…Нет, я точно поверю в Злой Рок, который мешает мне нормально объясниться с Ксенией. Наедине. Без толпы мамок, нянек и революционно настроенных соратников. Потому что едва я повернулся, чтобы следовать за Марией Гавриловной, как послышался стук копыт конной упряжки, очень отчетливый на этой тихой улице, и затих он точно перед воротами особняка.

День выдался жарким и как раз сейчас солнце стояло в зените, выбеливая резные наличники и заставляя стёкла в высоких окнах слепяще сверкать. Воздух дрожал над булыжником, смешивая запахи нагретой олифы, полыни с пустырей и свежего сена.

Пролётка — лёгкая, открытая, без верха — лихо подкатила к кованым воротам. Кони, серые в яблоках, шли ходко, несмотря на духоту; их спины лоснились от пота, а хвосты и гривы были мелко заплетены в косички — от мух. Соседские мальчишки, игравшие в бабки за углом, проворно отбежали в тень амбара.

Стук копыт и звон бубенцов разнеслись по двору. Тучный дворник, дремавший на лавке под навесом, вскинулся, натянул картуз и бросился к створам. Те послушно, без скрипа (летом петли смазывали дёгтем), разъехались в стороны, являя взгляду зеленый, ровно подстриженный, почти английский газон и раскрытые настежь окна дома.

Пролётка въехала в спасительную тень от двухэтажного особняка. Кучер, молодой парень в синей рубахе-косоворотке, ловко соскочил на землю, придержал стремя и, пока седок не вышел, принялся привычно отстёгивать постромки. Кони радостно всхрапнули, замотали головами, отгоняя слепней.

Я покрутил головой: Мария куда-то исчезла, умная девушка. Поняла что их с хозяйкой план сорвался и побежала на доклад… кажется, пора и мне последовать хорошему примеру и куда-нибудь рассосаться. Хоть за угол, что ли. Вот только уже не успеть!

До ближайшего угла было почти полквартала, а человек, который стоял столбом и вдруг решил, что куда-то ужасно спешит… это всегда подозрительно. Я привалился спиной к забору, засунул руки в карманы и состряпал взгляд, максимально скучающий и незаинтересованный.

Дверца отворилась. Из пролётки выбрался хозяин — невысокий, сухой мужчина с прямой осанкой, в шерстяном, не смотря на жару, глухо застегнутом мундире. Лицо его было красным и недовольным, и тут я его понимал. Жара, да мухи, да обеденное время — и тут тебя куда-то срывают при полном параде, будешь тут недовольным жизнью.

Он оглядел двор, умытый солнцем, услышал звон посуды из открытой кухни и глубоко вздохнул:

— Распрягай да воды дай им, жара-то какая…

Из сарая, на ходу оправляя на себе фартук, подбежал, белобрысый парень, хватая под уздцы вспотевших коней. Те уже тыкались мордами в его карман, выискивая краюху. А хозяин направился к дверям, и я, было, решил что все в порядке. Сейчас князь войдет в дом, пролетку загонят в сарай, суета стихнет… а через четверть часа или чуть меньше снова появится Маша.

Вот только этот человек, похоже, имел глаза вокруг головы.

Он не смотрел на меня! Я был готов поклясться хоть на Библии, хоть на любом из 11 томов «Истории государства Российского» (12 том, опубликованный уже после смерти Карамзина, и дописанный не им, мы, историки, дружно считали апокрифом).

Князь не поворачивал головы в сторону моей, странной и неуместной фигуры. Но проходя в двери, на секунду задержался и что-то бросил лакею. Тот исполнительно кивнул и быстро направился прямиком ко мне, на ходу закатывая рукава…

* * *

Дворник принёс медную лохань, поставил в маленькой комнатке рядом с кухней — там, где мылась прислуга по субботам. Горячую воду доставили в двух вёдрах, холодная стояла в жбане.

— Располагайтесь, — сказал он мне, кивнув на дверь. — Там на стуле рубаха — моя, но чистая. Не побрезгуйте.

Я остался один, и с невероятным, почти животным удовольствием стянул пыльный, пропотевший и грязный сюртук, и опустил руки в тёплую воду. Мочалка пахла лыком и лёгкой горечью, мыло было серым, жирным на ощупь. Я намылил голову — пришлось дважды, потому что первая пена ушла почти чёрной от пыли.

Честно, я думал, что лакей идет меня бить и даже начал примериваться, как лучше дать сдачи. А в итоге оказался приглашенным в дом. Меня напоили мягким хлебным квасом прямо с ледника, отвели в эту божественную мыльню и даже чистую рубаху приготовили, правда с чужого плеча… Но тот, кто не раздевался почти пять суток, меня поймет.

К мытью я приступил как к молитве, меня не смущали и не тревожили ни снующие мимо слуги обоих полов, ни отсутствие шампуня и геля для душа. Если этот Мишка еще и бритву принесет… да пес с ним, хотя бы остро наточенный топор — я его канонизирую, и плевать, что не имею права. Щетина лезла внаглую и немилосердно чесалась.

Для мытья головы мне любезно выделили два яичных желтка, разбили их в миску и долили воды. Бритва тоже нашлась, вполне приличный «Золингер», интересно, из чьих запасов? Вся дворня тут, насколько я успел заметить, носила бороды, а сам князь свою растительность на лице наверняка правил у цирюльника… неужели мне отжалели вещь одного из погибших сыновей? Да нет, не может быть. Гостеприимство, даже русское и княжеское, должно иметь пределы!

Здоровенная баба, обращая на меня внимание не больше, чем на ухват в углу, или горшок в печи, внесла и положила на табуретку сложенное стопкой свежее белье, домашние штаны и льняное полотенце с грубоватым узором.

Следом появились сапоги, не новые, но крепкие — и я возвел добрую и понимающую женщину в ранг ангелов небесных, мысленно усадив ее у божьего престола только чуть ниже непорочной Беатриче. Штиблеты клятые надоели мне хуже смерти, если сапоги отнимут назад, я из этого гостеприимного дома лучше босиком уйду, благо, погода позволяет.

* * *

Лакей, вышколенный так, что впору отдавать ему честь, как фельдмаршалу, провел меня по лестнице на второй этаж, мимо пустой сейчас столовой, мимо двух запертых дверей, приоткрыл третью, получил разрешение и отступил на пол шага.

— Присаживайтесь, Ян Каземирович, — князь смерил меня странным взглядом, в котором смешались удивление и некоторая брезгливость, и указал подбородком на венский стул, напротив стола. ­— Отчего вы не дождались моих людей, позвольте полюбопытствовать? Они прибыли, как была договоренность у нас… Можете мне не верить, но я не часто организую побег арестанта и у меня были определенные сложности.

Под жестким взглядом я поежился.

— И что же я слышу! Господин Залесский не дождался спасения, а сорвался в бега самостоятельно⁈ Хорошо же, пусть так. Я допускаю, что у вас нет никакой причины мне верить. Но тогда отчего я вижу вас у ворот своего дома? Ваши поступки меня запутали.

— Ваше сиятельство, верите ли, я сам запутался, ­— сокрушенно проговорил я. И с огромным, нечистивым удовольствием заложил жандармов с потрохами, — Ночь. Сижу в камере, никого не трогаю, спокойно жду, как договорено. Открывается дверь: «Залесский, на выход». Меня ведут коридором, выводят в заднюю калитку и садят в пролетку. Я был абсолютно уверен, что везут к вам!

— И… куда же вас привезли? — князь совладал с удивлением, довольно быстро, но не без труда.

— Так, ваше сиятельство, к коллегам из конкурирующей фирмы.

— Не совсем понял вас, господин Залесский — густые брови сошлись над переносицей, — извольте пояснить.

— Революсионэры, ваша светлость. «Народная воля», радикальное крыло.

— А этим-то зачем скромный литератор? — удивился князь. — Или они решили увековечить свои подвиги для потомков? Так совершенно зря беспокоятся. Все записи уже ведут, и с преотменным старанием в Особом Отделении. Шуваев, Андрей Владимирович, в этом отношении педант, каких мало.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и взглянул на всесильного аристократа спокойнее.

— Хорошая шутка, ваша светлость, я посмеялся. Глубоко в душе. А настоящая причина вам интересна?

— Так, небось, опять кого-нибудь взорвать затеяли. А список-то коротким будет: либо его превосходительство, либо Шуваев… ну, либо я. Больше я на этой доске достаточно тяжелых фигур не вижу.

— А Государь?

Тишина, которая упала на кабинет после моих слов, была не просто паузой в разговоре. Она стала тягучей, почти осязаемой субстанцией.

Всесильный аристократ не изменился в лице — такие люди не позволяли себе столь плебейских жестов. Но его пальцы, секунду назад беспечно барабанившие по полировке красного дерева, замерли. Побелели костяшки. Он смотрел сквозь меня, туда, где за тяжелыми портьерами маялся от жары город, а может быть, и дальше — туда, где в Царском Селе сейчас, быть может, Государь перелистывал вечерние донесения.

Воздух в кабинете сгустился до консистенции киселя. Я физически ощутил, как он давит на плечи, на грудную клетку, заставляя каждое следующее дыхание даваться с усилием. Где-то за стеной глухо пробили часы. Три удара. Или четыре? Звук казался приглушенным, словно доносился со дна колодца.

Его светлость медленно, очень медленно перевел взгляд на меня. И в этом взгляде не было гнева. Там было холодное, бесконечное удивление человека, который только что обнаружил, что шахматная доска, которую он считал своей, на самом деле имеет третье измерение.

— Вы… — голос его сел, пришлось прочистить горло. — Вы произнесли то, чего не произносят вслух.

Он взял со стола бронзовый бюст Александра, еще первого — тяжелую, до черноты потертую статуэтку, которую имел привычку теребить в минуты раздумий. И отставил обратно. Рука, когда он ее отпускал, дрогнула.

— Да я бы и дальше с удовольствием помалкивал, — огрызнулся я, — если бы в эти интриги не оказалась втянута девушка, которую я бесконечно уважаю.

Светлость втянул воздух сквозь зубы, родился тонкий, почти змеиный звук. Я приготовился к взрыву. К тому, что бронзовый Александр Первый отправится в полёт, что пальцы сомкнутся на ручке кресла с такой силой, что красное дерево треснет, что он выдохнет какое-нибудь «Вон!» — и меня вынесут из кабинета ногами вперёд.

Но он сдержался. Я видел, чего это ему стоило: желваки заходили под острыми скулами, на виске запульсировала жилка, а веки прищурились до щёлочек. Однако голос, когда он заговорил, был ровен — ровен настолько, что это пугало сильнее крика.

Он заговорил. Медленно, разделяя каждое слово, точно хирург — сухожилие,

— Я полагал, милостивый государь, что после упоминания особы императора не способен удивиться чему-то ещё раз. — Он даже позволил себе подобие улыбки — тонкой, хищной, мгновенно погасшей. — Но вы… вы меня удивили.

Князь откинулся на спинку кресла, в точности повторяя мою недавнюю позу, и сложил пальцы домиком. Глаза его больше не метали молнии. В них зажглась странная, почти весёлая искра — опасная искра, как на пороховом складе.

— А ну-ка, — произнёс он с той ленивой интонацией, которую я считал как смертельно опасную. — А ну-ка, признавайтесь. Не имеете ли вы, часом, каких-либо намерений относительно княжны Трубецкой?

Он выдержал паузу, давая мне возможность покраснеть, побелеть, броситься в отрицания.

— Если что, — добавил он всё с той же жутковатой весёлостью, — она просватана. И, смею вас уверить, не за вас. Так-то…

— Кстати, почему? — вклинился я, — граф Толь странная партия.

Бровь его поползла вверх. Он ждал. И в этом ожидании было то особенное, то самое — когда тигр, прежде чем прыгнуть, на мгновение замирает и кажется почти ласковым.

— Полагаете, босяк-литератор лучше? Чем же? Удивите меня еще раз…

— Тем, что я не жандарм.

Натянутая струна с треском лопнула, и оказалось, что она была гитарной, а не от растяжки. Взрыва не случилось, он ушел в кашель, которым князь попытался замаскировать то ли раздражение, то ли смех.

— Верите — нет, для самого этот афронт Михаила был сюрпризом. Но дело сделано, помолвка заключена, и теперь я думаю что этот его маневр… даже к лучшему. Ксения — единственная дочь и наследница, кроме нее у меня никого больше не осталось.

— Этим браком вы решили ее обезопасить? — дошло до меня.

— На случай моей гибели, вполне вероятной, или ареста. Тоже возможного. Хотя, принимая во внимание настроения в империи, меня, скорее всего, пристрелят. А потом обставят дело как дуэль или невозможность выплатить карточный долг.

— Зачем я вам так нужен? — спросил я. В лоб, потому что мне смертельно надоело ходить вокруг да около, а князя я уже разозлил до звездочек в глазах… и если он меня не прибил минуту назад, то не прибьет и дальше. Что-то заставляло его держаться. — Сведения о складне вы получили. Сам складень — тоже? — Он кивнул и даже сделал движение рукой в сторону массивного сейфа, но оборвал его и прижал ладонь к столу, — штука занятная, согласен. Но не настолько, чтобы вы сами, своей собственной персоной устраивали мне побег, ванну, сапоги… и даже терпели мои дерзости. Должно быть что то еще.

— Вы умны… Или это то чутье, которое помогает зверю избегать капкана? — его глаза остановились на мне.

— Это как вам будет угодно, так и называйте. Хоть прозрением грядущего.

И тут он вздрогнул. Всем телом, словно через него ток прошел. Не отрывая от меня глаз он открыл ящик стола, покопался там, на ощупь вытянул конверт и толкнул по столу ко мне. Я едва успел его поймать, чем сильно разочаровал его светлость. Князь отчего то хотел увидеть, как я ползаю по полу.

— Прочтите. Сейчас.

"Ваша светлость! — строки были ровные, твердые, ни вниз, ни вверх не убегали. Графолог сказал бы что пишет человек спокойный, принявший взвешенное решение.

…Хотя и остаюсь по чувству прежней верности вашим преданным слугой, но более не могу находиться подле вас, дабы не гневить силы, стоящие неизмеримо выше любых земных престолов. Недавно я имел счастье и честь неслыханную наблюдать эти силы в действии и даже был ими спасён. И с тех пор не мыслю иной судьбы, кроме служения им до самой моей кончины, надеюсь, не скорой.

С глубочайшим почтением остаюсь

Бывший ротмистр Отдельного корпуса жандармов

Григорий Смородин,

Ныне же смиренный инок Петр.

p.s. Ваша светлость, разыщите человека, который называет себя Ангелом. Он вам во всём меня заменит — и даже лучше, ибо зрит грядущее.

— Пришло в департамент с нарочным, — проговорил князь, брезгливо дернув уголком губ, — изволите ли видеть, в монастырь Гришка подался. Грехи искупать. Ни раньше, ни позже!

Я молчал. Мне нужно было время, хотя бы пять минут, чтобы очухаться и обдумать это дело, а лучше запить чем-нибудь крепким. Иногда это чудесно проясняло голову. Ну и жук, Смородин. Как все обставил! Не подкопаешься. Из монастыря, как с Дона, выдачи нет. Даже для Государя Императора, не то, что для князя, или Шуваева.

С другой стороны, если он понял, что на его след встали ребята Граве — лучшей норы, чтобы заныкаться с концами, и выдумать нельзя.

Снимаю шляпу перед изворотливостью этого человека. Первый раз вижу, чтобы в одной голове и одном сердце так причудливо спелись корысть, хитрожопость самой высокой пробы, цинизм… а еще совесть, жалость и порядочность.

Чудны дела твои, Господи, а дела твоих созданий, порой, еще чуднее.

Но как же крепко он меня подставил, чтоб ему в этом монастыре каждый божий день по епитимии, без выходных, праздников и амнистий! По сорок молитв каждой иконе, да все с земными поклонами.

— Я жду, ­— негромко и как-то очень спокойно напомнил о себе князь.

— Чего? — удивился я. Шок был настолько силен, что я разом позабыл весь политес и вежливые формы.

— Если вы и в самом деле зрите грядущее… скажите, Государь благосклонно примет наш Манифест?