«Ксению Андреевну» набивали соломой в четыре руки. Сама княжна смотрела на это почти языческое действо круглыми глазами и помалкивала. Простреленному платью кое-как придали форму, уложили на лавку и накрыли старым стеганым одеялом.

Смородин полюбовался, хмыкнул и добавил последний штрих: вытащил наружу часть юбки с воланами. В дрожащем свете масляного фонаря картина и впрямь могла обмануть. Секунд на пять, не больше, но больше им было и не нужно.

— Что ж вы про лаз-то не сказали? — «пытал» Можаев старика-хозяина. Бабка сидела рядом, свесив ноги в лаптях, и как хороший солдат, прослуживший лет двадцать, рта без приказа не открывала.

— Так ить вы и не спрошали, — бесхитростно отмотался хозяин.

С ними все было ясно: либо сами не знали, либо практиковали философию трех обезьян: «не вижу, не слышу, не скажу». С печки они так и не слезли, что было к лучшему, суеты и без них хватало.

Господа члены тайного общества изволили кидать жребий. Для чего нащипали лучины и, зажав в кулаке, избирали судьбу. Ежик заранее отошел в угол, к нему, чуть подумав, присоединился и второй студент.

— Не полезу я туда. С детства узких замкнутых пространств не выношу, — вполголоса признался он.

Короткая палочка досталась Мартыну, длинные Петро, бородачу с берданкой и седому, вредному Можаеву.

Лучше бы было наоборот, я не был уверен, что здоровяк Мартын не застрянет в лазу, но тут уж как вышло. Значит, пойдет последним. Не сможет пройти — вернется.

Никакого страха перед подземельями старый солдат не испытывал, но про свою комплекцию понял все не хуже образованных. Вздохнул, и потянул с плеч чуйку — кафтан из серого дешевого сукна с большим запахом. А вот фуражку без кокарды, но с околышем и тульей, напротив, нахлобучил поглубже. И правда, какой солдат без «головы»?

Я тронул Смородина за плечо:

— На кой черт? Можем же все уйти. Поставим какой-нибудь ящик в проходе, пока сообразят, да решаться подойти, мы уже далеко будем.

Ротмистр взглянул на меня долгим, пристальным взглядом и я впервые углядел в его темных глазах что-то характерно-татарское.

— Собака.

— Кто? ­— не понял я.

— Зверь такой. Четыре четырки, две растопырки, седьмой — вертун. В деревне наверняка есть охотники, а у них пара нюхливых псин точно найдется. На полтора — два аршина в глубину свежий след она возьмет и поверху проведет как по ниточке… Вдобавок, мне то вполне достаточно, но если вдруг тебе мало, в Дербино телеграф имеется. Борисов запросит казачью сотню или земскую стражу, а то и обоих разом… что дальше будет — рассказать, господин Ангел, или сам догадаешься?

— Да уж догадаться несложно, — признал я, — активное прочесывание в радиусе десяти — пятнадцати верст, засады на дорогах пешие и конные. Пока мы ползем по этой кишке, Борисов пять раз весь район на уши поставит, все дороги, овраги и мосты обложит. На лошадиных-то ногах да с собачьим носом…

— Значит, нужно чтобы не нашли. А не найдут только в одном случае — если искать не станут.

— И как ты такое чудо сотворишь?

— Само сотворится, — отмахнулся тот. — Лаз сделан по-умному, не зная и не найдешь, так что мы пол-то на место поставим, да и пойдем себе, с молитвой. Ночи сейчас темные стоят, нам главное до ближайших кустов добраться, а там утечем в разные стороны. К утру, вроде бы, дождь собирался — так если не обманет, в аккурат то что нужно и будет.

План ротмистра мне не нравился, был он каким-то откровенно авантюрным, слепленным на коленке. Я отчаянно искал в нем слабые места:

— Думаешь, жандармы состава группы не знают? Караулят семерых, выходит пятеро… ну хорошо, одна убита, где седьмой?

— Да мало ли, — криво улыбнулся ротмистр, — испугался берданок. Сдаться решил и в избе спрятался. Свои пристрелили. Или раньше утек…

— А хозяева?

— Эти-то? ­— Смородин мотнул головой в сторону печки, — да ни в жизни они лишнего не скажут, их допрашивать — семь потов сойдет, притворяться дурачками умеют не хуже столичных лицедеев: «Спросите у старосты, нам неведомо…» — и хоть ты об ворота их расшиби. Кого не возьмешь за химок — все разом оглохли, ослепли и отупели. Сволочь хитрожопая. У них, по деревням, один тут закон — что мир постановил, то и делают… А мир велит всех посылать к старосте и ни слова сверху.

Он был прав как ПДД. И все же чего-то недоговаривал, такие вещи я еще с армии загривком чуял.

— Какого черта ты так рвешься в герои? — прямо спросил я.

Он удивился:

— Так я ж вроде и не скрывал. Запамятовал, господин Ангел? Ежели Борисов со всем запрошенным усилением группу упустит, полетит он с должности, как петух с забора. А свято место пусто не бывает… что один обронил, второй запросто подобрать может, если вовремя подсуетиться.

— Очешуеть! И ты за очередную лычку под пули пойдешь?

— А как они еще добываются, господин Ангел? Не, можно конечно у нужных людей родиться, но это только в следующей жизни, и то если ты посодействуешь. А пока вот так.

Я повернулся к княжне.

— Ваша светлость… Я знаю, что прошу невозможного, но все возможное мы с господином ученым уже испробовали и оно не сработало.

Ксения метнула в меня взгляд острый, как дротик и чуть-чуть, еле заметно повернула голову в сторону прибора на столе. Поняла. Все поняла!

— Вы хотите, чтобы я и Мария Гавриловна пошли с вами? ­— я кивнул, — Я предпочла бы довериться тому, кого знаю чуть лучше. И кто никогда не прятал от меня своего лица и не скрывал имени.

…Да я бы тоже предпочел сейчас сидеть на презентации своей книги и раздавать автографы, вот только у реальности оказались свои планы.

— Исключено, Ксения Андреевна, — неожиданно вставил Можаев, — Эти собаки уже показали, что готовы стрелять в безоружную девушку, которая просто вышла набрать воды. Никаких понятий о чести.

— Но мне то вы в ней не откажете? — голос княжны был сух, как прошлогодние листья, — вы пришли сюда за мной и я не заставлю вас спасать мою репутацию ценой своей жизни.

— И что вы предлагаете?

— Выйти к жандармам, — спокойно сказала она, — я сделаю это одна, или вдвоем с Машей. Мы позволим себя арестовать с условием, что вы уйдете свободно, прямо отсюда.

И ведь не лгала, ни секунды не лгала! Она и правда была готова это сделать. После простреленного платья, после всего, Ксения на полном серьезе собиралась идти к жандармам, чтобы закрыть всю эту теплую компанию заговорщиков собой. Ну не обалдеть?

«Моя жизнь важна лишь в той мере, в какой она полезна нашему общему делу и не более того…»

Короткие сухие хлопки разорвали тишину сторожки. Аплодировал Смородин.

— Браво, ваша светлость. Слова, достойные античной героини. Новой, так сказать, Ифигении. Один небольшой вопрос и я лично помогу вам переобуться и даже зашнурую ботиночки. Княжна, вы УВЕРЕНЫ, что жандармы сдержат слово? Терпеть не могу Натана Степаныча, — ротмистр учтиво поклонился Можаеву, тот невозмутимо кивнул в ответ, — но сейчас он прав. Жандармы…

— Такие же слуги отечеству, — ледяным тоном перебила Ксения, и Смородин вдруг расцвел в улыбке, словно ему сделали неожиданный и драгоценный подарок. — Только с чуть более широкими полномочиями. И данное ими слово… — она запнулась на долю секунды.

— Имеет привычку лопаться, как мыльный пузырь, — закончил за нее ротмистр, с удовольствием потирая руки. — Особенно если сверху прикажут сделать наоборот. Вы же знаете, ваша светлость: честь — это привилегия, которую выдают вместе с офицерскими погонами. А у наших нынешних визави за дверью погоны, кажется, из той самой серии, что продают на Сухаревке вместе с фальшивыми векселями.

Княжна побледнела так, что веснушки на переносице стали видны, как порох на ладони. Но плечи не опустила.

— Тогда, — голос ее стал тише, но зазвенел упрямым стальным колокольчиком, — тогда мы с Машей выйдем не сдаваться. Мы выйдем говорить. И пока я буду говорить с урядником, у вас будет время.

— Время на что? — Можаев дернул щекой, и я понял, что он уже все понял раньше меня. — Чтобы мы тут передушили друг друга в попытках найти другой выход? Или чтобы вы, ваша светлость, разыграли для них спектакль с битьем посуды и дамскими истериками, пока мы будем уходить?

— А хотя бы и так, — Ксения вздернула подбородок, и в отсвете неяркой рыжей лампы стала видна бьющаяся жилка на виске, тонкая, как шелковая нить, — Я уже один раз умерла сегодня. Притвориться глупой светской курицей, которая заблудилась на охоте и перепутала сторожку с собственной спальней — для меня, знаете ли, не самая сложная роль.

Смородин хмыкнул и открыл было рот, чтобы ввернуть очередную колкость, но я его перебил:

— Нет, Ксения Андреевна, — я покосился на стол, где все еще стоял тот самый прибор, перепачканный сажей и чьей-то кровью. — Вы сейчас предлагаете нам ровно то, от чего сами отказались пять минут назад. Вы не хотите, чтобы мы спасали вашу репутацию ценой своей жизни, а мы, значит, позволим вам спасать наши шкуры ценой вашей свободы? А может, и жизни? Потому что если эти… — я кивнул в сторону окна, за которым притаилась темнота, — если они решат, что княжна Трубецкая водит их за нос посреди ночи в компании подозрительных личностей, боюсь, «светская курица» рискует разделить судьбу той самой дичи, на которую якобы охотилась.

Она дернулась, точно от пощечины.

— Я…

— Ваша светлость, — на этот раз голос Можаева прозвучал мягче, почти по-отечески. — Никто не сомневается в вашем мужестве. Но мужество — это умение выбрать момент, когда рисковать собой, а когда — довериться тем, кто рискует ради вас. И сейчас — тот самый второй случай.

В тишине сторожки стало слышно, как потрескивают фитили в лампах и где-то далеко, на дороге, неуверенно перекликаются голоса. Жандармы переставляли заслоны? Или готовились к штурму. Или просто курили, нагнетая напряжение — кто их разберет, этих людей с широкими полномочиями.

Ксения медленно перевела взгляд с Можаева на меня, с меня на Смородина, который вдруг перестал улыбаться и смотрел на нее с непривычной серьезностью. Потом снова повернулась ко мне:

— Убедите меня, — сказала она. — У вас пять секунд, господин Ангел, чтобы сказать или сделать что-то, что заставит меня передумать.

— Запросто, — холодно улыбнулся я. Под маскировкой никто этой нехорошей улыбки не увидел, но в голосе она прозвучала отчетливо, — Ампула чистого эфира подойдет? Достать — одна секунда, раздавить в платок — вторая, прижать к лицу вашей светлости — третья. И утащить вас, как мешок. Как видите, управился за три.

Я посмотрел на княжну.

Она глядела на меня. Пытливо, неотрывно. В серых глазах ее больше не было льда. Только колодезная глубина, в которой на самом дне теплился крошечный, упрямый огонек.

— Это была глупость, — выдохнула Ксения.

— Это была жизнь, — поправил я. — Такова, какова она есть. И больше не какова. Вы идете со мной, я правильно понял? Добровольно. Приятной прогулки не обещаю, там внизу холодно, грязно, тесно и местами опасно. Но этот путь я еще не пробовал, и… он остался единственный. Все остальные перекрыты, такое ощущение — самой судьбой.

С улицы раздался резкий, жесткий хлопок и в стену ударил свинцовый шарик.

— Кажись, закончили думу думать, — негромко сказал молчаливый бородач с ружьем.

— Мартынка, ­­— Можаев мотнул головой, — А ну, пройдись-ка мимо окна, только не сильно быстро.

— Спятил, Степаныч? — удивился ротмистр.

— Да ладно… хоть какой-то шанс будет, — сообразил Есенин. Он был уже переодет в платье и платочек, и по этому поводу зол на весь белый свет.

— Цыц все. Никому у окна мелькать не надо, я его с под стола сдерну…

— Полпуда веса, Николенька.

— Я помню, — Ежик пригнулся, — Не выйдет, тогда будет по-вашему. А пока по-моему.

Что он задумал, я понял. Но вот как он это собирался сделать? Ящик стоял на столе, аккурат на самой середке, напротив окна, которое держал на прицеле местный снайпер. Почему так получилось — совершенно понятно. Окна в крестьянской избе — не стеклопакеты, вот вообще ни разу. Прорубают так, чтобы тепло зимой не уходило. Переплеты толстенные, стекла — что осталось. Вот и ставили чтобы хоть что-то видно было, с прибором же работали!

Я бы попробовал подтащить сюда стол, но… не этот стол. Чтобы сдвинуть с места такую дуру из массива, нужно в него коня запрягать. Как его сюда вообще затащили? Да, скорее всего, прямо на месте и собрали!

Но Ежик не считал миссию невыполнимой. У него явно был план.

Пацан шагнул к столу, опустился на колени, потом лег на спину, вытянул ноги и… сделал «березку», самую обычную стойку на локтях, знакомую каждому, кто хоть иногда заглядывал в спортзал.

— Хитер, сволочь, — прокомментировал Можаев, как умел — ласково.

Ежик обхватил ящик подошвами — от края, там, где дерево глухо отозвалось на толчок. Повел ногами чуть вбок, прощупывая устойчивость. Ящик не качнулся. Парень выдохнул и начал осторожно пододвигать его к себе, пятками, плавно, без рывка.

Ящик полз туго. Полпуда — это вес, который чувствуешь спиной, каждым позвонком.

Наконец, передняя грань нависла над краем стола. Ежик приподнялся, быстро качнул его на себя и присел на корточки, уходя от выстрела… которого, впрочем, не последовало. Снайпер промолчал. Каким бы он не был отмороженным, а стрелять по бомбе не решился.

— Есть, — шалая улыбка выкатилась на лицо Ежика, словно солнышко взошло.

— Отлично, — ощерился Смородин, — молодчага, вот это молодчага. Ну, теперь потанцуем, господа. Цыганочка с выходом…

Ротмистр принял ящик на грудь, прижал к себе, кинул на меня ехидный взгляд… что, господин Ангел, кто теперь решает, крутить ручку или обождать? Что ж, признаю, тут он меня переиграл вчистую. А проигрывать нужно достойно.

— Гриша, — позвал я, — дорогу выбирать будете, выбирайте левую. На правой — засада.

Тут я сделал что мог, дальше господа тайнознатцы разберутся сами, не маленькие. А я скользнул в холодный зев подземного хода, готовясь принять драгоценную княжну… Пока все шло неплохо, даже отлично.

Вот только грызла меня бешеной полевкой неотвязная мысль: что-то я опять упустил. И не мелочь, как в прошлый раз, с банком, а действительно важное. То, что в будущем нам всем аукнется, да так, что мало не покажется и добавки не потребуется.

Но как я не выкручивал руки своей забывчивой памяти — сволочь молчала, как партизан на допросе.

* * *

Ротмистр держал драгоценный ящик, Мишка путался в юбках, Петро нес единственное ружье — у самого Николая был только наган, да и тот с тремя патронами, ну а Можаев — это Можаев. Изливать желчь на душителей правды и свободы сколько угодно, а чтобы что-то сделать, это не к нему. Не та заточка…

Значит — что? Вздрогнули!

Николай, сжимая в одной руке наган, а в другой — связанный в носовой платок столбик пятаков, толкнул дверь ногой и прямо с крыльца заорал так, что все вороны окрест проснулись:

— А ну расступись, люд служивый, подневольный. Ружья на землю, сами — пять шагов назад!

— Эй, мы так не договаривались, — опешил рябой унтер, — говорил, бомбу здеся оставишь.

— Сын Божий тоже говорил, что праведник спасется молитвою… Ты сегодня молился, филька? Вот щаз крутану ручку и проверим, врал Сын Божий или правду говорил. Вместе проверим. Я смерти не страшусь, а ты?

За его спиной Петро с Можаевым поставили пол на место, тот встал как миленький, словно в жизни не поднимался и не скрывал никаких тайн, а был самым добропорядочным и законопослушным полом в Российской Империи. Хозяйственный Петро еще веником прошелся, не прибирая, а размазывая грязь, и, щелкнув взводом, поспешил на крыльцо.