Утро прошло бестолково. Я кружил по просыпающемуся городу, сознательно избегая мест, где мог встретить знакомых, а было их немного: квартал из которого я ушел, набережная, район доходных домов и тихая богатая окраина, где располагался особняк Григория.

В каталажке меня обчистили как печеную картофелину, дочиста. И теперь я шел без копейки, без куска хлеба, и даже без внятного плана, куда податься. Дежа вю…

Штиблеты натерли ноги до мозолей, носки превратились в мокрые тряпки, и каждое движение отдавалось липкой болью в левой пятке. В животе было пусто и тошно — последний раз ел ещё вечером, пустые щи из серой капусты и какой-то крупы. В голове шумело, работать по назначению она отказывалась, но кто ж ее спрашивать-то будет? Надо было решать: где затаиться, у кого попросить помощи, кого не спросить, чтобы не выдали. С вопросами дело обстояло отлично… с ответами куда хуже.

Город казался вымершим — жара стояла такая, что даже мухи висли в воздухе, как маленькие коптящие точки, а из открытых окон доносился только гулкий стук ножей на кухнях да изредка чей-то кашель. Вдоль заборов в пыли лежали лопухи с широкими, будто прокопчёнными листьями, и репейник, цеплявшийся за штанины. Я старался держаться теневой стороны, но тени в этот час почти не было.

Впереди, за поворотом, послышалась возня — не драка, именно возня: топот босых ног по утоптанной глине, сдавленные матерки, глухие удары, будто пинали что-то мягкое.

Повинуясь скорее любопытству, чем беспокойству о ближнем, я свернул за угол, туда, где за низким дощатым забором виднелись штабеля свежеструганных досок и кучи щепы от лесопилки.

И наткнулся на банальную насквозь картину: уличная пацанская банда поймала жертву.

Троим было лет по десять-одиннадцать, одному — помладше, лет восемь. Пятый, явный вожак, стоял чуть поодаль и держал в руке бечёвку от бумажного змея. Оборваны они были до крайности: портки держались скорее на божьем слове, чем на тощих задницах. Цвет рубашенций не поддавался определению, зато происхождение было совершенно понятно — даже не краденые, а выкинутые. Все пятеро — босые, с чёрными пятками, на которых уже не отличить грязь от загара. У одного из старших во рту зияла дыра — переднего зуба не хватало, и это придавало его лицу одновременно и жалкое, и злобное выражение. Ругались они по-взрослому: «сволочь», «пёс», «сопляк», «гони полтину» — хотя никакой полтины у их жертвы, конечно, не было и быть не могло.

Полтина, так то, серьезные деньги, всю эту гопоту накормить в хорошем трактире, одеть, обуть да еще с собой завернуть хватит… откуда столько у мальца?

На вид он был им ровесником, но выглядел иначе: сапожки с голенищами, пусть и не новые, но сшитые из добротной кожи, чистая ситцевая рубаха, поверх тёмно-зелёный жилет, а на голове суконная шапка с небольшим козырьком. Сын купца или, может, мастерового из зажиточных — это было видно за версту.

Лицо пацана побелело от ярости, из носа текла кровь, некрасиво размазываясь по щеке, подбородку, капая на жилет, — но он не плакал и, что удивительнее, не звал на помощь. Характер, видно, был такой, что просить пощады или звать чужих дядек он считал ниже своего достоинства.

Четверо пацанов пинали его не сильно, скорее с какой-то скучной, привычной жестокостью: один толкал в плечо, другой подставлял подножку, третий бил ладонью по затылку, и всё это под щербатый хохот того, у кого не хватало зуба. Мальчик отбивался как умел, а умел он плохо — драться его явно не учили. Бестолково махал руками, бил куда попало, пинался носком сапога, удары выходили слабые, неточные… но после каждого он получал резкий, злой тычок под ребра и только сильнее сжимал губы, чтобы не закричать от боли и бессилия.

Однако, сломлен он не был ни капли — это виделось по глазам, горевшим такой злобой, какой не встречал даже у взрослых мужиков в «замке».

Вожак попытался отправить змея в полет. Змей был сделан из плотной бумаги, возможно, обёрточной или даже картона, склеен кое-как, толком не сбалансирован. Вместо хвоста присобачили какую-то тряпку… Авиаторы хреновы! Не умеешь — не берись. Руки бы оборвать, один черт растут из задницы. Оскорбили и опошлили любимую забаву моего папы, и мою заодно.

Летел змей отвратительно — заваливался на левый бок, кружил, терял ветер и камнем падал вниз. Видно было, что центр тяжести смещён, да и бумага слишком тяжёлая. При очередном рывке змей сорвался с нитки, сделал мёртвую петлю и полетел прямо на меня.

Рука сама собой протянулась и поймала его за нижнюю рейку. Я уже хотел бросить эту кособокую игрушку в канаву, где ей было самое место, но взгляд упал на исписанный лист. И тут мир в очередной раз перевернулся с ног на уши.

Улица с малолетними бандитами словно отодвинулась в космическую даль, погасли звуки, запахи, раздражающая жара — и даже распрозверский голод. Я во все глаза смотрел на почерк: крупный, округлый, очень аккуратный — каждая буква как вылитая, с теми же завитушками, с тем же нажимом. Этот почерк я узнал бы среди тысячи, даже в полутьме, даже если бы написано было пером без чернил вовсе, я прочел бы его пальцами, как Брайль.

…«Крепость Самодержавия ныне зиждется не на штыках и цензуре, а на экономическом могуществе и просвещённой лояльности подданных. Прусский король и германский император победили Францию не только железом и кровью, но школьным учителем и заводской трубой. Мы же, Бог дай нам земли и талантов, продолжаем играть роль сырьевого придатка Европы…»

Я знал эти строки наизусть. Мог цитировать с любого места и в любую сторону, хоть задом наперед, не проблема вообще. Ночью разбуди — рассказал бы без запинки.

Всё похолодело внутри.

Я поднял голову и боюсь, в глазах моих в этот момент было маловато доброты и любви к ближнему. Щербатый, звериным инстинктом почуяв проблему, попятился.

Остальные пока ничего не поняли, но чужая бестолковость в тот момент была последним, что я хотел и мог принимать в расчет.

— Пошли вон.

Не знаю, что они услышали в моем голосе, может быть человека, у которого только что в муках сдохло чувство юмора… Их как-то синхронно передёрнуло. Но волчата еще пытались хорохориться.

Шагнув к обочине я одним коротким, злым движением выломал хворостину, со свистом рассек воздух и шагнул вперед.

— Рысью, шкелота. Считаю до трех, уже два.

Мелкий первым сорвался с места, даже не оглянувшись. Остальные порснули за ним, только пятки засверкали. Пятый, с ниткой в руке, тоже бросил бечёвку и кинулся к забору, запутавшись в собственных портках. Всё это заняло не больше трёх ударов сердца.

Поле боя осталось за нами.

Именно за нами, не за мной: мальчик никуда не двинулся. Вытирал лицо рукавом, размазывая кровь ещё больше, и смотрел на меня — в глазах было и облегчение, и опаска, и ещё что-то, чего не сразу понял. Он не собирался убегать.

Он смотрел на то, что я продолжал держать в руке. Нет, не на хворостину, ту я бросил на землю и штиблетом придавил.

— Отдайте, — голос был хриплый, но твёрдый. — Это не ваш змей, дяденька.

— Это вообще не змей, — заметил я, — это позорище. Если бы я такое наваял, мне бы батя грабки на бантик завязал, и сказал, что так и было. Никакого понятия об аэродинамике…

Мальчишка встрепенулся и мгновенно забыл про разбитый нос.

— А вы это… понимаете? Про аэро… что?

— Аэродинамика, — повторил я, присаживаясь на корточки, — это чтобы змей летал. Первым делом надо вот эту дрянь оторвать к черту, — тряпка полетела на землю, — ну и рейки, конечно… они бы еще целое еловое полено взяли! А вот бумага хорошая, только лист слишком большой, надо оторвать вот…

— Нет! — рука мальчишки метнулась вперед, — не нужно рвать. Это важное. Я отнести должен в одно место. Я туда и нес, а тут эти… Вы мне дайте его, дяденька и я побегу уже.

Я посмотрел на него очень внимательно, чуть помолчал, ожидая, пока леска натянется до упора и грамотно подсек:

— Другую бумагу достанешь? Не такую важную. И рейки потоньше.

— И пакли на хвост, нормальной, — закивал пацан, — да легко.

— Ну тогда пошли. Провожу куда ты там бежал со своим важным, а то вдруг эти архаровцы следят.

— Они могут, ­— мальчишка пожал плечами, — это Антипа Лысого шайка.

— Лысого? — натурально удивился я, не без труда подстраивая свой шаг к шагу мальчишки, — он же вроде вполне себе белобрысый… если это тот, на кого я подумал.

— Правильно подумали, дяденька. Только раньше он лысый был, его тетка из-за вшей побрила. А сейчас назад оброс.

…Ну, одной загадкой меньше. Теперь бы еще понять, как к этому юноше попала страница из абсолютно секретного дневника «Триконы».

­— А зовут-то тебя как, герой?

— Павлушка, — отозвался тот и непринужденно спросил, — А вас?

— А меня Антон… то есть Ян.

Вот так рушатся мосты, так крошится печенье. Больше месяца держался безупречно, а в разговоре с мелкотой расслабился и прокололся как лошара. Будем надеяться, что Павлушка ничего не запомнит… вот только вряд ли. На кретина он был не похож.

А обстановка вокруг, меж тем, переставала мне нравится. Потому что заворачивали мы прямиком в тем места, куда соваться мне б не стоило.

— Слушай, Павлушка, а нам далеко идти то? — спросил я, надеясь, что ошибся и мы сейчас свернем, не доходя до т-образного перекрестка.

— Да уже почти пришли, — ответил он просто. — Вон в тот дом.

Я поднял глаза. Особняк на тихой богатой окраине, двухэтажный, с мезонином, кованой оградой и чугунными львами у ворот был тем самым, мимо которого я еще утром решил не ходить. Во избежание, так сказать… Да, а поручение-то пацан, похоже, не выполнит. Ему ведь, небось, велено письмо в руки хозяину отдать, или доверенному лакею… тому же Сашке. И ответа дождаться, это обязательно.

Вот только хозяин то пропал. И знал я это из самого достоверного источника — от тех, кому Смородин был еще нужнее, чем мне.

Вот как бывает, вот как выходит. Кто-то теряет, кто-то находит… И как после этого не верить в божий промысел? Выходит, я не случайного пацана отбил у отморозков, а оказал услугу их благородию Павлу Григорьевичу Адонаньеву, племяннику его светлости, князя Трубецкого. Причудливо тасуется колода, однако.

* * *

Татьяна Дмитриевна придирчиво поправила салфетку. Ксения смотрела в окно, хотя давно уже ничего не видела там, с головой нырнув в свои мысли.

— Не будет Михаила к обеду, — сказала княгиня, откладывая записку. — Какие-то неотложные дела у него. Передаёт тысячу извинений.

Ксения промолчала. Только тронула пальцем край фарфоровой тарелки. Маша, стоявшая у буфета, тотчас отвела взгляд — чтобы не выдать, что всё слышала.

Грохнула дверьв холле, простучали подбитые гвоздями сапоги по лестнице и что-то маленькое, шумное, с размаху влетело в столовую, едва не сбив с ног вышколенного лакея.

— Тётя! Ксения! — Павлушка остановился посреди ковра, переводя дух. На лице у него запеклась кровь — ссадина на скуле, манжета рубашки разорвана и тоже в бурых пятнах. — Вы не поверите!

— Господи! — Татьяна Дмитриевна аж привстала, чуть не потеряв свою всегдашнюю невозмутимость, — Маша, воды! Павел, что с тобой⁈

Маша уже суетилась с полотенцем, поглядывая не столько на его разбитое лицо «молодого барина», сколько на чёрные следы на паркете.

— Грязища-то… батюшки…

Ксения резко обернулась, и в глазах её вместо прежней тоски мелькнуло живое беспокойство:

— Павлуша? Откуда кровь?

— Это пустяки, — мальчик нетерпеливо мотнул головой. — Я шёл с письмом, — он вытащил из-за пазухи измятую бумагу — да не то! Сначала на меня напали.

— Кто? — холодно спросила княгиня.

— Антип Лысый и его шайка! — выпалил Павлушка с таким возбуждённым торжеством, словно речь шла о выигранном сражении. — За углом, у сапожной мастерской. Их пятеро — может, больше, я не считал. Они письмо отобрали, сволочи — простите, тётя, — но я им так сдал, что они сами не рады были! — он потрогал разбитую бровь и поморщился, но тут же заговорил снова, перебивая сам себя. — А письмо, письмо-то — вот оно! Только они из него змея сделали. И он у них не полетел. Потому что плохо сделали, аэро… эту… не учли. Дураки они, а не шайка.

— Змея? — не поняла Ксения.

— Из письма! — пояснил Павлушка, размахивая конвертом. — Я его потом отнял обратно. Они уже хотели его порвать, но я сказал, что если они не отдадут, я их всех… Ну, в общем, отдали. А вы мне хорошей бумаги дадите?

Маша тихо выдохнула:

— Ох, барин…

Павлушка обернулся к ней, чуть сбавив тон:

— А ты не ахай. Я потом умыться попрошу.

И снова повернулся к Ксении, уже торопливо, с налётом досады:

— Но самое главное не то! Я же с письмом к Григорию Ивановичу шёл. Ну, как вы велели. Прихожу — его дом, дверь заперта. Лакей выглянул, говорит: хозяин в отъезде, и никого не велено принимать. Я стучался — хоть бы что. Даже на порог не пустили.

— Так ты не отдал письмо? — спросила княжна.

— Так некому, Ксюша! — воскликнул Павлушка с искренним отчаянием в голосе. — Лакей сказал — уехал. И когда вернётся — неизвестно.

Он посмотрел на измятый лист, потом на Ксению, потом на княгиню.

— Это очень важно? Потому что змей, конечно, глупость. Но письмо целое. Только помятое.

Ксения вдруг усмехнулась — первый раз за день. Татьяна Дмитриевна перевела дух и велела Маше:

— Бегом барина умывать и переодеть во что-нибудь чистое. А потом — за стол. Обед стынет.

— И дайте мне пирожок, — попросил Павлушка, уже позволяя Маше взять себя за плечо. — Я с утра не ел. С этими разбойниками…

Ксения с идеально прямой спиной неторопливо разворачивала салфетку. На мгновение девушка поймала Машин взгляд — поняла ли? Исполнит ли?

Доверенная горничная улыбнулась уголком губ — чего тут не понять — то, все понятно как а азбуке. И исполнит в точности, пусть барышня себе обедает и ни о чем не беспокоится. Разве о женихе этом, который опять не изволил быть. Такое впечатление, что свадьба эта ему и не нужна вовсе, и невеста не нужна.

По дороге в ванную комнату, прежде чем завести разговор, опытная Маша крепко взяла барина за руку.

— Ты, Павел Григорьевич, молодец и поручение первое исполнил хорошо, — мягко начала она и пацан поежился. Когда Маша так ласкова, жди беды. Уж лучше бы кричала.

­— Письмо то я не отдал…

— То не твоя вина. Обстоятельства так сложились, бывает. А вот что врешь, это нехорошо.

— Не врал я, — вскинулся мальчик, — все правда было, и про Антипа, и про змея…

— Про это не врал, — с усмешкой, холодной и понимающей согласилась Маша, — а вот то что ты один от пятерых хулиганов отбился, да еще письмо у них назад отобрал, это, барин, вранье, как хочешь. Давай-ка сейчас мне рассказывай, как дело было, пока никто другой не слышит. А я уж решу, что из твоих приключений говорить Татьяне Дмитриевне, а о чем ей знать не стоит.

— Выходит, ты это… тоже соврешь, Мария Гавриловна?

— Не совру. Умолчу. Это разные вещи.

— А в чем разница? Правды-то тетя и так и этак не узнает.

— А разница в том, что ежели спросит она меня прямо, то я, конечно, все ей как на духу выложу…

— Только если я с чистой мордой и в новой рубахе приду, она и не спросит ничего, ей незачем будет, — догадался Павлуша. Подумал еще немного, — выходит, Марь Гавриловна, если я соврал, то я виноват, нехорошо поступил. А если умолчал о чем, то виноват тот, кто сам не спросил?

— Так и выходит, барин. А теперь давай-ка, выкладывай, мне все без утайки. И если твой рассказ мне понравится, будет тебе и бумага хорошая, два листа, и нитки крепкие. Сама вынесу, вот тебе крест святой.

* * *

Я сидел прямо на траве у ворот, привалившись спиной к забору. Разомлел на солнце. Голод был пока терпим, натертая мозоль ныла и дергала, но я просто вынес ее за скобки. И не такое бывало, и похуже влипал. Абстрагироваться от неприятных ощущений было легко, когда мозг занят другим.

…Манифест «Триконы», тот самый, который они подали Государю во время визита, вот что это было такое! Вероятно, на змея пошел один из черновиков, которые Павлушка разносил соратникам по борьбе и вере для ознакомления.

Почему пацан — понятно, мало их бегает по мелким поручениям, одним больше, одним меньше, никто внимания не обратит. Одели его не как барина, а как сынишку кучера или мастера из небогатых и словно шапку-невидимку накинули. Умно. Вот только Лысого не предусмотрели, но тут и понятно, откуда барышне из хорошей семьи знать про уличные банды оборванцев? Она, небось, и пешком-то по улице не ходила никогда, только в экипаже, с горничной и дюжим лакеем.

…Любопытный был документ. Не просто прогрессивный, а, прямо, революционный для своего времени и, если бы удалось продавить его в полном объеме, то, скорее всего, никакой революции бы и не случилось.

Чего стоили строчки о повсеместном начальном образовании, не просто бесплатном, а обязательном, как воинская повинность. Финансировать школы полагалось за счет винной монополии. «Трикона» предлагала законодательно ввести 10,5-часовой рабочий день с запретом ночных смен для женщин и подростков, и пенсии по старости и увечьям, как на германских заводах Круппа. Отменить выкупные платежи крестьянам. Преобразовать реальные училища в технические школы, которые открывали путь к высшему образованию для всех, ломая сословные рамки.

А, главное, вернуть университетам Устав 1863 года — не из либерализма, а из трезвого расчёта: учёный, который свободно мыслит, принесёт казне в тысячу раз больше изобретений, нежели забитый формами чиновник.

Я так задумался, что не сразу увидел, что боковая калитка приоткрыта, и в ней, опираясь о столбик рукой стоит очень знакомая девушка в длинном сером платье с белоснежными накрахмаленными манжетами и тугим черным валиком блестящих волос.

— Подите сюда, господин хороший, — велела она, — ее светлость говорить с вами хочет.

Ее светлость? Ксения? Я торопливо поднялся, оглядывая себя и чуть не застонал. Видок едва ли лучше, чем у Антипа Лысого, только без вшей… хотя, после местного обезьянника мог и поймать. Вымыться нужно с дегтярным мылом где угодно, хоть в речке. И приличную одежду, срочно. Но, может, Маша подсобит.