Начальник комиссариата полиции Бэйпина господин Чжоу как-то сказал, что, когда они сталкиваются с особенно заковыристым делом, поистине неразрешимым, а простой народ готов уже взорваться, чуть ли не на улицы высыпать, самый лучший способ – попросить Шан Сижуя о помощи. Пусть выкинет что-нибудь эдакое на сцене: выдаст какую-нибудь шуточку на злободневную тему, а может, сплетню о личной жизни подбросит, тогда наутро весь Бэйпин будет обсуждать одного лишь Шан Сижуя, а о скользком деле никто уже и не вспомнит. Разумеется, это была всего лишь шутка, но она ясно демонстрировала величие Шан Сижуя. Пир Чэн Фэнтая также удостоился оживленных пересудов за последние несколько дней, страстные театралы на пару с желтыми газетенками раскопали о его прошлом все, что могли, и явили это миру. Дотянулись их руки и до семьи Фань с командующим Цао. Придавленным войной людям жилось тяжело, как никогда прежде они нуждались в развлечениях, а в Бэйпине местом, даровавшим жителям города радость, испокон веков была пекинская опера. Даже сам Шан Сижуй не ожидал, что на сей раз слухи обретут такой масштаб и разойдутся по всему городу. Что говорить о репортерах, крутившихся вокруг его дома, даже Чача-эр подверглась допросам одноклассниц в школе. Чэн Фэнтай не раз требовал от Шан Сижуя, чтобы тот пресек слухи, а тот не торопился что-либо предпринимать, лишь ответил:

– Скоро день рождения почившего Лао Хоу, появятся новые темы для пересудов, они и прекратят перемывать косточки.

В день рождения почившего Хоу Юйкуя, только Чэн Фэнтай с Шан Сижуем отобедали, как прибежал слуга из семьи Чэн и сообщил, что старшая барышня немедленно просит его вернуться домой: к ним пришли японцы. Чэн Фэнтай ни за что не поверил бы, что японцы, надеясь на отступничество командующего Цао перед боем, стали бы врываться в дом к его семье, чтобы всех перебить и спалить дотла, и все же на душе у него сделалось неспокойно. Торопливо обернув вокруг шеи шарф и натянув шляпу, он наказал Шан Сижую:

– Хорошенько играй вечером, я только взгляну, что там творится, и, если успею, обязательно приду посмотреть.

Шан Сижуй прекрасно понимал, в какие моменты лучше не спорить, вот и не осмелился его останавливать, лишь сказал:

– Приходи пораньше! Ты ведь еще не слышал, как я бью в барабаны! Такое нечасто бывает!

Кивнув, Чэн Фэнтай ушел.

Семью Чэн в самом деле навестил японец – капитан второго ранга, представившийся Сакатой. Белоликий и низкорослый, он сидел в компании Чэн Мэйсинь и второй госпожи, попивая чай. На протяжении многих лет японцы то и дело атаковали крепость семьи Фань, наконец, будучи не в силах противиться их вторжению, вся семья перебралась в Бэйпин. Вторая госпожа, у которой накопилось немало претензий к японцам, все же вышла встретить гостей, и все ради того, чтобы самой за ними присмотреть. Она никак не могла позволить этим алчным волкам с дурной славой, тянущейся за ними, творить безрассудства в ее доме. За столом она почти не говорила, отдав общение с гостем на откуп Чэн Мэйсинь. Чэн Мэйсинь же, напротив, рассыпалась перед Сакатой в любезностях, говорила не замолкая: как ей хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на храм Кинкаку-дзи[48], что, когда они жили в Пинъяне, у третьей барышни была японская гувернантка, необычайно одаренная, она и рисовала, и музицировала, и готовить умела, а еще сшила для матери с дочерью кимоно и причесала им волосы на японский манер. Когда же гувернантка вернулась на родину, то прислала из Японии несколько отрезов нисидзин-ори[49]. Мать с дочерью, не разобравшись, что за богатство им досталось, пустили всю ткань на туфельки, которые раздали родным и друзьям. Чэн Мэйсинь как могла намекала на прояпонские настроения семьи Цао. Саката только улыбался в ответ.

И тут посреди разговора, смеясь, с видом бравым и уверенным в комнату вошел Чэн Фэнтай. Трость свою он вручил слуге, пальто сбросил, как будто только вернулся с прогулки домой, и сказал:

– Ну что за неучтивость к дорогому гостю! Долго же вам пришлось меня ждать!

Завидев мужа, вторая госпожа тотчас испытала огромное облегчение, у нее камень с души упал. Чэн Фэнтай взглянул на нее с улыбкой, но она осталась безучастна, опустила взгляд, не ответив на приветствие, и позвала служанку, чтобы та дала ей прикурить.

Чэн Мэйсинь представила их друг другу, и Чэн Фэнтай с Сакатой принялись беседовать. Ничего путного, впрочем, из этой беседы не вышло: быть может, оттого, что Саката плохо владел китайским, рот он открывал редко, а если и заговаривал, то много не говорил. На протяжении всей беседы он глаз не сводил с Чэн Фэнтая, не потрудившись, впрочем, объяснить цель своего прихода. Так и сидел с каменным выражением лица, точно поджидая, когда Чэн Фэнтай наконец выставит себя дураком. У Чэн Фэнтая заканчивалось уже терпение, он взглянул на Чэн Мэйсинь – та дала ему глазами знак, чтобы он успокоился, хотя и сама не понимала, с какой целью заявился этот японец.

Наконец Чэн Фэнтай предложил Сакате прогуляться по саду. Зимой ничего в саду не цветет, снег тоже не выпал – на что там любоваться? В тягостном молчании они сделали круг, Чэн Фэнтай указал на иероглиф шоу, пожелание долголетия, высеченный на декоративной каменной горке.

– Этот иероглиф император Цяньлун[50] посвятил своему дядюшке. – Затем указал на колодец, продолжая знакомить Сакату с садом: – А в этом колодце княгиня Ци покончила с собой.

Саката кивнул, нисколько не тронутый трагической историей, а Чэн Фэнтай продолжил говорить не замолкая. Обычно Чэн Фэнтай каждому, кто приходил к ним в дом, устраивал экскурсию по этому саду – и хозяин доволен, и гость узнает что-то новенькое, а там уже и состояние, отданное за усадьбу, не кажется потраченным впустую. Однако сегодня к нему наведался гость, который в подобных тонкостях не разбирался, и Чэн Фэнтай, в душе закатив глаза, с трудом натянул маску доброжелательности.

Осмотрев сад, они дошли до маленького павильона у воды, на полках которого красовались всевозможные старинные вещицы, и тут Саката остановился. Чэн Мэйсинь махнула служанке, чтобы та подала чай с закусками да растопила жаровню, уселась в павильоне и спросила с улыбкой:

– Господину Сакате нравится китайский антиквариат?

Саката едва ей улыбнулся и повернул голову к расписной вазе, стоявшей на полке. На фоне пустынного, мрачного пейзажа эта цветочная ваза больше прочих бросалась в глаза. Чэн Фэнтай снял ее с полки и сказал:

– Это ваза времен императора Канси[51], на ней стоит марка, что изготовлена она по высочайшему повелению, а такой необычный цвет получился из-за добавления при обжиге драгоценной каменной крошки. До наших дней таких почти не сохранилось!

Саката взял вазу и принялся рассматривать ее в солнечных лучах – в глазурной росписи мерцали крошечные звездочки. Увидев, что Саката не в силах выпустить вазу из рук, Чэн Мэйсинь принялась отчаянно подавать брату знаки глазами. Чэн Фэнтай прекрасно понял ее намеки, но упорно притворялся, будто ничего не замечает. Всякий китаец, в груди у которого еще теплилось чувство собственного достоинства, сейчас испытывал к японцам лишь отвращение. Под гнетом обстоятельств Чэн Фэнтай вынужден был принимать их у себя дома, заискивающе им улыбаться, что уже свидетельствовало о понимании им расстановки сил. Но вот кидаться в собаку пирожками с мясом – тут уж нет, увольте.

И в этот миг Саката вдруг вперил неподвижный взгляд в Чэн Фэнтая и сказал:

– Покорному слуге очень уж приглянулась эта ваза, вдруг господин Чэн согласится оторвать ее от сердца? Цена остается за вами, вы уж не стесняйтесь назвать. А как только мы уладим это пустяковое дельце, тут же поговорим с вами и о большом деле.

Чэн Мэйсинь так и замерла с чашкой чая у губ, вторая госпожа тоже настороженно смотрела на Чэн Фэнтая, боясь, как бы он не сотворил какую-нибудь глупость. Обе они, впрочем, его недооценили, Чэн Фэнтай, ни на миг не замешкавшись, ответил Сакате с непринужденной улыбкой:

– Ох! Какая-то там ваза, разве можно называть это делом! Если вам она приглянулась, одна ваша фраза все решает! И все же не стану утаивать от господина Сакаты, это приданое моей жены, вазу она привезла из родительского дома. А у нас, китайцев, как принято: приданое жены по-прежнему считается ее личным имуществом, и прежде мне требуется спросить согласия у супруги.

Услышав это, вторая госпожа, вся подобравшись, села прямо. Чэн Фэнтай подошел к ней, склонился и со смехом проговорил:

– Господин Саката приехал издалека, сложно отыскать что-то, что пришлось бы ему по нраву. Как ты смотришь на то, чтобы преподнести эту вазу ему в подарок? В знак нашей дружбы.

Из всех присутствующих вторая госпожа была самой ярой противницей японцев, однако она не посмела навлечь беду на Чэн Фэнтая и, уязвленная, отвернулась, глядя в сторону. Чэн Фэнтай тут же приказал слугам найти ящик для вазы, те принесли на выбор шесть или семь обитых парчой ящиков, предоставив ему снять мерки самостоятельно: в один ящик ваза не влезала, в другом болталась, из третьего ее перекладывали в четвертый, и вот ваза выскользнула из рук Чэн Фэнтая. Никто не видел, как именно она разбилась, лишь раздался глухой стук – и вот ваза уже лежит на полу, разлетевшись на мелкие осколки. Чэн Фэнтай огорченно вскрикнул, вторая госпожа вскочила, сердце ее сжалось: ваза эта была высочайшим даром, символом почета всего их рода, ее собирались разместить в храме предков, и если бы не обстоятельства, вторая госпожа никогда бы не забрала вазу из родительского дома. Чэн Мэйсинь вспылила больше всех, стукнула чайной чашкой об стол и воскликнула в гневе:

– Да за такое тебя убить мало! Такое сокровище! Что ты за растяпа! Скорее зовите знающего человека, вдруг можно еще что-то восстановить?

Чэн Фэнтай тоже сокрушался:

– Вот же безмозглые! Забыл сказать им прежде измерить вазу, а они и приволокли первое, что попалось под руку! Вот я в спешке и не удержал вазу! Совсем не умею вести дела!

Голос Чэн Мэйсинь взвился еще выше:

– Прекрати искать себе оправдания! Нельзя разве было положить вазу на стол, когда упаковываешь? Нет же, обязательно надо держать на весу, да еще и такими кривыми руками!

Слово за слово, и брат с сестрой заспорили совсем как в детстве: старшая сестра ругает младшего брата, а тот огрызается в ответ, от злости оба то краснели, то бледнели. Под градом упреков Чэн Фэнтай совсем поник, капитулировал и обратился к Сакате:

– Ох! Только навредил из лучших побуждений! Совестно-то как! Вы оглядитесь по сторонам, быть может, что-то еще придется вам по вкусу? А если нет, могу проводить вас в кабинет, прогуляемся да развеемся!

Саката ничего не ответил, лишь смиренно присел на корточки и начал складывать в ящик мелкие осколки, оставшиеся от вазы. Чэн Фэнтай прикрикнул на слуг:

– А вы чего встали? Гость у вас на глазах сам убирает!

Слуги наперегонки бросились собирать кусочки, однако их остановил Саката. Опустив взгляд, Чэн Фэнтай наблюдал за тем, как тот подбирает разбросанные повсюду осколки, и на краткий миг на лице его проступило едва уловимое ледяное выражение, и вот, заметив это выражение, Чэн Мэйсинь кое-что вдруг поняла. Да он же воспользовался ею! А ведь она только что всерьез бранилась с Чэн Фэнтаем!

Саката не стал ждать помощи от Чэн Фэнтая, а подобрал все сам. На сей раз выбирать ящик было ни к чему, растерзанной вазе любой гроб был по размеру. Саката сунул ящик с осколками под мышку, взглянул на часы на запястье и кивнул Чэн Фэнтаю:

– Времени мало, я приглашаю господина Чэна послушать оперу! – И первым направился к выходу.

Членам семьи Чэн ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

При слове «опера» сердце Чэн Фэнтая дрогнуло, в груди разлилось предчувствие чего-то недоброго. Уже подойдя к дверям, он увидел вдруг, как в ворота заходит толпа японских солдат с винтовками на плечах. Ящик с вазой Саката передал помощнику, а сам жестом пригласил Чэн Фэнтая проследовать за ним. Чэн Фэнтай скользнул взглядом по его лицу: Саката почтительно склонился перед ним, во всем его облике было не сыскать и тени подвоха.

– Я пойду прогуляюсь с господином Сакатой ненадолго и сразу же вернусь, – сказал Чэн Фэнтай.

Этими словами он как бы давал понять: пока командующий Цао не определился с выбором стороны, японцы не посмеют тронуть семью Чэн. Чэн Мэйсинь думала так же, а потому не стала его останавливать. А вот вторая госпожа не на шутку испугалась и крикнула ему в спину:

– Возвращайся домой к ужину!

Чэн Фэнтай кивнул ей в ответ.

Сегодня Шан Сижуй перевоплотился в Лян Хунъюй[52], он давно уже нанес грим и переоделся в театральный костюм, и теперь проигрывал образ в голове. Ученики семьи Хоу с Шан Сижуем не ладили, однако вели себя нарочито вежливо и вовсю лицемерили. Прежде, когда Шан Сижуй пытался изменить закостенелый мир пекинской оперы, репортеры клепали статьи, будто он стремится затмить собою всех прочих актеров. Ученики семьи Хоу тогда за него не вступились. Теперь же, когда Шан Сижуй понадобился им, чтобы сохранить лицо, они заговорили совершенно по-другому. Если бы не великий день, посвященный памяти Хоу Юйкуя, Шан Сижуй и пальцем не пошевелил бы, чтобы с ними увидеться. Сяо Лай тоже прекрасно понимала, что сейчас они словно пробрались в стан к врагу, а потому приглядывала за Шан Сижуем, стоя рядом и не решаясь выпустить заварочный чайник из рук даже на минутку. Шан Сижуй постукивал шпильками по краю гримерного столика, подражая барабанному бою. Сяо Лай поняла, что время пришло, и подала ему чай. Шан Сижуй осушил весь чайник и походя стукнул шпилькой и по нему, исинская глина высшего качества отозвалась тонким звоном, точно яшмовое блюдо. В театре европейского образца и так всегда тише, чем в традиционном китайском, а сегодня и вовсе стояла мертвая тишина, этот звон достиг ушей учеников Хоу Юйкуя, они разом вздрогнули в испуге и обернулись к Шан Сижую, по лицам их разлилась слабость.

Хотя казалось, что свои дела семья Хоу в состоянии устроить лично, все же обстоятельства складывались особые, так что Ню Байвэнь по-прежнему выполнял обязанности распорядителя. Он в спешке примчался из зала, лицо его казалось серым.

– Что здесь творится! У стен внизу выстроились в ряд японские солдаты! Что все это значит?!

Чего уж удивляться, что в театре стояла тишина! Зрители, увидев японцев, и договорить начатое не смели! Все за кулисами переменились в лице, один за другим актеры приоткрывали занавес и выглядывали в зал, вид у них был такой, точно они на призраков любуются. Никто так и выдвинул предположений, почему японцы сегодня здесь, но все втайне опасались, что те пришли с дурными намерениями. Впрочем, старший ученик семьи Хоу все же заговорил:

– Если бы они пришли создавать неприятности, давно уже заявились бы за кулисы. Представление же вот-вот начнется, а они ничего не предпринимают, верно же?

Ню Байвэнь сконфуженно усмехнулся:

– Быть может, мне пойти порасспрашивать? Если они пришли ради имени господина Хоу, пусть так! Только бы не устроили какую сцену посреди спектакля!

Второй ученик, глядя в спину Шан Сижую, сказал:

– Навряд ли они пришли ради учителя! Вообще-то японцы пекинскую оперу не понимают, но, говорят, очень любят слушать барабанный бой, на Новый год и другие праздники они всегда бьют в барабаны, когда молятся. Наверняка сегодня они пришли на «Битву за Цзиньшань» Шан-лаобаня.

В словах его прозвучал явный намек: это Шан Сижуй привел волков в дом. Прочие актеры тоже взглянули на него. К этому моменту в Шан Сижуя вошел уже дух Лян Хунъюй, так что к этим бредням он даже не прислушивался. В зеркале гримерного столика отразилось его лицо: брови взметнулись высоко-высоко, глаза полуприкрыты. Видя его в столь мрачном и своевольном настроении, люди невольно говорили тише, боясь потревожить дух героини, сошедшей к ним через века.

Ню Байвэнь шепнул ему на ухо:

– Шан-лаобань, сами посудите, чего ради пришли эти японцы, страшно все это. Что, если… мы поменяем вас на Чу-лаобаня?

Шан Сижуй – человек знаменитый, герой многих пересудов: стоит ему поднять руку да притопнуть на сцене – и даже в штиль поднимутся волны три чи[53] высотой. Случись какая беда, Ню Байвэнь окажется первым, кто ответит перед Нин Цзюланом. Но вот если сменить его на Чу Цюнхуа, семью Хоу это не оскорбит, и врагов у Чу-лаобаня поменьше, подобная уступка позволит избежать в будущем многих неприятностей. Шан Сижуй ничего не ответил, только покачал головой с отрешенным видом. Ню Байвэнь попытался зайти с другой стороны:

– А если мы поменяем пьесу? Тоже на военную тему, к примеру, «Застава Фаньцзянгуань»?[54] Говорят же, якобы японцы пришли полюбоваться именно твоей «Битвой за Цзиньшань», если об этом станет известно, какой поднимется шум!

Шан Сижуй по-прежнему качал головой. Ню Байвэнь давно знал: стоило Шан Сижую нанести грим, и от выбранной роли он не отступится, пусть даже батюшка его находится при смерти. Спросил он скорее для порядка. Представление уже начиналось, Ню Байвэнь беспомощно вздохнул и убежал, надеясь что-то разведать. Впрочем, вскоре он вернулся, бледнее пуще прежнего.

– Шан-лаобань! Неужто у меня в глазах рябит?! Ты хоть знаешь, кто сидит подле японцев? Откуда там взялся второй господин Чэн? Ох! Солдаты эти такие злющие, я не осмелился даже его приветствовать!

На сей раз ему удалось достучаться до Шан Сижуя, в страшной спешке тот откинул занавес и выглянул в зал, однако лампы в зале уже погасли, что там можно было разглядеть? Он шепнул что-то Сяо Лай, та всучила чайник Ню Байвэню, сняла нарукавники и распустила косу, а затем, притворившись зрительницей, направилась в зал. Сделав там круг, она вернулась и кивнула Шан Сижую.

Шан Сижуй резко задернул занавес.

Сидя в полумраке зрительного зала, Саката с Чэн Фэнтаем смотрели представление. Саката сидел прямо, выпрямившись, Чэн Фэнтай же откинулся на спинку кресла, положив ногу на ногу. Брови его были сведены к переносице, всем своим видом он показывал нетерпение. Только что он в открытую уколол Сакату, мол, судя по количеству солдат, захвативших театр, тот замышляет что-то недоброе. Саката же ответил следующее:

– А я слышал, что некогда и господин Чэн одолжил у командующего Цао солдат, чтобы защитить Шан-лаобаня и припугнуть дурных людей. Вот и подумал, что в китайский театр не запрещено приходить со своим войском.

Сердце у Чэн Фэнтая замерло, так, значит, Саката прекрасно осведомлен об их с Шан Сижуем дружбе. Замысел Сакаты предстал как на ладони: уйти сейчас никак нельзя – раз оседлал тигра, уже не спрыгнуть. Мысли его путались. Представление началось, и Саката заговорил снова. Не отводя взгляда от сцены, он прошептал:

– Генерал-майор Кудзё уже две недели как на передовой. Район боевых действий окружают горы, все дороги перекрыты, одна вершина примыкает к другой так тесно, что ни аэродром не построить, ни дорог не проложить. Снабжение регулярно прерывается, в общем, ситуация складывается не из приятных.

Когда Япония оккупировала северо-восток, Саката тут же занялся изучением китайского, и все ради того, чтобы в один прекрасный день, вот как сегодня, с легкостью отдавать приказания китайцам. Его речь звучала намного формальнее, чем у того же Сюэ Чжичэна, говорил он как по учебнику, но несколько коряво. Голос его, заглушаемый звуками гонгов и барабанов, звучал тихо, приходилось вслушиваться, и все же Чэн Фэнтай разобрал каждое слово. Он бросил на Сакату злорадствующий взгляд, а тот, не отрываясь от сцены, продолжал:

– Вместе со мной уже девять поколений, как семья Саката служит роду Кудзё. Перевозка оружия и боеприпасов не входит в мои обязанности, но я обязан разрешить эту проблему ради спокойствия генерал-майора Кудзё. И вот в Торговой палате Бэйпина мне порекомендовали господина Чэна. Они сказали мне, что господин Чэн выложил серебряными юанями и золотыми слитками дорогу, которая позволит доставить оружие и припасы на пятнадцать дней раньше.

Ярость распирала Чэн Фэнтая изнутри, он готов был взорваться.

– Этот путь кишит бандитами и грабителями, кругом пещеры и дремучие леса. Разбойники заняли удобные позиции, солдат они не боятся. Армия вооружена хорошо и разбойников тоже не боится. Но на то, чтобы отбиться от набегов, мы потратим много времени, а оно нам дороже всего, нельзя транжирить его на зачистку дороги от всякой швали. Надеюсь, господин Чэн мне поможет. – Закончив с анализом обстановки, Саката вдруг вспомнил, что Чэн Фэнтай – коммерсант, и добавил к сказанному: – Если поможете мне, я вас не обижу.

Обдумывая услышанное, Чэн Фэнтай проговорил:

– Господин Саката чересчур любезен. Вот как мы поступим: вы подготовьте груз, а завтра я прикажу своим людям отправиться в путь, да еще снарядим с ними отряд солдат, они быстро доставят груз и мигом вернутся, дело несложное.

Казалось, Саката заранее предвидел ход мыслей Чэн Фэнтая и такое его небрежное отношение к просьбе. Он склонил голову, черные глаза его мрачно блеснули:

– Доставка оружия – дело особой важности, простым наемникам я его не доверю. Надеюсь, что господин Чэн лично все проконтролирует.

Чэн Фэнтай сперва обомлел, а затем рассмеялся:

– Да куда уж мне! Да ведь этот путь не легче того, по которому танский мудрец отправился за буддийскими канонами[55]! Я столько лет по нему уже не ходил, даже физически не выдержу! А мои сотрудники – люди проверенные, господин Саката может быть совершенно спокоен на их счет.

Старший ученик семьи Хоу закончил петь и ушел со сцены, его сменил Шан Сижуй. Саката больше ничего не сказал, как будто молча принял отказ Чэн Фэнтая, и пристально уставился на Шан Сижуя, ступившего на сцену. Шан Сижуй облачился в алые боевые одежды, его прекрасные глаза, ясные, точно пара кусочков хрусталя, сегодня сверкали особенно ярко. Он метнул в зал взгляд, полыхнувший так свирепо, что зрителям стало жутко, точно архат в храме вперил в них гневный взор.

Лян Хунъюй начала декламировать:

– Полководец Чжан говорит верно. С тех пор как войска царства Цзинь вторглись в Срединную равнину[56], военачальники наши сражаются каждый за себя, друг с другом действия не согласовывают, вот мы и терпим поражение за поражением. Чжурчжэни, зная, что при дворе нашем нет никого, кто дал бы им отпор, с огромным войском выступили на юг. Если и сейчас мы не сплотимся и не придумаем, как разбить царство Цзинь, жалеть будет уж поздно, коли губы пропадут, то и зубам не жить! Ах, господа полководцы, сейчас стоим мы на ключевых рубежах, и государство, как и спасение народа, наш высший долг. Если и дальше будем медлить, наблюдая издалека, упустим мы возможность нанести удар, разве тогда не проклянут нас жители Поднебесной? Господа полководцы, подумайте еще раз хорошенько!

Уж неизвестно, осознавал ли Шан Сижуй, декламируя подобные слова перед таким количеством японцев, что делает он что-то не то, или и правда он перевоплотился в Лян Хунъюй, готовую отправиться на поле боя, непоколебимую и не ведающую сомнений. Чэн Фэнтай с Ню Байвэнем – один сидел у сцены, другой за ней – оба ужаснулись. Ню Байвэнь, в конце концов, актеришка, в политических течениях с их подводными камнями плавать не умел, он лишь затрепетал в предчувствии беды, а вот у Чэн Фэнтая аж дыхание перехватило. Он человек несведущий, пришедший со стороны, откуда ему знать, что Лян Хунъюй, выступая с барабанами, бросается столь острыми репликами! А если бы знал, во что бы то ни стало сорвал эту постановку! Что это, как ничем не прикрытое обвинение! Чэн Фэнтай не смел даже взглянуть на Сакату, боялся обнажить собственную уязвимость. Саката же не стал медлить: махнул рукой, и солдаты по его приказу взяли в кольцо сцену и зрительный зал. Публика завизжала, люди бросились врассыпную с криками, но на них уже наставили штыки – бежать было некуда.

– С декабря работникам литературы и искусства запрещено ставить пьесы о завоевании Севера и сопротивлении государству Ляо[57], – сказал Саката. – Шан Сижуй публично пропагандирует идеи объединения и сопротивления Японии, его нельзя считать благонадежным гражданином. – Имя Шан Сижуя далось Сакате с трудом, точно язык его окостенел.

Чэн Фэнтай сказал:

– Если у господина Сакаты есть для меня совет, я желаю его услышать.

Саката ответил:

– Командующий Цао – наш друг, мы с ним условились, что ни при каких обстоятельствах членов его семьи не тронем.

Тем временем на сцене Лян Хунъюй, совершенно не смущенная, продолжала строить планы по разгрому династии Цзинь. Шан Сижуй играл в театре уже больше десяти лет, каких только варварских вторжений он не повидал. Даже японцы с их непомерной злобой казались ему ничего не значащей соринкой. Хань Шичжун выступил вперед, чтобы принять бой, а Лян Хунъюй подбадривала его барабанным боем. Публика знала Шан Сижуя как искусного мастера в спектаклях с боевыми сценами, но вот о том, что и в игре на барабанах ему нет равных, мало кто догадывался. Мастерство это он унаследовал вместе с техникой владения посохом, но редко когда демонстрировал, так как опасался, что сослуживцы по «грушевому саду» могут его присвоить. Саката с Чэн Фэнтаем готовы были сцепиться друг с другом, происходящее на сцене их уже не заботило. Но вот Шан Сижуй ударил по барабану, и Саката весь обратился в слух с восхищенным и сосредоточенным видом, даже замершие в ожидании приказа солдаты внимали барабанному бою. То, что японцы любят барабаны, оказалось правдой. Сердце Чэн Фэнтая, напротив, колотилось в такт барабанному бою, каждый удар Шан Сижуя приходился ему прямо в грудь, молотом разбивая его душу на мелкие осколки. Он задыхался, разрываемый ненавистью. Его путь, путь героя, подходил к концу. Скованный обещанием, данным командующему Цао, Саката опасался трогать Чэн Фэнтая, но вот позабавиться с Шан Сижуем – это раз плюнуть. А в стране, докатившейся до подобного состояния, где книга жизни и смерти пишется японскими чернилами, даже самый великий актер всего лишь галочка в чьем-то списке. Что Чэн Фэнтаю оставалось делать?

Шан Сижуй ударил по барабану в последний раз, и у Чэн Фэнтая внутри все оборвалось.

Он сказал:

– Раз уж господин Саката не доверяет наемникам, я займусь этим делом лично.

Саката ничего не ответил, поднялся с места и зааплодировал. Перчатки он не снял, и аплодисменты его звучали глухо и негромко, но вслед за Сакатой захлопали и солдаты у сцены, причем необычайно ритмично. Ни криков «браво!», только шелестящие аплодисменты, как будто в тишине вдруг разразился ливень и обдал всех присутствующих зловещим холодом с головы до ног.

Дальше представление можно было уже не слушать. Саката положил руку на ящик с вазой и, кивнув, сказал:

– Господин Чэн, надеюсь на приятное сотрудничество.