Малый особняк неожиданно посетил гость, им оказался репортер Хуан. Шан Сижуя дома не было, а Чэн Фэнтай как раз играл с Фэнъи и при виде репортера Хуана несколько изумился.

Репортер Хуан с любезным видом достал конверт с фотографиями Шан Сижуя и вручил их одну за другой Чэн Фэнтаю, каждую он сопровождал восхищениями, да еще рассказывал забавную историю, стоящую за снимком. Несмотря на то что писательским мастерством он не блистал, много чего приукрашивал, а еще больше высасывал из пальца, в фотографии он был чертовым мастером! На снимках репортера Хуана от Шан Сижуя исходило необычайное спокойствие и безмятежность, казалось, он сошел с картины, а густые брови и глаза, сверкающие подобно звездам, лишь усиливали это чувство. Чэн Фэнтай каждый день видел Шан Сижуя, но фотографии его весьма заинтересовали, так он и разговорился с репортером, пока не вернулся сам Шан Сижуй.

Ленивым шагом он вошел с хуцинем в руках, прошел мимо них и направился было в комнаты. Репортер Хуан поспешил оторвать свой зад от сиденья, преградил Шан Сижую дорогу и попросил присесть, чтобы он мог объяснить цель своего визита. Ход военных действий на материке внушал все больше опасений. Газета, где работал репортер Хуан, с трудом держалась на плаву, и ее вот-вот закроют. Сегодня он специально пришел, чтобы вручить Шан Сижую напечатанные впрок снимки для статей и негативы. На снимки Шан Сижуй даже не взглянул – он и так все прекрасно понял – и крикнул Сяо Лай:

– Пойди-ка вручи господину Хуану красный конверт в благодарность за то, что все эти годы он беспрестанно нас поддерживал. Господину Хуану пришлось немало потрудиться.

Репортер Хуан от благодарности отказываться не стал, но когда получил конверт, вид у него сделался такой, словно он хочет что-то сказать, да боится. Поглощенный своими заботами, Шан Сижуй уже собрался его проводить, и репортер Хуан наконец решился:

– Шан-лаобань, есть еще кое-какие фотографии из вашей повседневной жизни, их сделал мой коллега. Я не знаю, продолжит ли он работать, когда закроется газета, останется ли в Бэйпине. Однако с вашей репутацией и статусом нехорошо будет, если эти фотографии попадут в чужие руки. Если Шан-лаобань пожелает, я могу помочь связаться с этим репортером.

Шан Сижуй ничего не понял:

– Какие еще фотографии из повседневной жизни? Ничего такого не припомню.

Чэн Фэнтай мельком взглянул на репортера Хуана, чье взволнованное выражение лица не укрылось от его проницательного взора. Он предположил, что должна быть какая-то причина этого волнения, и, по всей видимости, причина не очень хорошая. Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Неужто это фотографии, где наш Шан-лаобань без штанов? Такие уж точно нельзя отдавать в чужие руки, продавайте сразу мне!

Шан Сижуй, которого вогнали в краску, хотел было ткнуть Чэн Фэнтая смычком в бок, однако тот со смехом увернулся. Репортер Хуан в спешке замахал руками:

– Второй господин Чэн изволит шутить, быть такого не может! Шан-лаобань наверняка помнит, не так давно вы с седьмым молодым господином ужинали в японском ресторане. В главном зале ресторана проходила встреча японского землячества, мой коллега как раз ее снимал. Он и с вами кадров сделал немало!

Вспомнив о Ду Ци, своем хорошем друге, Шан Сижуй проговорил с легкой улыбкой:

– Ну и славно, от снимков с седьмым молодым господином я отказываться не могу, прошу все их послать мне.

О цене он спрашивать не стал, сразу попросил отдать ему снимки. Однако репортеру Хуану по-прежнему было не по себе, и он нерешительно проговорил:

– К седьмому господину Ци эти снимки не имеют отношения, делает их особенными ваша, Шан-лаобань, слава. Вот почему коллега просит за них четыре золотых слитка, уж не знаю, что на это скажет Шан-лаобань…

От названной суммы у Шан Сижуя в ушах зазвенело, он переглянулся с Чэн Фэнтаем и изумленно воскликнул:

– Ему это что, приснилось? Чтобы мой с Ду Ци совместный снимок стоил четыре слитка золота! Слишком высокого он обо мне мнения!

Репортер Хуан поправил сползающие с переносицы очки и принялся ему растолковывать:

– Если бы на снимках были только вы с седьмым господином Ци, они столько бы не стоили. Однако на фотографиях есть один японец!

Шан Сижуй еще больше запутался:

– И что с того, что на них японец? Неужели Сюэ Чжичэн настолько знаменит? Я как-то выступал в резиденции князя Ци, когда он принимал у себя иностранных посланников, оттуда у меня имеется совместный снимок с членом императорской семьи Японии. И что в этом необыкновенного?

Поняв, что до Шан Сижуя невозможно достучаться, репортер заволновался больше прежнего и, рассудив, что Чэн Фэнтай как человек, привыкший жить по законам мира сурового, будет посообразительнее, повернулся к нему:

– Сколько человек пристально следят за Шан-лаобанем, готовы чуть что распустить слухи и запятнать его доброе имя? Буду откровенен с вами, уважаемые господа, он посмел назвать такую цену потому, что покупатель уже имеется. Шан-лаобань, чем меньше сейчас хлопот, тем лучше. Прислушайтесь к моему совету: вы хоть и потеряете деньги, зато беду отведете!

Хоть убейте, Шан Сижуй не мог представить, какую беду может на него навлечь обычный ужин в японском ресторане. Только страху наводят, смешно даже! Больше того, у Шан Сижуя возникло чувство, что его попросту шантажируют. К вымогательствам он был привычен: навещали его и самоназванные родственники, к дверям его дома волокли мертвецов, у него на глазах раздирали одежду – чего он только не повидал за эти годы! Что в сравнении с этим два каких-то несчастных снимка? Совершенно не тот уровень, и на подобные уловки он не поведется! К тому же, если так подумать, роль репортера Хуана в этой сделке также вызывает большие вопросы.

Опираясь на свой опыт, Шан Сижуй проговорил с тонкой улыбкой:

– Что ж, раз имеется уже покупатель, не стану мешать вашему коллеге наживаться на нем…

Чэн Фэнтай прервал его:

– Цену в четыре золотых слитка мы можем обсудить, но мне необходимо знать, кто покупатель.

Шан Сижуй вскинул подбородок:

– У меня нет денег!

Чэн Фэнтай ответил:

– За это я заплачу.

Шан Сижуй мигом огрызнулся:

– И откуда у тебя деньги? Все же заработано мной! А я говорю: денег нет!

Этот разговор ошеломил репортера Хуана, он взглянул на Чэн Фэнтая, по лицу которого прочитал: еще немного, и они с Шан Сижуем друг на друга набросятся с кулаками. Репортер поспешил записать свой номер телефона и с натянутой улыбкой проговорил:

– Если Шан-лаобань передумает, звоните мне. – И с этими словами улизнул.

Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем так и застыли, сидя в полной тишине. Шан Сижуй покосился на Чэн Фэнтая, явно раскаиваясь в сказанном. Чэн Фэнтай разительно отличался от него, по внешнему виду его казалось, что он свободен от всяческих ограничений, однако упрямство и несговорчивость его не знали меры. Хоть одна фраза придется ему не по душе – и он готов бежать аж на край света, ступить на дорогу, ведущую в преисподнюю, а иначе доругались бы они со второй госпожой до того, чтобы жить отдельно? Шан Сижуй унизил его в присутствии постороннего, откуда ему знать, как далеко заведет Чэн Фэнтая его упрямство? А вдруг в порыве гнева он ввяжется в опасную для жизни сделку, чтобы раздобыть денег? Однако Шан Сижуй пусть и раскаивался, но все же так просто взять да извиниться не мог, вот и решил напасть первым. Найти к чему придраться и наброситься на Чэн Фэнтая, чтобы выставить его виноватым, а себя – правым.

Шан Сижуй поразмыслил как следует, а затем как вдруг отшвырнул хуцинь на диван напротив и прорычал:

– Впредь тебе запрещается совать нос в дела «грушевого сада»! Что ты вообще в этом понимаешь! Болван, что погнался за мошенником, да совсем скоро тебя от него и не отличить будет!

После этого рева Чэн Фэнтай долго ничего не отвечал. Шан Сижуй никаких слов больше не подготовил и, выпалив, что таилось у него на душе, почувствовал пустоту в груди, все его тело охватила слабость. Он поднял глаза и украдкой взглянул на Чэн Фэнтая. Тот только этого взгляда и ждал, повалил Шан Сижуя на диван, схватил и с глубокой ненавистью в голосе прошипел:

– А? Все деньги твои? И мне нос в твои дела не совать?

Шан Сижуй вдруг навалился на него всем телом, и они оба с грохотом покатились с дивана на пол, руки и ноги их перепутались между собой, настоящий кавардак. Запоздавшая кормилица, явившаяся на шум, только взглянула на них, как тотчас развернулась и ушла прочь. Кто бы из этих двоих кого ни побил, все равно один стыд да срам. Фэнъи расхохоталась, больше всего ей нравилось смотреть на драку, пусть и доставалось в этой драке ее отцу. Крепко-накрепко вцепившись друг в друга, они принялись кататься по полу. Шан Сижуй, не желая отступать, поднял еще больший шум:

– Раз кормит тебя жена, так сиди спокойно! А в мои дела лезть не смей!

Придя в неописуемую ярость, Чэн Фэнтай опустил голову и зубами вцепился в плечо Шан Сижуя. Шан Сижуй вскрикнул от неожиданности, вырвал руку и в ответ укусил Чэн Фэнтая за ухо. Зубы у актеров крепкие, к тому же никакой пощады от Шан Сижуя ждать не приходилось. Чэн Фэнтай даже шелохнуться не смел, только дернешься, как останешься без уха.

– Довольно, Шан-лаобань, – взмолился Чэн Фэнтай. Долго он не выдержал, слезы уже подступали к его глазам. – Разожмите же рот, не станем больше ссориться.

В доказательство искренности своих помыслов он первый отпустил Шан Сижуя. Чэн Фэнтай был человеком благородным, однако, к сожалению, Шан Сижуй благоразумием не отличался, как вцепился ему в ухо, так и бормотал «мы» да «мы» себе под нос. Чэн Фэнтай так и не разобрал, что он говорил, а Шан Сижуй не отпускал его добрых десять минут. Сперва Чэн Фэнтай злился, потом начал хохотать без остановки. Рассмешил его этот дурачок Шан Сижуй, ну как можно быть таким бестолковым, творить такое, он попросту сумасшедший! Стоило ему засмеяться, как Шан Сижуй понял, что получил прощение, и теперь воспользовался случаем подурачиться, замотал головой, точно пес, которому попался большой кусок свинины. Чэн Фэнтай заголосил от боли:

– Шан-лаобань! Я ошибся! Поступил опрометчиво! Нет… император, разомкните свои золотые уста, скажите что-нибудь!

Шан Сижуй сплюнул и бросил Чэн Фэнтаю:

– А извинился бы пораньше, разве дошло бы до этого? У меня от твоего свиного уха теперь челюсть ломит! Придется тебе искупить вину передо мной!

У Чэн Фэнтая занемела половина лица, все горело, уха он не чувствовал. После столь жестоких истязательств он еще и виноватым остался и теперь обязан искупить вину – кому на это пожаловаться? Смирившись со своей судьбой, он проговорил:

– Ладно-ладно, пойдем съедим что-нибудь, что умилостивит Шан-лаобаня!

Шан Сижуй смеялся во весь голос, катаясь по полу.

В ту пору по меньшей мере четыре или пять театральных трупп Бэйпина под различными благовидными предлогами приостановили выступления, заняв выжидательную позицию. Шан Сижуй перестал выступать, раздавленный горем, но, как только его сердечная боль поутихла, он готов был снова взяться за дело с мечом наперевес. Прочие же актеры поддались влиянию общества, которое считало, что «когда гибнет страна, все развлечения следует прекратить». Все понимали, что долго их вынужденная передышка не продлится, но никто не желал нарушать ее первым из страха потерять лицо. Собравшиеся вокруг Шан Сижуя советчики и наставники тоже считали, что момент неподходящий, требуется подождать еще. Впрочем, желающих первыми прервать молчание пока не находилось.

Шан Сижуй тоже ничего не предпринимал, но нашлись и те, кто не желал ждать. Как-то за полночь Чэн Фэнтай уже запаздывал домой, машина его не успела еще доехать до переулка Тунлуосян, как откуда ни возьмись выпрыгнул человек и бросился под колеса. Лао Гэ дал по тормозам, но не успел остановиться, от ужаса по лбу его заструился холодный пот.

Чэн Фэнтай переменился в лице и, нагнувшись к Лао Гэ, спросил:

– Сбили человека?

От волнения Лао Гэ начал заикаться:

– Не… не знаю! Пойду проверю!

Только Лао Гэ вышел из автомобиля, как на него налетели несколько здоровяков и скрутили, а еще парочка ворвалась со стороны водительского сиденья, намереваясь схватить Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай отреагировал стремительно, понял, что нарвался на головорезов, нашарил ручку дверцы, толкнул ее и бросился бежать. Впрочем, далеко он не убежал, в конце концов, численный перевес был на стороне противника. Чэн Фэнтаю сильно досталось, на его лицо обрушились удары такой силы, что он едва не лишился чувств. Его оттащили под уличный фонарь, от боли Чэн Фэнтай не мог раскрыть глаз, из которых текли слезы, ему показалось даже, что ему выдавили глазные яблоки. Тут он услышал голос одного из головорезов:

– Вглядись внимательнее, это ведь Чэн Фэнтай?

Другой подтвердил:

– Точно! Это он! Я за ним уже много дней слежу!

Головорез схватил Чэн Фэнтая за шею и предупредил:

– Как вернешься домой, быстренько собирайся и улепетывай подальше от Шан-лаобаня! Посмеешь снова вокруг него вертеться, дурно на него влиять, шептать ему на ухо всяческие дурацкие идеи, дядюшка всякий раз, как это увидит, будет тебя колотить!

Услышав это, Чэн Фэнтай все понял: страстные поклонники Шан Сижуя, так и не дождавшись его выступлений, от безысходности вслепую принялись выискивать виноватого. Эта шайка заядлых театралов больше всех на свете обожала Шан Сижуя, для них он был все равно что небожитель, каждая его неудача отзывалась в их сердцах пронзительной болью; да что там, они и жизнь готовы были за него отдать. Но когда на Шан Сижуя обрушивалась настоящая беда, как раз таки они действовали невпопад: болтали всякий вздор, поднимали ненужный шум, в общем, делали все, чтобы за Шан Сижуем и дальше ходила незаслуженная дурная слава. И все же Чэн Фэнтай облегченно выдохнул: заядлые театралы способны на насилие, но не на убийство. Вот будь на их месте его враги, они с радостью воспользовались бы отсутствием в Бэйпине командующего Цао: самого Чэн Фэнтая прирезали бы, а деньги его забрали бы себе. Тогда уж точно пиши пропало! Сейчас же от него требовалось смиренно опустить голову, устрашившись, и эти здоровяки мигом его отпустят. Однако Чэн Фэнтай не в силах был проглотить горькую обиду: обычно кричать да покрикивать на него могли если не командующие, так начальники, а уж о том, чтобы его затащили в проулок да поколотили, и вовсе не могло быть речи! За всю жизнь Чэн Фэнтай не подвергался подобному унижению!

Он не сдержался и расхохотался, причем смех его звучал как у отъявленного негодяя. Завидев это, мужчины переполошились и, в изумлении цокая языками, принялись теснить Чэн Фэнтая к стене:

– Эге-гей! Еще и смеется! Не иначе, от тумаков все мозги наружу вытекли! Давай-давай, расскажи дядюшкам, что тут такого веселого?

Чэн Фэнтай только этого и ждал: воспользовавшись тем, что они ослабили хватку, он выхватил из-за пояса пистолет и с глухим рычанием стукнул рукояткой по голове ближайшего к нему головореза. Негодяи уже хотели на него наброситься, но, вглядевшись, в ужасе закричали:

– Это пистолет! У него пистолет!

Где эти городские обыватели могли повстречаться с пистолетом? Один за другим они принялись пятиться. Чэн Фэнтай крикнул Лао Гэ:

– В машину!

Лао Гэ мигом завел машину и так стремительно сдал назад, что едва не отдавил хулиганам ноги. Открывая дверцу автомобиля, Чэн Фэнтай направил дуло на застывших, точно деревянные петухи, мужчин и криво усмехнулся:

– Не беспокойтесь, хорошо? Я сейчас сам пойду и разберусь с вашим Шан-лаобанем!

Лао Гэ снова резко дал задний ход, разогнав хулиганье, и помчался по дороге с такой скоростью, будто спасался от смертельной опасности. Чэн Фэнтай не проронил ни слова, крепко сжимая пистолет в руке. Вернувшись домой, он решил напугать всех своим видом. Однако, когда Чэн Фэнтай толкнул двери в комнату, он услышал радостные голоса и смех, никто, за исключением матушки Чжао, которая, широко раскрыв глаза, уставилась на его раны, и не обратил внимания на Чэн Фэнтая! Шан Сижуй подбрасывал Фэнъи в воздух, приговаривая:

– Ой-ей-ей! Ну ты даешь, большая голова, еще и летать умеешь! Вот это да! Полетай еще!

Фэнъи радостно хохотала, словно отвечая ему.

Голова у Чэн Фэнтая раскалывалась, он проговорил сквозь силу:

– Отпусти ее!

Шан Сижуй на него и не взглянул, все его мысли занимала Фэнъи.

– Твоя дочь как пососет грудь, так давай плакать без остановки, а стоит мне показать ей что-то забавное, она сразу же смеется, вот так: ха-ха!

Только эти двое и смеялись в комнате, кормилица же стояла в сторонке, раскинув руки в стороны, готовая если что ловить Фэнъи. Она обливалась холодным потом.

Ткнув в Шан Сижуя пальцем, Чэн Фэнтай взревел:

– Я велел тебе отпустить ее! Если уронишь, жизнью не расплатишься!

Весь его облик внушал ужас. Шан Сижуй наконец перестал забавляться с Фэнъи. Пока ее подбрасывали в воздух, Фэнъи, разумеется, веселилась, но разве младенец, который только что наелся, мог выдержать подобную тряску? Только ее перестали качать, как голова у Фэнъи закружилась, она закашлялась и срыгнула молоко. Шан Сижуй выругался про себя: плохо дело, если это заметит Чэн Фэнтай, непременно начнет браниться. Точно горячую картофелину, он поспешил вручить малышку кормилице и дал ей знак, чтобы побыстрее шла прочь, а сам в нерешительности взглянул на Чэн Фэнтая и изменился в лице:

– Ты с ума сошел! Из-за этого решил меня пристрелить?

Только сейчас Чэн Фэнтай заметил, что по-прежнему сжимает в руке пистолет. Рука его настолько задеревенела, что потеряла всякую чувствительность. Он бросил пистолет на чайный столик:

– Да не заряжен он!

Шан Сижуй окинул его взглядом, и выражение его лица вновь переменилось:

– Что у тебя с лицом? Поскользнулся на заснеженной улице?

Перед посторонними Чэн Фэнтай еще мог холодно усмехаться, однако, вернувшись домой и увидев главного виновника всех своих бед, обрушил бессильную злобу на Шан Сижуя:

– Я вот что тебе скажу, Шан-лаобань! Раз ты пока не занят, последил бы за своими поклонниками! Что за твари! Стая бешеных собак! Они вообще знают, что у нас творится? Или как завидят человека, так сразу бросаются кусаться?

После этих слов Шан Сижую и гадать не надо было, он сразу же понял, что произошло. Любовь поклонников к Шан Сижую не распространялась на его окружение, попросту говоря, всех приближенных к нему они считали заклятыми врагами. Всякий раз, как с Шан Сижуем случались неприятности, они считали виновными окружавших его людей: наверняка это они, ведомые злыми намерениями, навлекли на него беду. Сам Шан Сижуй в их глазах представал совершенством без единого изъяна, а если изъян и был, то только недостаток прозорливости и неумение разбираться в людях. И крошечное пятнышко на нефрите не портит его красоты, достаточно очистить окружение Шан Сижуя от дурных людей, и Шан-лаобань вновь предстанет во всем своем величии и блеске. Подобное уже случалось. Однако тогда Шан Сижуя окружали сплошь люди влиятельные и благородные, расправиться с ними было не так-то просто, вот страстные театралы и обрушили свою ненависть на Сяо Лай: пустили слухи, будто она тайная наложница Шан Сижуя. Дважды она едва не пала жертвой их безумия, много чего натерпелась, да и сплетни дорого ей обошлись. А иначе как могло случиться, что к Сяо Лай, с ее-то положением, никто еще не сватался?

Вот почему Шан Сижуй нисколько не удивился, что на сей раз пострадал Чэн Фэнтай, он даже как будто давно к этому готовился и уже обдумал заранее, что сказать:

– Страстные театралы – это наши поильцы и кормильцы, наши благодетели! Я даже порадовать их сейчас не могу! Люди слушают, как я пою, так ты прикажешь им еще и моим нотациям подчиняться? Откуда взяться подобному нахальству! Подчиняйся мне хоть небо, хоть земля, поклонники театра меня слушаться не обязаны!

Чэн Фэнтай вернулся домой преисполненный гневом, но, вопреки ожиданиям, не получил ни капельки сочувствия или утешения. Вскочив с места, он выпалил:

– Раз ты не собираешься за ними приглядывать, я возьмусь вместо тебя! Да я от этих сволочей ничего не оставлю!

Шан Сижуй поспешил ухватить его за плечи и усадить обратно, от пронзившей его боли Чэн Фэнтай втянул воздух сквозь зубы – вылитый изнеженный барчук. Шан Сижуй тотчас повел Чэн Фэнтая к камину, где снял с него одежду и принялся осматривать раны. Те, кто владеет боевыми искусствами, разбираются в переломах костей не хуже костоправов. Шан Сижуй быстро и умело проверил, насколько серьезные ушибы получил Чэн Фэнтай, как будто делал это чуть ли не каждый день. Впрочем, Чэн Фэнтай беспрестанно вскрикивал, чем ужасно действовал Шан Сижую на нервы. Наконец тот не выдержал:

– Второй господин, осталось у вас хоть немного мужества?

Чэн Фэнтай уставился на него во все глаза, и Шан Сижуй поспешил проявить тактичность:

– Хорошо-хорошо, кричи, раз так хочется.

Однако кричать от боли Чэн Фэнтаю стало уже неловко, и теперь он принялся шипеть. Нечего и говорить, насколько уязвленным он себя чувствовал! Будь он у себя дома, женщины уже бросились бы к нему с жалобными охами да ахами, а друзья при виде его ран потрудились бы сделать вид, что искренне ему сопереживают, пусть на самом деле это было не так. А у этого актера и сердца нет!

Чэн Фэнтай спросил его сквозь боль:

– Шан-лаобань, скажи правду, этих людей ты послал? Я мозолю тебе глаза, вот ты и решил таким способом от меня избавиться, верно?

Шан Сижуй стукнул его кулаком по спине:

– Вздор! Чтобы я, захотев тебя отлупить, звал кого-то на подмогу? Да я и сам справлюсь!

От удара кулаком Чэн Фэнтай опять вскрикнул, и Шан Сижуй набросил на него одежду.

– Обычные синяки, через день-другой сойдут!

Поскольку Шан Сижуй отнесся к его ранениям без должного уважения, Чэн Фэнтай решил сам себя пожалеть:

– Ты уверен? Или мне стоит все-таки съездить в больницу, сделать рентген? Если нет перелома, отчего так болит?

Испустив мучительный стон, Шан Сижуй с презрением и бессилием в голосе бросил:

– Не делай из мухи слона! Говорят, этот рентген сжигает кожу с плотью! Правду тебе говорю, волноваться не о чем, завтра позову к тебе мастера туйна[35], он все посмотрит.

Он отыскал на кухне несколько стеклянных банок, высыпал хранившиеся в них приправы, выбежал во двор и набрал снега, после чего вернулся.

– Приложи туда, где болит, а как отек спадет, я натру тебя лекарственным маслом.

Чэн Фэнтай ответил:

– Куда ни ткни, везде болит.

На это Шан Сижуй ему сказал:

– Тогда остается только вырыть в снегу яму и закопать тебя!

Чэн Фэнтай вгляделся в его лицо:

– Шан-лаобань, отчего мне кажется, будто ты и рад, что меня поколотили?

Шан Сижуй и в самом деле испытывал своеобразное удовлетворение – он прочувствовал горячую любовь своих поклонников. На несколько месяцев он ни с того ни с сего покинул сцену, а его не только не забыли, не заменили кем-то другим, напротив, еще и сильно по нему тоскуют, напрочь на нем помешались! Но как можно в таком признаться? Он и самому себе не признавался, что ему это понравилось.

Шан Сижуй проговорил с серьезным видом:

– Чему мне радоваться? Когда собака кусает, отвечает-то хозяин! Раз на меня рукой махнули – я это так просто не оставлю! Хорошего же ты обо мне мнения!

Чэн Фэнтай недовольно цокнул, и Шан Сижуй поспешил сменить тон:

– Дождись, покуда я вернусь на сцену, уж я за тебя отплачу.