Холод обхватил за плечи и тело мгновенно покрылось гусиной кожей. Я с самого начала знал, что придется снова сюда лезть, но гнал от себя неприятную мысль, как гоняют назойливую муху — черт ли толку думать, прыгать надо.
Успокаивало лишь одно — время идет, оно всегда идет. Его не остановить, хоть что делай — и пройдут же эти бесконечные пять или сколько там нам понадобится часов, мы выйдем на божье солнышко, согреемся. И будет Сашка с коляской. Девушек надо будет сразу же отправить в деревню, и наказать кучеру, чтобы парковался… или как это сказать? — к черному ходу, не к парадному.
А там Маша проведет Ксению специальным коридором для прислуги. Если повезет — успеем до утра. Нет… ну, прислуга и есть прислуга, дорожит местом — так будет держать язык за зубами.
Неудобный фонарь мешал адски. Ручка прокручивалась и плошка грозила опрокинуться и загасить огонек — так то не катастрофа, можно разжечь заново, огниво с собой, но… вот попробуйте это сделать в полной темноте, и не спичкой, которая более-менее предсказуема, а вот таким инструментарием? Боюсь, удержать язык не смогу и милые барышни обогатят свой словарный запас. То ли дело галогеновый карандаш, который можно удобно сунуть за ухо, или шахтерский налобник. Но чего нет — того нет.
Я сразу же отступил вглубь хода и поднял фонарь насколько возможно, чтобы облегчить спуск девушкам. От поднятой плошки потянуло масляной гарью и копотью — запах смешался с сырой землёй и гнилым деревом от ступеней. Интересно, кто первый? Оказалось — Ксения.
Ступив на неудобную лестницу княжна тихонько ойкнула, но сразу прикусила язык. Похоже, что-то у барышни не заладилось — видеть ее я не мог, потолок нависал слишком низко. Но вот в поле зрения показался сапог, за ним нога в мужской брючине… или порточине? Она неуверенно зашарила в воздухе, отдернулась назад, потом снова попробовала нащупать ступень и, конечно, промахнулась мимо. Еще одно тихое «ах…» толкнуло меня на святотатство.
Я взял ее сапог рукой и поставил на ступень. Тихое, как выдох, «Mersу» было мне ответом. Я торопливо отступил — для двоих тут место было мало… честно говоря, мало было и для одного. Показалась спина княжны, затылок с туго заплетенной и подколотой косой…
— Проходите сразу сюда, ваша светлость, — негромко сказал я, протягивая свободную руку, — освобождайте место. Там кто, Мария?
На руку девушка оперлась вполне уверенно и позволила себе помочь. Ее рука была теплой и не дрожала, но вот голову Ксения держала низко, словно не хотела смотреть на меня.
Какой то местный прикол? *
Ладно, потом разберемся. Дайте только вылезти живыми и целыми, и, желательно, побыстрее. Холодно тут было не по-детски, мой промерзший организм реагировал крупной дрожью и это было плохо. Воспаление легких в этом времени почти не лечилось.**
Надо будет посоветовать дамам хоть ноги с горчицей пропарить.
Маша спустилась по лестнице быстро и уверенно, похоже, такая конструкция была ей привычна. В погреб за солениями лазила или яблоки в саду снимала? А вот Мартын, ожидаемо, замешкался, потом послышался треск и тихое, не злое: «А итить твой налево…»
— Что случилось? — спросил я, может быть, излишне резко.
— Уж простите, барин… поломал таки… — прогудел здоровяк.
— Ногу? — испугался я. Воображение мгновенно нарисовало катастрофу: я с двумя девушками и с покалеченным солдатом в этом шкуродере, наверху жандармы с обыском… это было почище радистки Кэт с младенцами в люке***.
— Лестницу, — сокрушенно отозвался отставник, — гнилая малость была.
— Сам как⁈
— Тесновато, барин.
У меня малость отлегло от сердца.
— Двигаться в ходе можешь?
— Так ить… могу, барин, чего ж не смочь. Если только что опять поломаю.
— Главное, не шею, — буркнул я и двинулся вперед, боком, как краб. Ксения держалась за мою руку. В другое время это было бы чертовски волнующе, но я устал как пес, промерз и злился.
Романтика пошла тому же псу под хвост. Мысли крутились вокруг того отрезка, где мы со Смородиным словили глюки, а я, вдобавок, вырубился. Он пугал меня до чертиков. Если что — Мартын отключится вперед меня, на него надежды нет совсем, а хрупкие девушки нас, конечно, не вытащат. Сами бы вышли, и то — хлеб.
Но пока опасения не оправдывались. Воздух был «невкусным», сырым, но огонек в фонаре горел уверенно и не дрожал, значит, кислорода хватало. Похоже, то окно, которое проломил ротмистр и то, что мы оставили подпол открытым, создало тягу.
Или мы еще не дошли до разрушенных воздуховодов?
Свет выхватывал из темноты стены, неровный пол, снова стены. Ход был прямой, но местами сужался — не настолько, чтобы лезть боком, но приходилось следить за головой: низкий свод то и дело нависал так, что я машинально пригибался.
Ксения не отставала.
Позади сопела Маша — тихо, стараясь не шуметь. Мартын пыхтел в конце, его дыхание было тяжёлым. Я слышал, как он иногда задевал стену — глухой звук, сдавленное «прости господи». От него пахло сукном, махоркой и потом — густо, по-мужицки.
Фонарь в моей руке подрагивал — от дрожи, от ходьбы. Плошка тихонько позвякивала о дужку, я то и дело поправлял ручку, чтобы не гремела лишний раз. Свет был неровный, тусклый, но глаза привыкли, и я видел метра на два-три вперёд. Дальше стояла темень.
Шагов почти не слышалось — мы шли медленно, переставляли ноги осторожно. Пол был мягкий, земляной, иногда сапог нащупывал под собой утоптанную неровность, но камешек ни разу не хрустнул.
Княжна Трубецкая переставляла ноги довольно уверенно, её пальцы лежали у меня на запястье и это было единственным теплом, которое я чувствовал. От нее пахло не тонкими французскими духами, а мылом и яблоками, так мило и по-домашнему, что я начал улыбаться…
А потом её кисть вдруг сжались. Крепко. Я покосился назад — насколько позволяла теснота. Ксения смотрела не на меня, а в черноту за моей спиной, после перевела взгляд на стену, на пол, снова в черноту. Глаза поблескивали не банальным страхом, а азартом охотника или ученого.
— Ваша светлость, что там? — тихо спросил я. — Вы что-то увидели
Она мотнула головой, чуть подвинулась ближе.
Позади послышался шорох — Маша что-то спросила у Мартына. И тут же, из темноты, донёсся глухой, на одном дыхании, бубнёж:
— Отче наш, иже еси на небесех…
Мартын читал молитву. Тихо, ровно, без надрыва. Слова накладывались на шорох шагов, на звон плошки, но в целом это не мешало. Если ему так спокойнее — пусть.
Я перехватил фонарь поудобнее и пошёл дальше. Впереди, где-то там, был тот отрезок, где мы со Смородиным словили глюки. Где я вырубился. Здесь или дальше?
Усталость этого бесконечного дня сыграла со мной злую шутку. Обычно я неплохо ориентируюсь в пространстве и определяю время до трех — пяти минут… Но сейчас я был уверен, что мы тут торчим со дня сотворения мира и совершенно не уверен, где именно «тут».
— Ход… Откуда вы о нем узнали? — неожиданно спросила княжна.
— Накоротке знаком с теми, кто его копал, — решил не врать я.
— Эти… полоумные? — подала голос Мария Гавриловна, — которые ждут блудницу вавилонскую верхом на звере?
— Они самые, — отозвался я, — не поверите, барышни, но среди них есть вполне вменяемые люди.
— Вы правы, господин Ангел, поверить в это трудно, — тихо рассмеялась Ксения и от этого смеха меня немного отпустило. Впрочем, ненадолго.
— Ход в деревню ведет, что ли? Что то не знаю я за нашими таких страстей… Кто ж это из деревенских Антихриста то поджидает? — задумчиво проговорила Маша, а меня как толкнуло.
— Мария Гавриловна, а вы по каким признакам направление определяете?
Девушка растерялась.
— Да никак я не определяю. Что там определять-то? Странный вы, господин Ангел. Нешто можно перед с задом перепутать?
Передо мной (точнее, в трех шагах позади меня) пробирался по шкуродеру редкий природный феномен, человек-радар.
— А вы, барышня… и в лесу никогда не блудили?
Она фыркнула:
— Господин Ангел, я в лесу-то еще девчонкой бывала в последний раз, и то не дальше опушки. Дальше мы не заходили, медведя боялись. Да и незачем, самая вкусная земляника на поляне растет, в лесу она кислая, там солнца мало.
— А не подскажете-ка, по вашим ощущениям, сторожка, с которой мы ушли, сейчас где?
— Так сзади, господин Ангел, в аккурат за нами, на две ладошки примерно сместилась… говорю, прямиком в деревню идем. Что меня и удивляет несказанно, вроде как и не балуются наши мужички инославием. Ни хлыстов***, ни молокан**** у нас отродясь не водилось. Видно, почвы не те, — съязвила девушка, — по церковной-то части тут тихо почитай с самого раскола.
— А в раскол что было? — заинтересовался я. Девушка оказалась интересной и на удивление неплохо образованной для своего сословия.
— Часовенка тут стояла и батюшка служил из тех, кто сначала за двоеперстие горой был, а когда никоновы новины верх взяли, так вроде как покорился, и службу стал править по-новому…
— Переобулся, — понятливо покивал я.
— Так, господин Ангел. Вот только старики говорили, что все это напоказ было. А в душе он прежней веры остался. И старообрядцев прятал… правда, никого так и не нашли у него. Зашли люди, и не вышли. Пропали. Словно поколдовал кто.
— А может все проще, Мария Гавриловна? Если эти староверы богаты были, и свои монеты с собой несли, так поп их крестом приласкал, да под часовней и зарыл? — посмеиваясь, предположил я.
— Все могло быть, — не стала спорить Маша, — время было лихое. Но если так, счастья те монеты батюшке не составили. Сожгли его часовню до тла, да самой земли. Говорят, и он с ней сгорел, выйти к царским людям отказался… и это похоже на правду. Могилки его на кладбище нет, сколь не искали мы детьми, так и не нашли.
— Интересная история, — проговорил я, озираясь вокруг с чувством, больше всего похожим на оторопь.
Ход давно уже перестал быть узкой, неудобной и опасной кротовиной. Сейчас мы шли по коридору, в котором спокойно разошлись бы и два Мартына. Фонарь выхватывал из темноты высокий свод, укрепленный мощной крепью из лиственницы, тёмные, словно промасленные, бревна, рубленные в лапу***** и уложенные так плотно, что ни щели, ни гнили.
…Но, черт возьми, как? Я шел первым и, руку на огонь положу, не мог свернуть в боковой ход, не заметив этого. Не Мария ж Гавриловна своими старыми сказками так меня увлекла?
Да не было тут никаких развилок. один был ход, по нему мы и шли…
Страшно мне не было, но воспоминания о таком же кандибобере — только с Алехиным — никак не шли из головы. Ведь не просто так в здешних подземельях одни ходы открываются, а другие закрываются?
Ход кончился внезапно, я просто вдруг шагнул в пустоту. Нога нащупала пол, я выпрямился, поднял фонарь, и свет выхватил стену, которую я не ждал.
Это была круглая земляная камера, родная сестрица тех, что рыли еноховцы, но малость постарше и обустроенная посерьезнее. Низкий свод подпирали мощные балки, рубленные в лапу. Стены были кое-где обшиты такими же плахами, ничуть не потерявшими своей крепости — лиственница, господа, это мощь.
Но куда мы, собственно, попали?
В углу на гвозде висела медная лампада, зелёная от налёта, давно мёртвая.
— Тайник, — тихо сказала Ксения, оглядываясь жадным любопытством. — Точнее, схрон.
Свет фонаря скользнул по полу и выхватил посреди камеры что-то вроде низкого помоста. Я присел и наклонил плошку — доски из старого дуба, тёмные, маслянистые на вид, сбитые на шипах, без единого гвоздя. Сделано на совесть, чтобы не развалилось, от времени. Провёл ладонью по поверхности — доска была холодная, сухая, и от неё пахло землёй и чем-то ещё, давно забытым.
На настиле валялась ветошь, истлевшая в труху, и рядом с ней — обломок глиняной кружки. Я невольно представил, как здесь, в этой глухой норе, кто-то пил воду, пережидал, может быть, молился. В горле пересохло, воды то в сторожке набрать не удалось, а так надеялись! Сейчас и хлеб был и сало, а вот воды не было…
Он прятался в углу, прикрытый лоскутом ткани. Я осторожно потянул тряпку, и та рассыпалась от прикосновения. Под ней оказалась сложенная вдвое пластина тёмного металла — плотная, тяжёлая, с едва различимым рисунком на внешней стороне. Складень! В музее похожий видел, только меньше.
Я взял его в руки…
Две створки, сомкнутые плотно, тяжело легли в ладонь. Наружные стороны покрывала грубоватая, но живая гравировка: перевёрнутые кресты, огненные языки над скорченными телами… Я не сразу понял, что это, но по спине пробежал холодок.
— Страшный суд, — выдохнула Ксения. — Или Сошествие во ад… — она замолчала, глядя на изображение. — Такое на очень старых складнях делали, чтоб помнили: грешникам пощады не будет.
Внутри вместо зеркал, которых я и не ждал — откуда? — обнаружились две гладкие медные пластины, заполированные до тусклого блеска. Я поднёс к свету: лицо не отразилось, только тёмная глубина, в которую, казалось, можно было провалиться.
— Очень старая вещь, — сказала Ксения, и голос у неё дрогнул. — Медное литьё, ручная работа. У беглых попов да странников такие водились… Они на них молились, когда в лесных скитах прятались. А эту, видно, так и не забрали.
Я перевернул складень. На обороте темнел восьмиконечный крест и под ним несколько строк церковнославянской вязью:
— «Не имамы иныя помощи…» — прочитал я. Дальше буквы стерлись…
— «Не имамы иныя надежды», — подхватила Ксения, — «разве Тебе, Владычице. Ты нам помози, на Тебе надеемся и Тобою хвалимся, Твои бо есмы раби, да не постыдимся…» *******
Маша перекрестилась истово, быстро зашептала что-то, потом перевела дух:
— Господи… Святыня, выходит. Столько лет тут лежала, а мы нашли.
Мартын, оставшийся у входа, прогудел тихо:
— Не к добру, может. Трогать‑то её стоило?
— Стоило, — сказал я, пряча складень в карман. — Не оставлять же здесь.
Ксения опустилась на лавку, провела по ней рукой.
— Можно здесь передохнуть? — спросила она.
Маша уже стягивала с плеч котомку. Кажется, вес решилось без меня. Ну, не можешь запретить — возглавь. Или хотя бы сделай вид, что с самого начала был только «за». Я кивнул. Свет фонаря дрогнул, тени по стенам закачались, и камера вдруг показалась не ловушкой, а самым безопасным местом на свете.
*Верещагин хоть и историк, но кажется не до конца понимает барышню строгих правил, которую незнакомый мужчина потрогал за ногу… в сапоге, но за ногу же!
**Это так. В основном объясняют колоссальную смертность от пневмонии отсутствием антибиотиков. Это тоже сыграло роль, но основной прогресс в снижении смертности до эры антибиотиков связывают не с лекарствами, а с улучшением питания и общего ухода за больными.
***Хлысты: ну, очередная секта. Верили, что Бог может вселяться в живых людей — тогда человек становился «христом» или «богородицей». Молились ночами в закрытых домах: кружились, кричали, били себя плетьми, доводили себя до исступления. Обычную церковь не признавали, но для виду ходили в неё, чтобы не привлекать внимания.
***** Молокане — как говорится хрен редьки не слаще. Такие же «божьи люди», но немного с другими тараканами в голове. Всю веру свели к Библии: никаких икон, священников, обрядов — только чтение и толкование Писания. Постов не держали, ели молоко даже в постные дни — за это их и прозвали. Службы проводили в обычных домах, пели псалмы. От армии и присяги отказывались, за что их часто ссылали на Кавказ и в Сибирь. Именно за это, а не «за веру», хотя рассказывали то они другое.
******в лапу или в чашу. Делали и так и так. Соединение «в лапу» — способ крепить брёвна или брусья в углах без выступающих концов. Концы обтёсывают так, что они входят друг в друга, и угол получается ровным, без торчащих остатков.
******* княжна читает «кондак Богородице». Эта молитва входит в состав Параклисиса (канона Богородице) и часто используется в богослужении. Встречается в молитвах перед разными иконами Божией Матери (Казанской, Державной, «Взыскание погибших») как устойчивая формула, конечно, Ксения знала ее наизусть, она у нее от зубов отскакивала.