— Это за каким надом? — опешил Смородин, когда я добыл из-за пазухи дамский чулок с прорезями для глаз и натянул на голову.

— Считай, что по религиозным соображениям. Посланцев Неба смертные лицезреть не должны.

— А я, выходит, избранный? Или того… не жилец?

— А это, Гриша, зависит только от тебя. Как сработаешь, так и огребешь. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Но вообще, — я улыбнулся, благо под чулком было не видно, — к тебе же Богоматерь лично явилась, а она в небесном табеле о рангах стоит намного выше каких-то там ангелов.

— Намекаешь, что командовать мне?

— Разве я намекаю? Моя задача — княжна Трубецкая… А уж кого из вас с Борисовым первым в раю встречать и в каком чине — мне пополам. Понятно объяснил?

Он немного помолчал. И сделал абсолютно правильный вывод:

— Как поп — молитву. Если ты Ксению Андреевну вытащишь, а меня пристрелят, ты ручку крутить не будешь?

— И другому никому не дам, — подтвердил я.

— Что ж… Спасибо за честность.

— Не шуршит, — фыркнул я и ткнул ротмистра кулаком в плечо, — не кисни, Гриша, прорвемся. Из там семеро сейчас. Жандармов больше, но мы постараемся счет сравнять. А дальше Бог не выдаст — свинья не съест.

— Эк тебя на народную мудрость прорвало, — ротмистр с трудом протиснулся назад, уступая мне место, — ты тяжельше, господин Ангел. Если эта дура под тобой не подломится, то меня всяко выдержит.

— Молодец, — я рассмеялся, — так и надо. Правильно, Гриша, чего долги копить. Их надо сразу отдавать, пока проценты не набежали.

Я взялся рукой за балку, которую и сейчас в деревнях называли тетивой. Как и подозревал, ни о каких гвоздях не было и речи: перекладины крепились нагелями: подручным инструментов выбирали отверстия, вставляли туда деревянные колышки и заливали козеиновым клеем… От времени и сырости конструкция ослабла, ступени можно было прокрутить рукой. Но толщина балок внушала некоторый умеренный оптимизм, если не поскользнусь, вес лесенка должна выдержать.

По идее в потолке должен был быть люк — стандартная крышка уложенная в деревянных пазах заподлицо, но… тут ее не было. Ни крышки, ни ручки, ни квадратной, ни прямоугольной — лаз просто заканчивался плотно сбитыми деревянными досками, из которых торчала труха и косичками спускались обрывки паутины.

Что за странный выверт инженерной мысли?

Попробовав ступень сначала рукой, потом ногой — я осторожно перенес на нее тяжесть тела. Конструкция «ходила», но держала и я рискнул влезть повыше. Уперся рукой в потолок — тот даже не шевельнулся.

В чем дело? Люк не может быть таким тяжелым. Я настолько устал? Или… сверху что-то стоит? Что-то или кто-то? Тот самый лось из леса…

— Эй, Мартын, — тихонько позвал я, вцепившись в тетиву, — если ты там стоишь, будь человеком, отойди.

Я подал рукой изо всех сил — доски даже не шевельнулись. Такое впечатление, словно я пытался приподнять всю избу. Ну вот что ты за человек, Мартын? Стоишь, как истукан, а под тобой люди мучаются.

— Низвержен он был на землю, и ангелы его были низвержены вместе с ним, и не нашлось уже для них места на небе, — ехидно прокомментировал Смородин.

— Иоанн Богослов, глава двенадцатая, стих седьмой, — бросил я, — для атеиста ты недурно знаешь Писание, Гриша.

— По Закону Божьему в нашей гимназии меньше «отлично» иметь не дозволялось, иначе пороли нещадно… Двинься малость…

Я с ужасом понял что он карабкается вверх, ко мне — эта жуткая лестница и одного держала с трудом!

— Давай вместе, Ангел, в бога душу мать…

Мы уперлись плечами и навалились со всей дури. Люк шевельнулся и, наконец, пошел вверх — медленно, тяжело — и только тут до меня дошло, почему было так тяжко: люка не было, мы со ротмистром толкали вверх целую секцию пола.

— Свайп вправо, свайп влево… — пробурчал я, зацепился за край и вытолкнул себя в тепло сторожки.

И чуть не сверзился обратно, в ледяной холод. Потому что прямо на меня неотрывно смотрели огромные серо-голубые глаза — и восторга в них не было. Был ужас.

Княжна Трубецкая, хвала всем небесным силам, пока живая и невредимая глубоко вдохнула…

— Успокойтесь, — торопливо сказал я, — не кричите, я друг.

Ксения стремительно отодвинулась назад, выставив нами горящую свечу, хорошо, не перекрестилась:

— Ваше имя! — жестко потребовала она.

— Ну, скажем, Ангел. В данном случае можете считать меня своим ангелом-хранителем.

— Голубой! — азартно крикнули сзади, — Откуда он тут?

Я обернулся. На меня уставился лохматый русоволосый паренек в студенческой тужурке.

…Что, женский чулок на голове сейчас выглядит как каминг-аут? И только спустя долгую секунду до меня дошло — голубыми здесь зовут жандармов. К ориентации это не имело никакого отношения.

* * *

Небольшая сторожка и раньше не годилась под кадриль, а когда появились мы со Смородиным, стало откровенно тесно.

Большую часть единственной комнаты занимала русская печь с зевом, закрытым заслонкой и просторной лежанкой — оттуда свесились две головы: как в сказке — старик да старуха. Хозяева? Похоже на то.

Печь делила комнатушку на две части: в одной на лавке сидела княжна, в другой толпились: знакомый мне лось Макар, еще одна бородатая личность с берданкой, седой мужичок в цивильном пиджаке, два пацана — лохматый, тонкий, похожий на молодого Есенина и крепыш с плотным ежиком русых волос… постойте, а где? Да нет, на месте — Мария Гавриловна просто обладала полезнейшим для личной горничной умением — сливаться с обстановкой.

На «княжеской» половине стоял стол, куда водрузили ящик, похожий на шарманку — у него даже ручка была.

Прибор тянул меня неимоверно — в то, что Дзен что-то мог я не верил напрочь, хоть стреляйте меня… а вот эта штучка выглядела серьезнее. Но кто меня к ней подпустит? Да и не физик я ни разу.

— А куда Аркашка с Яриком девались? — Смородин по-простому, не тушуясь, присел на длинный сундук, согнав с него «Есенина». Ротмистр хорохорился, но пальцы у него подрагивали. Умотали сивку крутые горки.

— Им удалось выбраться, Григорий Иванович, — отозвалась Маша, — мы ждем…

— Подмоги?

Девушка кивнула. Держалась она неплохо, боялась, но не истерила. Пожалуй, с наперсницей княжна не промахнулась.

— Напрасно? Их взяли?

— Насколько я знаю — нет, — вмешался я. На меня покосились как на фантомаса… хотя эту личность тут пока и не знали.

— Может быть вы, любезный, окажете честь если не всем нам, то хотя бы ее светлости и снимете свой эээ… головной убор? — сварливо спросил седой.

— Может и окажу, — фыркнул я, — но потом, извините за банальность, мне придется вас всех пристрелить. Включая ее светлость. Все еще настаиваете, господин Можаев?

— Откуда вам известно мое имя?

— Ангелам с небес многое видно. И дни прошедшие и грядущие, и деяния, и мысли человеческие, — Смородин поискал глазами воду, не обнаружил и непритворно огорчился, — А уж ваше фамилие, Натан Степанович, и вовсе никакая не тайна. Я бы на вашем месте про другое спросил… раз уж представился случай.

— И про что же? — голос княжны прозвучал негромко, но очень отчетливо. Ксения чуть повернула голову ко мне — и я снова потерялся в этих глазах, холодных как северное море и глубоких, как шахта. Ох, не к добру такие симптомчики, не к добру. Сейчас колени ослабеют, сердце зайдется… О чем там еще пишут поэты? Не дай Вседержитель, сам начну стихи складывать: «Ваши трехдюймовые глазки путем меткого попадания зажгли огнедышащий пожар в моем сердце».

Волевым усилием я отогнал мысли, приятные, но несвоевременные.

— Например, сколько жандармов караулит вас у этой избушки на курьих ножках. Где расположены остальные секреты. Можно ли вам воспользоваться с темнотой тем же путем, которым ушел Аркадий…

— Можно? — встрепенулся Есенин (так и буду звать парня, раз уж позывной прилип).

— Сразу — нет. И думать забудьте. Про овраг Борисов по началу запамятовал, и ваши товарищи свой шанс получили. Но сейчас он о нем вспомнил, и там вас встретят пули. В темноте цель найдет не каждая, но кто-то из вас останется в том овраге навсегда.

— Нас смерть не страшит, — Ежик, второй студент, вскинул квадратный подбородок… парень уже бреется. И не по годам молчалив. Кто ж он такой? Ближний круг Ксении я знал неплохо, но, в основном по словесным описаниям. Не писали с «подлого сословия» поясных портретов.

— Ничуть не сомневался в вашей храбрости, Николай Эрнестович*, — наугад выстрелил я. И по тому, как вытянулось круглое лицо будущего члена «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» с позывным — Грач, понял, что попал в яблочко. — Значит, готовы рискнуть во имя свободы и чести попавших в беду товарищей?

— Предположим, — кивнул Ежик, — Вы хотели предложить мне остаться и прикрыть отход основной группы, — парень кивнул головой на отверстие в полу, где темнел зев тайного лаза. Закрывать мы его не стали, хоть какая-то дополнительная продувка.

— Вы согласны?

— Не вижу к тому никаких препятствий, — степенно отозвался парень, — при одном условии.

— Ооо, — вот уже и торговля пошла, — деланно рассмеялся Смородин, — а как же бескорыстная любовь к свободе?

— Своим путем, Григорий Иванович, так же как и ваша бескорыстная любовь к науке, — Ежик усмехнулся и я сообразил, что он старше, чем кажется, — А условие мое будет простым до нельзя. Один из вас составит мне компанию.

Я хотел сказать, что господин революционер малость приборзел… но не успел.

— Годится, — опередил меня Смородин и запустив руку в свой заплечный мешок, вытащил тугой сверток. — Мария Гавриловна, будьте так любезны, передайте это ее светлости. Свой комплект найдете во втором мешке. И поторопитесь, у нас не все время этого мира.

В этой компании фраза прозвучала иронично.

* * *

Я предвидел баталию с переодеванием девушек в штаны, все же для этого времени идея была шокирующей и даже скандальной… но, похоже, и княжна и ее наперсница уже набегались по лесу на каблуках и в корсетах, и сообразили, что стали обузой для группы. Они даже с портянками справились сами. Правда, неизвестно как… мы все в это время деликатно отвернулись.

— Сейчас, — сказал ротмистр, сверившись со своим швейцарским брегетом. — Почти вписались.

А затем повел себя максимально странно, и если б я не успел оценить этого человека, я бы решил, что он спятил. Не обращая внимания, что пол грязный, ротмистр встал на четвереньки и пополз в сторону печи.

— Григорий Иванович? — изумилась Маша, — вам плохо?

Я раньше других сообразил, что задумал ротмистр и поразился — до чего четко работает у него голова. Пожалуй, если он сядет в кресло Шуваева, или с помощью князя Трубецкого доберется до царя, никакой революции в России не будет… помочь ему, что-ли? Или, наоборот, пристрелить от греха подальше?

Целью Смородина оказался старый ухват с рассохшейся ручкой. Аккуратно прихватив его, и поглядывая в сторону окна, он продолжил путь и оказался на «княжеской половине».

— Все на пол, — отрывисто скомандовал он, — барышни, вас не касается.

В пыли лежали торопливо сброшенные платья. Подцепив на ухват то, что принадлежало княжне, ротмистр выставил его перед собой как удочку и повел к столу с ящиком.

Дзинь… разлетелось стекло. Словно подсекая невидимую рыбу Смородин дернул ухват вниз и потащил платье по полу.

— Ну вот… — удовлетворенно кивнул он и перебросил ворох сатина мне, — полюбуйся, господин Ангел.

Платье было продырявлено метким выстрелом в районе живота.

— На поражение бил, сволочь.

— А тут иначе и никак, — встрял Ежик, — Простите уважаемые, я охотник. По ногам с этого угла не выстрелишь.

Княжна Трубецкая, закутанная по самые уши в мужицкий кафтан, смотрела на дыру от пули и с лица ее сходили краски, сменяясь смертельной бледностью. Экая впечатлительная натура. Вообще-то, при таких увлечениях следует иметь нервы покрепче.

— Кхе-кхе-кхе… — шумно прокашлялся Смородин.

— Что с тобой, Гриша? — удивился я, — никак простудился?

— Не дождешься. Распеваюсь я… Тряпица какая белая найдется?

— На саван?

— Шуточки у тебя, — ротмистра передернуло, — хотя у вас, ангелов, это может как сапоги после дороги почистить? Пойдем, Коля-Николай, выйдем на крылечко, да покричим для аппетиту.

Ежик, не споря, поднялся.

Из-за дверей пахнуло жаром, а сладкая парочка выбралась наружу и принялась усиленно размахивать наволочкой, разгоняя комаров.

— Эй-гей-гей! Не стреляйте! У нас бомба! Десять фунтов динамита! Если сунетесь — взорвём всё к чёрту!

Жандармы замерли за плетнём. Не лезли. Боялись.

— Чего хотите? — крикнул кто-то оттуда, видать, старшой.

— Выйти хотим! — крикнул Смородин. — Живыми выйти! Дайте пройти — бомба останется здесь!

— Выходите по одному! — донеслось с той стороны. — С поднятыми руками! Бомбу оставите!

— Не пойдёт! — подключился Ежик, угадав мелодию по первым трем нотам. — Выходим все сразу, с оружием. Или взрываем! Барышню вы убили, а мы ее приказы исполняли.

— Мы люди подневольные, — раненым лосем заорал ротмистр, — служивые. Что барышня приказывала, то и делали. А теперь уйти хотим.

— Что за барышня такая? — полюбопытствовал кто-то из жандармов на порядок тише и высунулся из-за плетня.

— Мы вам ее оставим, сами разбирайтесь, — уверенным юношеским баском рявкнул Ежик, — можете дух вызвать, этот, духовный стол повертеть, как в салонах.

— А вы нам жизню тяжелую не облегшите? Мы ить тож люди служилые.

Жандарм и вовсе высунулся по пояс. Седой вскинул, было, ружье, намереваясь послать пулю прямо через дверной проем, но Ксения заметила и вскинула ладонь в жесте запрета.

­— А мы знать не знаем, кто такая, — Ежик картинно развел руками, — деньги давала, золотом и ассигнациями. Кольца на ней приметные, может по ним что найдете. Одно так даже с печаткой. А второе с воооот таким алмазом, — парень изобразил пальцами куриное яйцо, не меньше. Потом словно опомнился и урезал до перепелиного. Но все равно, размер брильянта поражал воображение.

— Неужели поведутся? — не поверил я.

— Даже не сомневайтесь, — голос седого сочился презрением, — шакалье известное, за двугривенный удавятся, а тут целый алмаз.

Протекли еще пара минут, медленные и печальные. Наволочкой больше не махали и комары, привлеченные светом, валили в избу как купцы на ярмарку, целыми семьями и бригадами.

— Нам это… подумать надо чутка, — наконец сподобился жандарм.

— Думайте, — великодушно разрешил Смородин, — мы пока никуда не уходим.

— И бомбу не трогать! А то Павлуша вас быстро окоротит, как барышню вашу. Точка у него пристреляна. Кого у ящика увидим, по тому завтрева и будет поп служить. Понятно, нет?

Ежик махнул в знак того, что все поняли, вопросов нет. И наконец парочка парламентеров убралась с крыльца, ко всеобщему облегчению. Комариные атаки всех достали.

— Что дальше? — полюбопытствовал Есенин.

Остальным было интересно не меньше, но Можаев считал, что ему не по чину, Ксения вообще была барышней сдержанной, а прислуга без приказа рот не открывала.

Ротмистр взглянул на чубатого как цыган на лошадь, оценивающе. И подмигнул:

— А дальше ты, парень, скидай одежу и переодевайся в зеленое. Марией Гавриловной будешь.

— Чего? — опешил тот. — А чего я то?

— А кто? — резонно возразил ротмистр. — Ну, могу и я. Как думаешь, сильно я похож на Марию Гавриловну?

— Да прямо вылитая она, — захохотал Ежик, — со спины так одно лицо!

* * *

* Николай Эрнестович Бауман, позывной «Грач», как раз в это время отбывал ссылку а данной местности. Естественно, его участие в сомнительных делах со временем полностью на совести фантазии автора, реально эта личность занималась агитацией среди рабочих.