Громко лязгнул засов. Тяжёлая дверь открылась внутрь, и меня толкнули в полутьму, отработанным, почти дружеским тычком меж лопаток — синяк точно останется!

Нас забило сразу. Запах стоял тяжелый, не пахло — воняло потом, махоркой, прелой соломой и, пардон, дерьмом — этот запашок шел от здоровенного ведра в углу.

Глаза привыкали медленно. Вдоль стен — в два, а где-то в три яруса темнели нары: доски, стёсанные телами до гладкости. На них сидели и лежали люди. В серых арестантских халатах, босые, кто в порванных сапогах, кто в опорках, кто свесив ноги, кто, наоборот, подтянув их чуть ли не к ушам. Несколько лиц повернулись ко мне.

Ближе всех был старик с седой щетиной, в рваной рубахе. Он сидел на нижних нарах и не спеша перебирал чётки из хлебных шариков. Взглянул без интереса и сразу отвел глаза.

Слева, у стены, два парня в замасленных фуфайках играли в «битку» — щелкали картами по полу. На секунду они прервались, окинули меня цепким воровским взглядом. Один, с оспинами на лице, спросил хрипло:

— Чего, братуха, по этапу или местный? — и, не дожидаясь ответа, уткнулся в карты.

В углу на верхних нарах кто-то кашлял — глухо, надрывно. Рядом с ним сидел здоровенный детина в кандалах, единственный в камере. Детина молчал и сверлил меня тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей.

Никто не встал, не подошёл. Через минуту дверь за спиной закрыл надзиратель и я остался один на один с… скажем так, специфическим контингентом.

«Вписки» я не боялся, это была история про этапы и пересылки. А я угодил в «теплую», где держали тех. кто не буянил в камере. Всех вместе, независимо от статьи Уложения: уголовных арестантов, рецидивистов, убийц, конокрадов, бродяг, «неплательщики» податей… Скопом. Этот человеческий винегрет не мог быть опасным по определению: слишком много, слишком разные, слишком ненадолго. Волки не могли сбиться в стаю, а по одиночке предпочитали не щелкать зубами, чтобы не угодить в «холодную».

Послышался шёпот:

— Один идёт… без железа… подследственный, видать…

С верхних нар свесился патлатый мужик с опухшим лицом:

— Эй, студент? Или купеческий? Шмотки снимут на входе — по виду не понять. Ты кто по жизни?

Кто-то хмыкнул. Кто-то бросил: «Не трожь, дайте очухаться».

В камере снова стало тихо, слышно было только мерное посапывание десятка спящих. Я остался стоять посреди грязного дощатого пола, в небольшой растерянности, не представляя, куда сесть и с кем заговорить. Никто меня не встречал враждебно. И никто не встретил дружелюбно. Приняли как тяжёлую неизбежность — ещё одна жопа на этих нарах.

— Седай ко мне, подвинусь, — пригласил старик, и тем самым определил мое место в этой обезьяньей иерархии. Не слишком почетное — у дверей. Но и не позорное — под нарами. Серединка на половинку.

Меня это вполне устраивало. Долго я тут задерживаться не собирался.

Медников, конечно, волкодав… Как красиво он меня прищучил, я снимаю шляпу!

Все свои сюртуки я шил на заказ — ну не завелось здесь не то, что итальянских бутиков, а даже приличных маркетплейсов. Магазин готового платья был… секонд-хенд. То что уже ношено и брошено. Я не брезглив, но вши мне были без надобности.

Подвела меня привычка к комфорту. Точнее, я то искренне считал ее оперативной необходимостью. Как будешь сигать из окон козлом и выхватывать свой верный кольт, если подмышками режет? А резало, зараза! Крой этого времени был такой — узкий рукав, только клешне пролезть. Я чуть не прибил портного, пока объяснял как надо… ну и, естественно, обучать ВТОРОГО портного никакого желания не было, к тому же и пошел. На свою голову.

У меня и мысли не было, что мой сюртук как-то отличается от других, а оказалось — примета. И ревнивый жених по ней меня уверенно опознал. Еще и руки приметил, глазастый. У парней, да и у Сойки с этим делом было по пролетарски: ногти кое-как обстрижены, а где и обкусаны, черная кайма — хоть репу сажай. Даже Пианист рукомытием сильно не грешил, резонно полагая, что моется тот, кому лень чесаться.

Ленивых среди моей компании не водилось, все были трудяжками. Я их перевоспитывать не рвался, но и самому приобретать новые привычки было как-то не комильфо.

Подвели меня барские замашки.

Впрочем, падать духом было рано. Признательных показаний на себя я не дал, бить меня пока не стали, и я решил, что до этих пор буду помалкивать в тряпочку. А если смогу — и после.

…Интересно, как скоро подсуетиться князь, и меня отсюда выдернут? Ведь сообразит же он, не дурак. Должен понять, что незнакомый ему Ангел с недавних пор крепко держит над пропастью небытия и его, и Ксению… и бог знает кого еще.

Я подожду. Я терпеливый.

…В ту ночь мы с Мироном долго шли через лес, сначала довольно резво, потом как могли. Потом повалились на ближайшую сухую кочку и выключились, не взирая на комаров, и сновавших мимо гадюк.

А что гадюки — они тихие, не рычат, не лают, спать не мешают. Пусть себе снуют… Им два неподвижных тела тоже особо жизнь не портили. Так, в дружбе и согласии продремали мы до вечера, а потом снова помчались рысью, далеко обходя казачьи патрули и жандармские засеки.

Где-то в начале нашего марша я сдернул с головы надоевший чулок и утопил в болоте — от комарья он все равно не спасал, а Мартыну я почему-то верил.

В город мы приехали засветло, на крестьянской телеге, зарывшись в сено по самую маковку. Мужик за услугу взял двадцать копеек и «рупь за вилы».

Мартын сообразил сразу и отдал не споря, а я тормознул…

— Это, господин Ангел, чтобы ему новые вилы справить, — пояснил солдат, — эти то он выкинет сейчас. Хотя, вряд ли. Скорее, припрячет. Ну да, Господь с ним. — видя мое полное непонимание, он улыбнулся, — у солдат на въезде вил с собой точно не будят… Не входят вилы в кипировку.

И тут до меня дошло, как до жирафа, и я резко перестал жалеть «рупь»: сено то могли и проверить. По-простецки, вилами потыкать.

На перекрестке двух улиц, Екатерининской и какого-то кривого проулка, мы расстались. На прощание я протянул Мартыну руку. Он на несколько секунд замешкался, поднял глаза и ответил на рукопожатие, осторожно, словно сырое яйцо держал.

— Ну, прощевай, што ль… — глухо, без улыбки сказал он, — отчаянная ты голова, барин.

— Есть такое, — не стал спорить я.

Доходный дом, где я квартировал, запирали на ночь, но открывали с первыми лучами солнца. За квартиру у меня было уплачено сильно вперед и никаких неприятностей я не ждал. Ну, загулял постоялец, с кем не бывает?

Их и не случилось.

Припрятанный складень интриговал меня неимоверно. Было в нем что-то этакое. Не просто флер вещи, пережившей время, а такой специфический, узнаваемый душок настоящего артефакта. Не просто намоленной иконы, а вещи, которая создавалась для того, чтобы работать.

…Но запустить его мне никак не удавалось, что я не делал. Открывал, закрывал, читал молитву Богородице, Иисусу и всем святым — для этого пришлось одолжить у Катерины Псалтырь, наизусть я их не помнил.

По дому пополз шепоток, перетекая из комнаты в комнату, с этажа на этаж: заезжий литератор после своего загула упоролся в православие, бросил свои латинские ереси и чуть ли не постриг принять готовится. Отношение стало настороженно-уважительным, а хозяйка к вечерней трапезе из густого супа, куска хлеба и чая, прибавила одно яблоко.

Складень хранил свой секрет как рыцари-тамплиеры.

В отчаянии я решился сделать то, за что в родном времени сам бы кому угодно руки оторвал, не исключено — и с головой. Реставрировать такой древний предмет должен специалист, и не абы какой, а с сертификатом по нужному периоду и материалам.

По идее, нужно было сначала провести сухую чистку мягкой кистью, беличьей или колонковой, а затем промыть дистиллированной водой или раствором трилона Б, один–два процента, для удаления солей.

Но, за неимением гербовой, пишут на чем угодно, можно и помадой на зеркале.

Я сделал то, что категорически не одобряют реставраторы: соорудил тампон из медицинской ваты — пятьдесят копеек за фунт! Набрал в блюдечко оливкового масла — аж три рубля за фунт… Это было уже лютое эстетство. Для того, что я задумал, вполне годилось льняное или конопляное масло, но оно могло дать темный, липкий осадок. Ну на фиг, и так необоснованно рискую.

Капнул несколько капель нашатыря. Последний ингредиент не стоил мне ни копейки, он не был предметом роскоши и Катя просто по моей просьбе принесла от хозяйки целую бутылочку. Соврал, что хочу часы почистить — прокатило на ура.

К операции я приступал с сердцем, колотившимся в горле.

Складень был холодным на ощупь и покрытым липкой темно-зеленой патиной с черными пятнами. Я застелил стол старыми полотенцами и уложил икону, подумав, что полотенца придется выкинуть… Влетит от хозяйки, однозначно. Но иначе пришлось бы выкинуть целый стол. Кустарная реставрация — она такая, грязная.

Приготовленная смесь воняла адски, глаза мгновенно заслезились и, чтобы не травануться, я открыл окно. Снаружи немедленно потянуло густым липовым ароматом в который тонкой струей вплетался запах кислой капусты: Катя готовила щи.

Перемешал смесь деревянной палочкой. Она помутнела, стала желтовато-белой, запахла мылом и аммиаком. Обернул вату в мягкую, вытертую чуть не до сетки, ситцевую тряпицу, обильно смочил в смеси и хорошо отжал.

Защитных нейлоновых перчаток, увы, пока не придумали.

Я начал мягко, предельно аккуратно втирать смесь круговыми движениями — она быстро темнела, подхватывала грязь. Через две — три минуты на тряпке начали появляться зелёные и чёрные полосы, окислы меди, перешли в раствор. Зеленоватый налёт сходил легко, а вот чёрная пленка (оксид меди CuO) сдавалась гораздо медленнее.

Запретив себе спешить, я оставил оклад на четверть часа под влажной тряпкой, чтобы смесь не сохла, и прилег на узкую койку, вспоминая все, что помнил о Трубецких и эпичной гибели Ксении… по всему выходило, что девушка опять сунулась в самую гущу сомнительных экспериментов и огребла в обе руки. Ничему то ее жизнь не учит!

Но что могло пойти не так?

Дура эта… Механический Дзен, была чудовищно опасна, но не совсем же лохи ее настраивали и эээ… имитировали работу? Или совсем? Кто-то из этой компании, кроме ротмистра, был вменяемым?

И, вот хоть режьте меня, хоть ешьте — а не оставляло чувство, что в том дне, который мы со Смородиным прокрутили несколько раз… что — то мы упустили.

Но что?

Память стояла насмерть, как наши под Брестом, и выдавать тайну отказывалась.

Я вздохнул и приступил ко второй чести мерлезонского балета. Тупой стороной ножа, обмотанного тряпкой, соскоблил размягченный налет, особенно аккуратно действуя в углублениях рельефа. Снова протер смесью на свежей тряпке. Повторил еще три раза, пока тряпка не перестала чернеть.

И только после этого промыл складень тёплой водой с кастильским мылом, очень быстро, чтобы не вызвать новой коррозии, ополоснул чистой водой и насухо вытер.

Нанес каплю оливкового масла уже без нашатыря — растер по всей поверхности тонким слоем, затем сухой тряпкой отполировал до лёгкого блеска, чтобы масло заполнило микротрещины и создало защитную плёнку… И поднес работу к окну, чтобы оценить результат.

Что сказать? Мудился я не зря.

Складень больше не был ни чёрным, ни зелёным. Он приобрел тёмно-золотистый оттенок с красноватыми пятнами, там, где обнажилась чистая медь. Рельеф и надписи проступили невероятно чётко.

Офигевая, я прочел вслух: «Моли́ся усе́рдно ра́ннимъ у́тромъ, и всѝ, и́хже и́менемъ нарече́ши во де́нь се́й, покрове́ни бу́дутъ под̾ плаще́м̾ Бг҃оро́дицы.»

Какого черта? Что значила эта тарабарщина?

Просто молитва? Нееет! Чтоб мне шерстью обрасти в три слоя, да в шахматную клетку — ТАК молитвы не пишут.

Больше всего это походило на… инструкцию по применению. И невероятно толковую.

Догадку следовало проверить, вот только стреляться ради науки я как-то не очень хотел. А пристрелить кого-то еще был не готов морально.

— Катя, — крикнул я, натягивая куртку, — на меня не готовь…

— Куда ж вы опять, господин Залесский, и надолго ли, — хозяйка, появившаяся в дверях. поджала губы.

— В Париж, по делу, срочно, — отмотался я и прямо у дверей поймал извозчика. — Давай, приятель, шевелись, два счетчика плачу.

Удивительно, но он меня отлично понял. Там, где дело касается денег, все становятся на диво понятливыми.

Смородин оказался дома. В этот раз мне не пришлось бросать камушки в окно, меня провели к хозяину как только увидели.

Ротмистр не мигая смотрел в незажженный камин, мраморный, с чугунной топкой. Он был в том же затрапезном халате, но босиком и волосы закрывала сеточка… Видимо, после наших приключений я стал для Гриши в доску своим.

— Интересно, что мы такое сотворили? — спросил он, поворачиваясь ко мне. Глаза его были необыкновенно серьезны, — Ксения Андреевна, я так понял, в порядке?

— Видимо, да, — пожал плечами я, — оставил ее в усадьбе, раз шуму нет, значит, все обошлось.

— Хоть где-то хорошо, — в сердцах отозвался он.

— А… что не хорошо? — сообразил я.

— Борисов со всем отделением пропал. Как корова языком слизнула. Был штаб-ротмистр — и нет штаб-ротмистра. Шуваев сказал, не найдется — мне дела принимать.

Вид у него был вообще не праздничный.

На каминной полке все равно, что сами, возникли два бокала и пузатая бутылка с венгерским рислингом, мгновение — и натюрморт дополнила плоская тарелка с бутербродами, не маленькими, на один укус, а вполне нормальными, с паштетом и белой рыбой.

— Не так я хотел получить эту должность, — хмуро признался ротмистр, — да, интриговал, подсиживал, но… гибели я им не желал.

— Подожди, — растерялся я, — чего сразу гибели-то. Может, просто в лесу блуданули…

— Ты этот лес видел? Загулявший мужик, который вообще лыка не вяжет, пройдет как по ниточке: весь, прости Господи, ельник напросвет видать, как бабью гребенку. И, главное, искровый пусковик то князь забрал. Сразу забрал… и не отдаст, можно не просить. Я уже попробовал.

— Погоди, — твердо сказал я, не давая ротмистру соскочить в меланхолию. — Чует мой загривок, не придется тебе дела принимать. Еще поинтригуешь вволю, — я запустил руку в потайной карман и добыл, наконец, то, с чем примчался сюда так, словно за мной черти гнались.

Ему потребовалась ровно минута, чтобы въехать. Честное слово, я засекал по здоровенным напольным часам: не успела длинная стрелка передвинуться на деление, как он заулыбался… и выдал:

— Митько Рогавка. Разбойник, клейма негде ставить. С дружками решили армейский склад подломить и часового насмерть уработали. Государь милостив ко всяким отбросам, так бы поехал себе Митька на Сахалин… вот только парнишка-часовой губернатору нашему хоть и дальняя, но родня. Сам понимаешь, тут петля без шансов.

Прошение на Высочайшее имя разбойник, конечно, отправил… честь по чести помогли составить. Ждет ответа. Молится, сердешный. В этот вторник в аккурат положенные три недели истекают. Только не дождется он.

— Почему? — вот тут я по-настоящему удивился. Разбирая документы того времени, я всегда недоумевал, насколько неохотно приговаривали к смерти. За покушение на Императора и члена императорской семьи, за измену Родине, за убийство отца или матери… за убийство с целью сокрыть другое тяжкое преступление… ну еще за разбой на дорогах, с большой кровью — по совокупности. А больше, пожалуй, и ни за что. А царь приговоренных миловал в девяти случаях из десяти. Хотя, замена казни бессрочной каторгой, та еще милость, конечно. Но вот такой был кровавый режим в тюрьме народов. Как говориться, ни прибавить, ни отнять.

Смородин, не глядя, махнул бокал. Кажется, уже далеко не первый. Пьяным он не выглядел, соображал отлично. Но и трезвым точно не был, судя по тому, как из него сыпались тайны следствия. Как сухой горох из вспоротого мешка:

— А его, прошение это, кхе-кхе… утеряли по дороге. Сколько Алиса за это дело денег отвалила, нам бы с тобой до конца жизни хватило в Коктебеле отдыхать. Найдут, конечно. Только когда уже поздно будет. Для Митька поздно.

— Но не для нас, — сообразил я.