ли вокруг. С Шан Сижуем они и вовсе образовали парочку похлеще Сымэнь Цина и Пань Цзиньлянь[61]: два сапога пара, они оказались достойными противниками друг другу, что наперегонки бегали за юбками днями и ночами напролет. Как-то раз сударь Шан играл урожденную Цзоу[62], так они с Чэн Фэнтаем разнесли всю гримерку перед выступлением, а на сцену Шан Сижуй и вовсе вышел без нижнего белья, успел только в спешке надеть театральный костюм. Вот она, парочка безумцев, напрочь лишившихся человеческого облика!

Дальше Чэн Фэнтай читать не стал, а, оттолкнув Шан Сижуя, отправился звонить кому-то по телефону. Голос его не предвещал ничего хорошего:

– …верно. Проверь-ка, чьих это рук дело. Нет, трогать пока не нужно, просто понаблюдай… Нет уж, так легко он не отделается! На своих двоих ему от нас не уйти!

Прежде, когда поклонники Шан Сижуя бросались в словесные баталии отстаивать его честь, он никогда не вставал у них на пути. Однако только речь заходила о реальном вреде недругу, как Шан Сижуй мигом пресекал подобное на корню, полагая, что в перебранке нельзя доходить до членовредительства. И все же этот случай стал исключением: за ложь, сорвавшуюся с языка так легко, переломанные ноги – справедливое возмездие! Вот почему он свирепо воззрился на книгу и останавливать Чэн Фэнтая не стал.

Всласть наругавшись, они лежали бок о бок на кровати. Чэн Фэнтай подложил руку под голову и, тяжело вздохнув, проговорил:

– Прежде мне казалось, что деньги вам даются проще простого: обучись театральному искусству, пострадай пару лет и всю жизнь живи себе спокойно. И серебра заработаешь, и прославишься на всю Поднебесную. Сегодня же я понял, что зрители, покупая театральный билет за шесть юаней, три юаня платят тебе за искусство, а на оставшиеся три делают из тебя мишень для своих шуточек и грязи!

Шан Сижуй глядел в потолок.

– Всегда найдется тот, кто проедет на твоем горбу. Раньше наговаривали на Цзюлана, и в выражениях похлеще. Князь Ци хоть и бросал клеветников в тюрьму, рты им это не заткнуло, а народ продолжал верить наговорам! – Шан Сижуй смежил веки и пробормотал себе под нос: – Люди считают, что актеры – представители низкой профессии, так, может, в этом низость нашего ремесла и заключается? Вот будь на нашем месте какой-нибудь извозчик или торговец из простого народа, если он услышит про себя подобные бредни, даже разбираться не станет, вцепится в обидчика да поколотит от души. Мы же, как назло, выступаем на сцене, нас все знают в лицо – зато мы никого не знаем. А возьмешься спорить, ничем это не поможет, даже если ты прав, все равно люди сойдутся на том, что ты притесняешь других, злоупотребляя своим положением. Ни доброго имени, ни достоинства – ничего мы сохранить не в силах!

От этих слов у Чэн Фэнтая сердце рвалось на части.