С приходом зимы наступил и день рождения покойного Хоу Юйкуя, они с Шан Сижуем, несмотря на то что относились к разным поколениям, были добрыми друзьями, и Шан Сижуй не мог пропустить такое событие. К тому же чем это не подходящий случай вернуться на сцену? Наверняка и прочие труппы, на время прекратившие выступать, вновь откроют свои двери под этим предлогом. В тот день Шан Сижуй пришел за кулисы труппы «Шуйюнь», чтобы подготовиться к вечеру. Прежде, когда члены труппы проводили с Шан Сижуем дни напролет, они всеми правдами и неправдами пытались обмануть его, водили за нос и дурачили, точно враждовали с ним, однако стоило им расстаться, и актеры ужасно заскучали по своему хозяину! В их памяти всплывали только положительные черты Шан Сижуя, и без него им казалось, что за кулисами поселилась скука. Вот почему, как только Шан Сижуй ступил в гримерку, все бросились к нему и, окружив, начали радостно делиться последними сплетнями.

Юань Лань, совсем как она делала в детстве, встала за стулом Шан Сижуя и грудью прижалась к его голове. Глядя ему в лицо с высоты собственного роста, она сердито упрекнула его:

– Из-за какой-то совершенно незнакомой тебе девчонки, пусть и трагически погибшей, ты рвешь себе сердце? Грех этот лежит на японцах! А от нас ты попросту отмахнулся, бросил в подвешенном состоянии, не вернись ты обратно, нам впору идти попрошайничать!

Шан Сижуй рассмеялся:

– Пусть шицзе на меня не наговаривает, пока меня не было, вы неплохо подзаработали, выступая на семейных торжествах!

Шицзю воскликнула из угла:

– Вы только послушайте, а братец Жуй выучился огрызаться!

Юань Лань провела рукой по подбородку Шан Сижуя и спросила:

– Кто бреет тебя сейчас? Только взгляни, какой колючий! Когда нанесешь грим, превратишься в баклажан, что штукатуркой посыпали, как в таком виде можно на сцену выходить?

Дома этого заметно не было, но стоило Шан Сижую оказаться за кулисами, перед гримировальным столиком с мощными электрическими лампами, как синева на подбородке и верхней губе отчетливо бросилась в глаза. Так что весь день Шан Сижуй был занят тем, что двумя серебряными юанями в качестве пинцета выщипывал волосок за волоском, только и слышно было «тук-тук», это стучали друг об друга монеты. Лишь он один мог вести себя столь дерзко за этими кулисами. Во второй половине дня все уже собрались, а Шан Сижуй все трудился без передышки, «тук-тук, тук-тук», он и собрание проводил, выдергивая щетину, а еще сидел, закинув нога на ногу и склонившись набок, точно бросая вызов всем своим видом.

Жэнь У стал теперь секретарем труппы «Шуйюнь», и не было ничего, с чем бы он не справился: и такие важные дела, как переписывание бухгалтерских книг, и всякие мелочи вроде составления афиш – все было ему подвластно. Сейчас же он огласил программу нового сезона: сперва труппа «Шуйюнь» даст два отрывка из «Бичевания принцессы»[36], «Убийство Си в тереме»[37] с участием Шан Сижуя, а затем уже сыграет целиком пьесу «Фениксовая шпилька»[38]. Услышав это, Шан Сижуй криво усмехнулся:

– Что за несчастная у меня судьба! Муж если не убьет, то поколотит, вдобавок еще и старая карга на моем пути попадается!

Эти слова всех развеселили, а Жэнь У покраснел от смущения:

– Виноват, хозяин, об этом я не подумал.

Посовещавшись, они решили «Убийство Си в тереме» заменить на «Летящий дракон забавляется с фениксом», а Шан Сижуй добавил:

– Передайте управляющему Гу, что Ли Фэн-цзе я сыграю в традиционном китайском театре.

Эта полная заигрываний пьеса как нельзя лучше подходила для оживленного традиционного театра. Программу утвердили, и все уже собрались расходиться, но тут слуга вдруг сообщил, что пришли двое японских солдат. Шан Сижуй не желал связываться с японцами, он прекрасно знал, чего ждать от этой солдатни, а потому велел Жэнь У с Жэнь Лю отсчитать денег и передать их японцам, чтобы те ушли прочь. Он наказал им:

– Скажите, что меня тут нет, и куда я отправился развлекаться, вы не знаете. За кулисами всех распустили отдыхать, никого, кто бы принимал решения, здесь нет. Если они пришли по делу, пусть обращаются к управляющему Гу.

В гримерке тут же сделали вид, что здесь пусто: все позакрывали рты, даже семечки не смели грызть и хлюпать чаем, слышен был лишь стук серебряных юаней, которыми Шан Сижуй продолжал выщипывать волоски. Немного погодя за дверью раздался голос Жэнь Лю, говорил он на повышенных тонах:

– Да вы смерти моей хотите! Человеческого языка не понимаете? Куда нам, уличным артистам, сражаться против вас, Императорской армии?[39] Хозяин наш бережет голос, голос бережет, понятно вам? Да! Точно как в ресторане, где чинят кухонный очаг! В театре выступают круглый год, в горле пересыхает, а когда и воздух сухой, никто не выдерживает! Нужно дать голосу передышку в несколько дней, совсем как очагу! Слово «ресторан» вы знаете? Миси![40] Про еду-то вы слышали? Точно! Очаг – это на чем миси и готовите!

В гримерке и не знали, смеяться над его речью или плакать, Жэнь Лю точно сценку сяншэн перед японскими солдатами разыгрывал. Шан Сижуй испустил смешок, а про себя подумал: «И чего Жэнь Лю так распалился, это же все равно что играть на цине перед быком!» Вдруг послышался крик Жэнь У:

– Эй! Командир! Пользуйтесь словами! Рукам волю не давайте!

И спрашивать не нужно было, должно быть, японцам опротивела болтовня острого на язык Жэнь Лю, вот они и распустили руки!

Шицзю нахмурилась, и они с Юань Лань переглянулись, собравшись уже выйти и навести порядок. В труппе «Шуйюнь» женщины всегда всем заправляли, они были и поумнее, и посмелее мужчин. В руках нескольких шицзе была судьба целой труппы, и серьезные вопросы, и всякие мелочи – они решали все. Но на сей раз после несчастья, случившегося с урожденной Дун из рода Шан, Шан Сижуй ни за что не мог допустить, чтобы его шицзе попались на глаза японцам. Схватив Шицзю за руку, он оттолкнул ее за свою спину и проговорил:

– Сяо Лай, уведи шицзе в уборную, пусть подождут там! Я сам с ними поговорю.

Но было уже поздно: пока они решались, ворвались японские солдаты. Впрочем, оружия при них не было, видимо, они состояли на штатских должностях. Завидев Шан Сижуя, они первым делом отдали ему честь, но взглядами принялись ощупывать актрис. От страха у Шан Сижуя кровь в жилах застыла, он грудью бросился на защиту шицзе, не сводя с японских солдат глаз. Мысли лихорадочно крутились у него в голове: если японцы посмеют вдруг дурить, людей здесь предостаточно, а мастеров боевых искусств и того больше, сперва поколотят их до полусмерти, а потом уже будут разговоры разводить! На деле же никаких дурных намерений у японцев не было, просто Юань Лань с Шицзю и прочие актрисы поразили их стройными, грациозными фигурами: одетые посреди зимы в ципао и туфли на каблуках, они казались на полголовы выше японцев, отчего последние почувствовали себя не в своей тарелке. Японский солдат протянул Шан Сижую официальную бумагу, а тот, даже не взглянув, передал ее Жэнь У. Жэнь У скользнул по листу взглядом и настороженно уставился на японцев, что-то зашептав Шан Сижую на ухо. Оккупировав Бэйпин, японцы приказали всем предпринимателям и фирмам возобновить работу, чтобы стабилизировать ситуацию на рынке. Из работников искусства первой оказалась под ударом труппа «Шуйюнь».

Шан Сижуй крутил в руках серебряные юани, точно так же прокручивая и мысли в своей голове. Чувствовал он себя так, будто ему плюнули в лицо. Не успел он выстроить логическую цепочку происходящего, как Жэнь У горячо зашептал:

– Хозяин, нам никак нельзя соглашаться! Люди впоследствии быстро забудут, по какой причине вы приостановили выступления, зато бросятся обсуждать, почему вы снова начали давать спектакли. Как же мерзко от этого!

Шан Сижуй кивнул, решив ни в коем случае не терпеть подобной мерзости, и сказал солдатам:

– Я все понял, прошу господ покинуть гримерку.

Японские солдаты не унимались: один достал из кармана ручку и потребовал от Шан Сижуя расписаться на бумаге. Бумага эта послужила бы неопровержимым доказательством покорности и подчинения. Шан Сижуй глубоко вздохнул и с ледяным выражением лица бросил им:

– Я не умею писать!

Тогда японский солдат достал красную штемпельную краску, чтобы взять у Шан Сижуя отпечаток пальца. Как будто не слыша его, тот отвернулся. Людям, не знающим Шан Сижуя, он казался уточненным и несколько неуклюжим, хилым и лишенным физической силы, словно девица. Прикрикнув на Шан Сижуя пару раз, точно на дрессированного пса, солдат схватил его за руку и толкнул в спину, попытавшись прижать его к столу, чтобы поставить отпечаток пальца на бумаге. Шан Сижуй мигом вспыхнул и, не раздумывая, заехал солдату локтем в бок. С японца аж очки слетели от удара. Завидев, что творится, второй солдат громко закричал, схватил первое, что попалось ему под руку, и нацелился Шан Сижую в лоб. Гримерка была тесная и узкая, уворачиваясь от удара, Шан Сижуй задел фарфоровый светильник, и тот с тяжелым стуком повалился на пол.

Коли дело дошло уже до рукоприкладства, никого звать на помощь не пришлось, засучив рукава, члены труппы заорали:

– Мелкие японские черти! Что творят! Посмели хозяина нашего тронуть! – и бросились к японцам.

Кто рвал на бедолагах одежду, кто схватил их за глотки. Разгневанный Жэнь Лю, мастер кулачного боя, вырвался вперед и отвесил несколько ударов, под которыми солдаты взвыли как резаные. С минуты на минуту грянула бы большая беда, Юань Лань с Шицзю, охваченные ужасом, изо всех сил пытались разнять дерущихся, но куда им было против здоровых мужчин? Только волосы на висках у них растрепались. Немного погодя прибежал на шум управляющий Гу и, увидев за кулисами труппы «Шуйюнь» японцев, которых избивали всей толпой, едва не рухнул замертво от страха. Он приказал работникам театра разнять дерущихся, а сам принялся отвешивать японским солдатам почтительные поклоны, всячески перед ними заискивая. Под градом ударов солдаты едва не потеряли сознание, однако сейчас, завидев управляющего Гу, нашли на ком отыграться, вспомнили о своем положении и расхрабрились, лица у них сделались злыми. Один из солдат заявил, что все присутствующие будут арестованы. Разве можно такое допустить! Управляюший Гу с поклоном бросился договариваться о цене, умоляя командиров оказать снисхождение. Однако члены труппы «Шуйюнь», стоя в сторонке, продолжали осыпать японцев бранью, а те не собирались мириться с подобным унижением и готовы были арестовать виновных прямо на месте. Главным зачинщиком, разумеется, они посчитали Шан Сижуя, но стоило им на него взглянуть, как Шан Сижуй хлопнул рукой по столу с выражением лица еще похлеще, чем у них, готовый вцепиться солдатам в глотку. Японские солдаты ткнули в толпу чуть ли не наугад и попали в знакомое лицо:

– Ты! Пошли!

Жэнь Лю лишился дара речи от ужаса. Пойти с японцами все равно что кожу с себя содрать наживую, вернуться от них практически невозможно! Как бы Жэнь Лю ни уговаривали, идти он решительно отказывался, с рыданиями звал на помощь матушку с батюшкой, а еще то хватался за управляющего Гу, то прятался за Шан Сижуя, в общем, шум поднял страшный. И тут в двери гримерки лениво постучали – это оказался Ду Ци.

– Отец прийти еще не успел, а вы уже за красные конверты драку устроили!

Все за кулисами замерли и обернулись на его голос. Рядом с Ду Ци стоял еще один человек, с низко надвинутой шляпой и в очках, шарф он обмотал вокруг шеи. Ду Ци и сказать ничего не успел, а человек этот уже шагнул вперед, к японцам. Это был Сюэ Чжичэн. Он предъявил солдатам какую-то бумажку, тихим голосом принявшись что-то объяснять, причем говорил так быстро, точно боялся, что кто-то может их подслушать. Японские солдаты внимали ему, ужасно пристыженные, затем поправили форму, отдали Сюэ Чжичэну честь, покивали да вдобавок отвесили глубокие почтительные поклоны, согнувшись чуть ли не на девяносто градусов. Не сказав больше ни слова, они ушли. После того как они удалились, все в изумлении уставились на Сюэ Чжичэна, а тот прочистил горло, будто собрался заговорить о чем-то щекотливом, и с краской стыда на лице объяснил:

– Не такое уж большое это дело, такую бумагу вручают каждому, кто приостановил деятельность, она не направлена конкретно против Шан-лаобаня.

Юань Лань бросила на Сюэ Чжичэна кокетливый взгляд и с улыбкой поклонилась:

– А слова почтенного японского господина, судя по всему, имеют вес! Уж затрудним вас просьбой: донесите Императорской армии, что в нашем «грушевом саду» пышнее всех цветет слава труппы «Жунчунь» и стоящей за ней семьи Цзян и прекратить давать спектакли предложили именно они. А ведь если старший брат наставника не выступает, разве можно племяннику лезть впереди него? Нехорошо нарушать порядок старшинства в роду!

Сюэ Чжичэн закивал с серьезным видом, запоминая ее слова. Ду Ци же времени не терял, поправлял Шан Сижую украшения на голове и театральный наряд, говоря ему:

– Слышал от детишек, что ты сегодня явишься за кулисы, вот тебя и поймали! Покончил с делами? Если да, пошли с нами! Пойдем слушать оперу!

Шан Сижуй отозвался согласием и кинул Жэнь Лю те два серебряных юаня, которыми выщипывал себе волоски. Даже не повернув головы, он проговорил на ходу:

– Приходи-ка в себя!

Монеты угодили Жэнь Лю прямиком в ладонь, и он, с сияющим от радости лицом, крикнул Шан Сижую в спину:

– Благодарю хозяина труппы за награду!

На сей раз Сюэ Чжичэн не был так словоохотлив, как во время их прошлого совместного просмотра оперы, он хоть и обратил все внимание на сцену, однако из-за заурядности пьесы его сосредоточенность больше походила на угрюмость, Шан Сижуй заговаривал с ним, а тот как будто и не слышал. Ду Ци толкнул его локтем и холодно проговорил:

– Мы позвали тебя развеяться, а ты в присутствии Шан-лаобаня сидишь с таким лицом?

Объятый страхом Сюэ Чжичэн тут же принялся кивать Шан Сижую, выражая совершенное согласие со словами Ду Ци, но стоило ему отвернуться, как он опять замолчал, ничуть не походя на себя прежнего. Только за ужином в ресторане, когда они сели в небольшом кабинете, Сюэ Чжичэну волей-неволей пришлось снять шарф со шляпой. Лицо его внушало ужас: обе щеки в синяках, уголки рта разбиты. Опираясь на свой многолетний опыт в боевых искусствах, Шан Сижуй определил, что Сюэ Чжичэну досталось не меньше десяти пощечин. Не сдержавшись, Шан Сижуй в ужасе взглянул на Ду Ци, однако на лице последнего читалось лишь сочувствие. Прикрыв лицо руками, Сюэ Чжичэн бросил на Шан Сижуя сверкающий взор:

– Только выставил себя на посмешище перед Шан-лаобанем! Нельзя мне было с таким лицом показываться друзьям, ай!

Шан Сижуй вмиг посерьезнел:

– Что у тебя стряслось? Расскажи мне, я тотчас все улажу!

Ду Ци только отмахнулся от него:

– Не суй сюда свой нос, это дела семейные, старший брат поколотил младшего.

Услышав эти слова, Шан Сижуй закивал, издал глубокомысленное «А-а!» и понимающе проговорил:

– Когда старший брат бьет младшего, ничего позорного, разумеется, в этом нет.

Судя по всему, ему самому нередко доставалось в детстве от старших братьев.

Сюэ Чжичэн увлекался китайским театром и поэзией, основной же его деятельностью была энтомология. Все трое зарабатывали на жизнь чем-то эфемерным и столь же осязаемым, как цветы в зеркале или луна на воде, они были далеки от реальности и обычно говорили о чем угодно, но не о политике. Однако положение в стране нынче сложилось тяжелое, к тому же Сюэ Чжичэн был японцем, и, выпив немного, они так или иначе, но подобрались к разговору о происходящем. Ду Ци рассказал о постоянных обысках, с которыми японские солдаты наведываются в театры, о том, что, когда труппы выезжают со спектаклями за город, от них требуют показать содержимое сундуков. А разве можно хватать то, что лежит в сундуках у актеров? Каждая вещица в них требует бережного обращения! Причем просто пооткрывать сундуки – этого японцам мало, они вдобавок переворачивают их содержимое вверх дном. Ван Сяопину, Ван-лаобаню, это ужасно не понравилось, он как-то посмел поспорить с японцами, так они мигом его отметелили, до сих пор лежит. Ду Ци искренне считал Сюэ Чжичэна своим другом, но от упреков, таившихся в его словах, никуда было не деться: говоря о японцах, он все время называл их «вы».

Шан Сижуй, будучи не столь близок с Сюэ Чжичэном, не стал укорять его вслед за Ду Ци, а, опустив взгляд в тарелку, продолжил молча есть, не чувствуя даже вкуса еды. Если бы Сюэ Чжичэн не заглянул к ним сегодня так удачно, наткнувшись на японских солдат, непонятно, как они разгребали бы этот хаос, воцарившейся за кулисами. Вот она, смена династий во всей красе: только знатные покровители труппы «Шуйюнь» разбежались кто куда, как двое яйцеголовых солдатиков посмели ворваться в театр и поднять там страшный шум. Так что в словах Ду Ци нет ничего удивительного. Пока не настанет критический момент, людям непросто осознать неразрывную связь между честью и бесчестием целого государства и их собственным. Актеры же, представители низкой профессии, ощутили эту связь острее прочих.

Шан Сижуй, подвергшийся несправедливому обращению, не успел ничего и сказать по этому поводу, как Сюэ Чжичэн издал вопль и, ничком бросившись на стол грудью, горько разрыдался! Снова и снова он просил у них прощения, клял самого себя. Ду Ци с Шан Сижуем в изумлении переглянулись, им стало неловко, и Ду Ци хлопнул Сюэ Чжичэна по плечу со словами:

– Да я ведь не в упрек тебе все это говорил… Ох, ладно, три штрафных с меня!

Он опрокинул три рюмки, но Сюэ Чжичэна это не успокоило, он продолжил лить слезы, да еще, как назло, заладил, что ему и жить расхотелось, лучше уж умереть, а потом взял да принялся кричать что-то на французском!

Шан Сижуй скривил губы, указывая на него:

– Это он напился так? Что говорит?

Ду Ци все жевал:

– Напился. Теперь стихи читает.

Шан Сижуй спросил:

– Что еще за стихи?

Прислушавшись, Ду Ци принялся переводить:

– Я полюбил нагих веков воспоминания… когда ласкало солнце их лобки… она кормила бурыми сосками… вселенную…

У Шан Сижуя от испуга краска отлила от лица, он замахал руками, силясь прервать Ду Ци:

– Хватит же, замолчите скорее, молодой господин Ци! Какие же эти японцы распущенные!

Ду Ци взглянул на него мельком.

– Это французское стихотворение![41]

Шан Сижую это было неважно, он подался всем телом к Сюэ Чжичэну и зацокал:

– Вот те на! Он еще вздумал Небесного владыку грудью кормить! Вот это замашки у него!

Спутники его напились до беспамятства, и Шан Сижуй сбросил с себя маску человека культурного и воспитанного, принявшись болтать первое, что в голову взбредет. Ду Ци расхохотался во весь голос, обеими руками схватил его за щеки и расцеловал. Друзья обнялись крепко-крепко, точно медом их намазали, от выпитого у них кружилась голова. Днем за кулисами один из японских солдат поцарапал тыльную сторону руки Шан Сижуя, и теперь рана алела, точно по ладони его мазнули кармином. Ду Ци взял его за руку и проговорил:

– Братец Жуй, нечего нам терпеть несправедливость от этих проклятых япошек! Я забираю тебя с собой в Америку!

Шан Сижуй покачал головой:

– Не поеду, я во Францию хочу, как послушал сейчас, так французская речь напомнила мне шаньдунский диалект, легко будет выучиться.

Он взглянул на Сюэ Чжичэна, и Ду Ци мигом плюнул в его сторону:

– Чушь какая! Что он ни скажи, все на шаньдунский диалект будет смахивать! – А затем добавил: – Ну хорошо, значит, во Францию, у меня там есть вилла на берегу моря.

Тут Шан Сижуй засомневался:

– Во Франции нет Бродвея.

На это Ду Ци ответил ему:

– Так Бродвей есть в Америке.

– Но в Америке нет Сяншаня[42], нет Тяньцяо, нет театра Чжэнъицы[43], и терема Гуандэлоу[44] там тоже нет…

Шан Сижуй бормотал все это Ду Ци на ухо, в шепоте его сквозила горечь, и Ду Ци тоже невольно загрустил.

По дороге домой их растрясло в машине, и хмель еще сильнее ударил в голову. Держась за дверцу автомобиля, Шан Сижуй постоял немного на заснеженной земле, прежде чем вошел внутрь. В доме мастер туйна как раз разминал Чэн Фэнтаю спину, а тот лежал на кровати и разговаривал по телефону:

– Никак не смогу прийти, спину повредил, болит теперь… Мать твою! Поговорим об этом позже! Сперва отвезите Цзыцин в гостиницу, в целости и невредимости! Как только этот дурачок увидит старшую сестру, мигом посмирнеет! – Повесив трубку, он объяснил все Шан Сижую: – Шэн Цзыюнь, эта сволочь, учебу закончил, а в Шанхай так и не вернулся, вот старшая сестра и приехала его ловить.

Шан Сижуй никак на это не отреагировал. Чэн Фэнтай продолжил беседовать с мастером туйна, тот, добродушно рассмеявшись, сказал:

– Второй господин Чэн мне не верит? Травма у вас пустяковая! В том году в Шанхае, когда Сюэ-лаобань исполнял переворот «саньчжан бань» в театре Тяньчань, одна из зрительниц, что сидела в ложе, совсем приличий не знала! Кидала в него подарки как ни попадя, он аж испугался! А одним броском и вовсе плечо ему повредила!

Чэн Фэнтай изумился:

– Ох! И что потом?

– А потом я примчался в Шанхай и мигом его вылечил! Если после вашей травмы будут какие-то осложнения, найдите меня и смело разбейте мою вывеску! Договорились?

Шан Сижуй уселся напротив них и, посмотрев на все это, вдруг поднялся и, не говоря ни слова, засунул свои заледеневшие руки Чэн Фэнтаю под воротник. Чэн Фэнтая словно электрическим током пронзило, он мигом подскочил, да еще так ловко, будто обезьянка. Шан Сижуй обратился к мастеру туйна:

– У него просто мнительность разыгралась! Уж простите, что пришлось вам побегать из-за нас.

Мастер туйна улыбнулся во весь рот, смиренно принял плату за лечение, а затем взглянул в лицо Шан Сижую и неторопливо проговорил:

– Шан-лаобань хоть и пил подогретое вино, а руки все равно ледяные… Как бы легкие не повредили, согрейтесь как следует!

Он попрощался и ушел. Чэн Фэнтай набросил халат и, шаркая тапочками, подошел к Шан Сижую и взял его за руку:

– Скоро ведь открытие сезона! Как ты можешь пить?!

Чэн Фэнтай сжал Шан Сижую руку, и порез заныл еще больше, однако виду тот не подал, опасаясь расспросов. Шан Сижуй выдернул ладонь и велел Сяо Лай принести стакан с уксусом, разбавленным водой, чтобы протрезветь. Чэн Фэнтай высказал еще одно критическое замечание:

– Разве ты не говорил, что уксус вредит голосовым связкам? Пить надо мед!

Однако отдать распоряжение Сяо Лай он не решился, так что пришлось ему самому идти размешивать для Шан Сижуя медовую воду.

Пока Чэн Фэнтай нес мед, Шан Сижуй, улучив свободную минутку, успел рухнуть на диван и задремать. Когда он сквозь сон разомкнул глаза, медовый напиток успел уже остыть, а Чэн Фэнтай обрабатывал его руку лосьоном «Меркурохром»[45]. Шан Сижуй лежал тихонько, полузакрыв от усталости глаза и наблюдая за действиями Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай делал все на редкость тщательно, словно проводил хирургическую операцию: были у него щипцы, и ватными тампонами он нанес раствор в два слоя, а сверху приклеил пластырь.

Осипшим голосом Шан Сижуй проговорил:

– Если ко дню моего выхода на сцену эта гадость не смоется, я тебя поколочу.

Он заговорил так неожиданно, что Чэн Фэнтай даже испугался, после чего сказал смиренно:

– За добро мне добром не желают платить! Сам знаешь, что тебе надо на сцену, и при этом напился и выглядишь точно кот, что мяты нанюхался. А ну в кровать и спать!

Шан Сижуй послушно отправился в постель, накрылся одеялом и глухо изрек:

– На мое выступление в театре ты прийти обязан.

Чэн Фэнтай тихонько рассмеялся:

– Где бы ты ни выступал, я всюду приду.

Шан Сижуй снова заснул.

Уж такой Шан Сижуй был человек, главным его достоинством являлось большое сердце. В «грушевом саду» унижений хватало с избытком и без широты душевной долго не проживешь. Проснувшись следующим утром, Шан Сижуй почти уже и позабыл о стычке с японскими солдатами, ну а спроси его в день спектакля, зачем японцы приходили в театр, он и не вспомнил бы! Да и за кулисами никто об этом не упоминал, все бурлило, точно в котле с кашей, каждый был занят подготовкой собственного костюма. Облокотившись на гримировальный столик, Чэн Фэнтай глядел на Шан Сижуя, который надевал повязку под накладные волосы, не забывая при этом мешаться и болтать без конца:

– И что за место ты мне дал! В первых рядах, да еще с самого краю! Нет уж, я туда не сяду! Шумно там! И половины сцены не видно!

Шан Сижуй, которому приходилось держать голову прямо, покосился на него:

– Говорят тебе, что ты в театре ничего не понимаешь, а ты еще этого не признаешь! Только и знаешь, что таскаться за Фань Лянем – тоже мне любитель – по ложам на втором ярусе! Главное – показать всем, что деньги у вас имеются! А ведь это называется дверью, которую и за тысячу золотых не купить, через нее артист уходит со сцены! Знаешь ты про такую дверь?

Чэн Фэнтай и в самом деле такого выражения не слышал. «Пожилые и за тысячу золотых стройность не купят» – такое выражение он знал, а вот про дверь слышал впервые. Он усмехнулся:

– Просто билеты все разобрали, вот ты и решил меня надуть, верно? А я ведь сегодня не один, а с гостями!

Тут в разговор вмешалась Юань Лань:

– Это правда, второй господин, место у двери, что ведет к выходу со сцены, актеры всегда оставляют для своих!

Однако Чэн Фэнтай не очень-то ей поверил.

За кулисами начали готовиться к выходу на сцену, и всех посторонних погнали прочь, не миновала эта участь и Чэн Фэнтая. Пока тот не успел покинуть гримерку, Шан Сижуй нарочно окликнул его и приказал «навострить уши и внимательно слушать пьесу». Пообещав в точности исполнить его наказ, Чэн Фэнтай удалился. За столиком у той самой злополучной двери сидели Фань Лянь с Шэн Цзыюнем и Шэн Цзыцин, его старшей сестрой, и оживленно беседовали. При виде Чэн Фэнтая улыбка сошла с лица Шэн Цзыюня; с момента их последней встречи в Шанхае он избегал второго господина Чэна, вроде и злился на него, но дать волю гневу не смел. После окончания учебы остаться в общежитии ему не позволили, что уж говорить о том, чтобы расквартироваться в доме семьи Чэн? Вместе с одногруппниками он снял где-то на стороне убогое жилище и теперь перебивался написанием черновиков для газет и подачками от родителей. Родные сперва наседали на него, настаивая на возвращении в Шанхай, но, когда город оккупировали, отстали от непутевого сына.

Едва взглянув на Шэн Цзыюня, Чэн Фэнтай понял, что за жалкие, недостойные того, чтобы о них говорили, чувства тот питает к Шан Сижую. Всерьез он его не воспринимал. А вот с Шэн Цзыцин, напротив, был очень близок и даже звал ее старшей сестрицей Цзыцин. Шэн Цзыцин была родной старшей сестрой Шэн Цзые, его старого товарища по университету. Несколько лет она провела за границей, отложив замужество ради учебы, и до сих пор была одна. В последнее время стали поговаривать, что их отец сильно сдал, и жизнь Шэн Цзыцин в родительском доме стала еще тяжелее. В семьях старого образца ведь как заведено: когда дело доходит до наследства, незамужняя дочь получает долю наравне с сыновьями. Старая госпожа и супруга Шэн души не чаяли в сыновьях и очень боялись, что, если часть состояния уйдет дочери, будущий зять приберет деньги к рукам, а потому дружно вставляли Шэн Цзыцин палки в колеса, всячески принуждая ее немедленно выйти замуж. Дома Шэн Цзыцин задыхалась, вот и решила бежать в Бэйпин якобы для того, чтобы вернуть брата в Шанхай. На самом же деле ни сестра, ни брат никуда возвращаться не собирались.

Обо всем этом Чэн Фэнтай прекрасно знал, но виду, разумеется, не подавал. Шэн Цзыцин также не выказывала грусти, болтала и шутила с Чэн Фэнтаем и братом как обычно.

Заключительным номером, с которым Шан Сижуй выходил на сцену, был «Летающий дракон забавляется с фениксом»[46], где император Чжэндэ, путешествуя инкогнито, завел роман с девицей Ли Фэн-цзе. Имя Шан Сижуя гремело по всей стране, так что представлять его Шэн Цзыцин не пришлось. Она сказала с улыбкой:

– В прошлом году, когда Шан-лаобань приезжал в Шанхай, цены на его спектакли взлетели до небес, за один билет просили как за швейцарские часы, и то билетов не хватило на всех. Матушке с тетушками пришлось немало потрудиться, чтобы увидеть его на сцене.

Стоило Шэн Цзыцин заговорить о своей бесчувственной матери, как улыбка ее помрачнела. Фань Лянь поспешил подхватить разговор:

– Да что там говорить о гастролях в Шанхае, даже в Бэйпине билетов не достать! Сейчас ведь и труппы «Жунчунь» с «Юньси» снова начали выступать, уж, казалось бы, в мире оперы места хватит всем! И все равно достать билеты на Шан-лаобаня – задачка не из простых. Мы все сидим здесь сегодня благодаря удаче моего зятя!

Шэн Цзыцинь изумилась:

– Фэнтай знаком с Шан-лаобанем?

Чэн Фэнтай с улыбкой взглянул исподлобья на Фань Ляня, во взоре его таилось предупреждение. Фань Лянь не посмел больше болтать, а тут уже и спектакль начался. Шан Сижуй, успевший отдохнуть за те дни, что не выступал, блистал на сцене ярче прежнего, энергия его так и била ключом. Зрители это почувствовали: стоило Шан Сижую принять картинную позу, как зал заклокотал, с криками «браво!» полетели на сцену подарки. Шэн Цзыцин такого еще не видала, сказала что-то, но Фань Лянь ее не услышал. Тогда она крикнула во весь голос:

– Зрители ужасно шумят!

Фань Лянь наклонился прямо к ее уху:

– Потому что все сильно по нему соскучились. Подожди, пока он заговорит!

И в самом деле, стоило Шан Сижую произнести первые слова, как зрители потихоньку умолкли. В пьесе «Летающий дракон забавляется с фениксом» диалогов в избытке. Да и Юань Сяоди восхищенно повторял, что за разговорный диалог в исполнении Шан Сижуя готов выложить тысячу лянов, а еще четыре отдаст, чтобы послушать его пение. Только в зале стихло, как со сцены полилась речь Шан Сижуя, свистящие согласные в его исполнении звучали особенно выразительно. Дурная пьеса зрителей усыпляет, хорошая же пьянит, и сейчас у всех в зале от хмеля кружилась голова. Шан Сижуй наказал ведь Чэн Фэнтаю навострить уши и слушать хорошенько, вот Чэн Фэнтай и не смел отвлекаться, даже болтать перестал, только глядел все на сцену, да с таким серьезным видом, будто на уроке находился.

На сцене же император Чжэндэ спрашивал у Шан Сижуя:

– Неужто в Мэйлунчжэне, поселке этом, совсем вина с закуской не сыскать?

А Шан Сижуй:

– Вина с закусками имеется у нас три вида.

Император Чжэндэ:

– И что это за три вида?

Шан Сижуй:

– Самые лучшие, заурядные и дурные.

Император Чжэндэ:

– Что за самые лучшие?

Шан Сижуй:

– Самые лучшие вина и закуски предназначены лишь для Чэн Фэнтая, второго господина Чэна.

Люди в зале, только что пребывавшие в пьяном сне, мигом пробудились.

Чэн Фэнтай вздрогнул, ему почудилось, что назвали его имя. Он и поверить не смел, что это возможно, пока не заметил на себе изумленные взгляды Фань Ляня с Шэн Цзыюнем, те уставились на него так пристально, точно злого духа увидали. Прочие же зрители загалдели: кто расслышал названное со сцены имя, мигом поменялся в лице, ну а кто не расслышал, тех просветили первые. Никто уже не следил за ходом спектакля, мысли всех присутствующих устремились к Чэн Фэнтаю, второму господину Чэну, чье имя сорвалось с уст Шан Сижуя. Шепотки пронеслись по залу мелкими капельками дождя, страшное волнение накрыло всех. Шан Сижуй и сам догадывался, чем заканчиваются подобные фокусы на сцене: сам себе яму вырыл, сам ее и закапывай, ему стоило немалых сил хоть как-то вытянуть испорченную им же постановку.

Шэн Цзыюнь впился взглядом в Чэн Фэнтая, лицо его приобрело пепельный оттенок:

– Это ты его заставил?

Шэн Цзыцин прикрикнула на него:

– Не смей так говорить со вторым братом!

Но Шэн Цзыюнь, глотая слезы, заорал на Чэн Фэнтая, излив в этом крике всю скопившуюся скорбь:

– Я знал это! Ты погубишь Сижуя!

Поднять на Чэн Фэнтая руку он не решился, лишь смахнул со стола пару чашек и бросился прочь. Ну что за ребенок, ужасный трус! Как что не по его, злится он или же раздражен, только и знает что бежать, а о матери, оставленной на растерзание тигру, даже не подумает.

Шэн Цзыцин поспешно извинилась:

– Сама не знаю, что с ним, пойду поговорю. Фэнтай, встретимся в другой день. – И она побежала за Шэн Цзыюнем.

Молодая женщина с большим трудом продиралась через бурлящую толпу, заполонившую традиционный китайский театр. Чэн Фэнтай хотел было проводить ее, но Фань Лянь его остановил. Он похлопал Чэн Фэнтая по плечу, покачал головой, притопнул с таким видом, словно он то ли готов пасть ниц, то ли в ужасе бежать. Казалось, если он примется отбивать Чэн Фэнтаю земные поклоны, ему полегчает. Наконец Фань Лянь выдавил из себя:

– Зять, когда ты в том году вернулся целехенек из логова бандитов, тогда я не готов был кланяться тебе, сегодня же я сдаюсь! Правда! – Он указал на сцену: – Разве можешь ты быть обычным человеком, если ради тебя он испортил пьесу! Зять, с такими способностями управлять людьми тебе по силам и Поднебесную завоевать! – С этими словами он сложил руки в малом поклоне и продекламировал, словно сам выступал на сцене: – Прошу государя проявить терпение! Ничтожный лишь догонит тех… – Тут никакого подходящего слова ему на ум не пришло, и, замолкнув, он отправился вслед за Шэн Цзыцин.

Чэн Фэнтая он оставил в совершенном смятении. Он вспомнил, как Шан Сижуй сказал, будто отплатит за него, так вот какой монетой он решил это сделать! Шан Сижуй подготовил для него пир с лучшими яствами, ни чуточки не таясь, и слава об этом пире прогремит теперь на всю Поднебесную. Да после такого страстные театралы места себя не найдут от ярости! Чэн Фэнтай, хоть и чувствовал себя польщенным, противиться изумлению, перемешанному со страхом, был не в силах и оставшуюся часть пьесы слушал точно во сне. Занавес опустился, и он направился за кулисы, однако кое-кто его опередил.

Этот пир, на который Ду Ци не пригласили, встал ему поперек горла, скрестив руки на груди, он бросался насмешками в адрес Шан Сижуя, уверял, что тот все равно что «в чан с тушью нырнул», «рано или поздно кто-нибудь да плеснет ему в лицо азотной кислотой», и голос его гремел на все закулисье. Шан Сижуй, делая вид, что не слышит его, снимал грим и переодевался. Страшно разгневавшись, Ду Ци со всей дури пнул барабан, да так, что тот порвался, выбежал за двери – и налетел прямиком на Чэн Фэнтая. Ду Ци впился в него ненавидящим взглядом, точно хотел убить прямо на месте. Эти двое не ладили, но обычно ограничивались тем, что игнорировали друг друга, предпочитая не обращать внимания на недруга, все-таки их связывали родственные узы, и до открытой вражды пока что не доходило. Сегодня же Ду Ци, будучи в припадке гнева, не мог сдержаться. Однако Чэн Фэнтай не захотел ввязываться в драку, отступил в сторону, чтобы дать Ду Ци пройти. Ду Ци сделал пару шагов, резко обернулся и со злобным видом сплюнул на пол.

Ню Байвэнь же, завидев Чэн Фэнтая, остался верен своей прежней учтивости, ничего лишнего говорить не стал, а, поприветствовав его, продолжил разговор с Шан Сижуем:

– В честь дня рождения почившего Лао Хоу три дня подряд будут давать большие постановки, ты ведь исполнишь что-то из амплуа дань? – С этими словами он вытащил из рукава карточку с программой спектаклей: там были записаны «Сломанный мост»[47], «Собрание стихов», «Бичевание принцессы» и сцена с барабанами из «Битвы за Цзиньшань». «Собрание стихов» было уже вычеркнуто красным, а рядом приписали иероглиф Цзян. Настороженно поглядывая на Шан Сижуя, Ню Байвэнь тихим голосом сказал:

– По правилам, труппа «Жунчунь» выбирает первой.

Шан Сижуй кивнул:

– И почему в этом году женских ролей совсем мало?

«Бичевание принцессы» исполняли на днях, а актеры не очень-то любят исполнять пьесы, интерес к которым уже поостыл; «Сломанный мост» был для Шан Сижуя табу, оставалась лишь «Битва за Цзиньшань». Той же самой кисточкой для киновари, которой он наносил грим, Шан Сижуй поставил росчерк напротив названия пьесы, а сбоку приписал иероглиф Шан.

Ню Байвэнь сказал с улыбкой:

– Хорошо! Ты тогда готовься, а я пойду дальше.

Он просушил тушь, сложил бумажку и убрал обратно в рукав. Вдруг вспомнив о чем-то, Ню Байвэнь с крайне озадаченным видом, чуть ли не заикаясь, добавил:

– Шан-лаобань, кое-что еще. Ты ведь и сам знаешь, какой у старика Хоу при жизни был нрав, в день спектакля не должны мы… Да? Шан-лаобань! Такого нам ни за что нельзя!

Ню Байвэня напугала его сегодняшняя выходка. У Шан Сижуя лопнуло терпение, и он раздраженно обронил:

– Знаю-знаю, все исполню как полагается, по либретто! Шисюн, не стану тебя задерживать!

Ню Байвэнь ушел, и в гримерке повисла странная атмосфера, обалдевшие ребятишки глазели на Шан Сижуя. Он учил их строго соблюдать правила: никаких заигрываний с публикой, никаких отступлений от либретто, все должно быть благопристойно. А сам-то что вытворяет! Разве можно выкидывать на сцене подобные шуточки? Шан Сижуй и сам понимал, что ему следует объясниться. Он прочистил горло и, взглянув на молодежь в зеркало гримерного столика, сказал:

– Есть вещи, которые мне дозволены, а вам нет. Будете выступать по тексту как миленькие! Услышали меня?

Вот и все его объяснение, которое ребятишки вынуждены были принять.

По пути домой Чэн Фэнтай наконец остался с Шан Сижуем наедине, и ему предоставилась возможность сказать, как глубоко он тронут. Однако Шан Сижуй не дал ему даже рта раскрыть, первым делом ткнул Чэн Фэнтая в живот и выкрикнул:

– Не желаю об этом говорить! Хоть слово скажешь, и я пожалею!

Чэн Фэнтай нисколько не обиделся, потирая живот, сказал со смехом:

– Шан-лаобань за меня заступился, хочу только поблагодарить Шан-лаобаня.

И Шан Сижуй не нашел что возразить.