Возок неторопливо въехал в город, сивки зацокали копытами по булыжнику, а разговор смолк, словно его ножом срезали. Прикусить язык, когда колесо подкинет на камне, никому не хотелось.

Возок был закрытым, но безбожно щелястым, до меня доносились звуки улицы: дребезжание пролеток и стук подков, фырканье лошадей и звон бляшек. Бабы у лотков азартно покрикивали: «Пи-ирожки! Горячи!» Городовой у будки переругивался с извозчиком. Откуда-то слева донесся вопль: «Пади, раздавлю!».

Пахло цветущими липами и… лошадиным навозом. Солнце грело кучки, оставленные на дороге. Остро потянуло кислой капустой, похоже, проезжали мимо трактира, а потом в ноздри ударил узнаваемый запах козлятни.

Орали над водой чайки, склочно, словно матерились. А потом все это перекрыл колокольный звон. И что это была за удивительная музыка! Казалось, каждый звонарь знает свое место и партию и дергает за веревки своего сложного инструмента именно так как нужно, чтобы родилась гармония. Звон переливался, удары накладывались друг на друга, смешивались, а потом долго плыли над рекой. Время от времени голос подавал более редкий, басовитый удар большого колокола.

Я прислушался. Удары были редкими, с долгими паузами — не торопливый трезвон, а мерный, тягучий благовест. Три удара… пауза… снова три. Так созывают к обедне. Значит, не позднее девятого часа утра. А потом, после паузы, вступили малые колокола — коротко, дробно, точно пересмеивались. Это уже перезвон, «всякую скорбь отгоняющий». От церкви Николы Надеина — самой «голосистой» звонницы.

Они звучали очень отчетливо, совсем рядом…

Остаток вчерашнего дня и ночь я провел в каком-то подполе, не шучу, именно подполе, среди бочек с засоленной капустой. Желудок урчал и ультимативно требовал подломать бочку и натрескаться квашеной прелести, да еще небось, с брусникой, как солили в этих краях… Подавить бунт организма было сложно. Но я взял себя в руки и как-то сумел справиться. Изжога и дикий понос нужны мне были примерно как дырка в голове.

По утру, чуть ли не до солнца, меня грубо растолкали и вытащили на свет: окраина села тонула в тумане, у крыльца стояла запряженная серая пара. Кобыла косила на меня, словно хотела спросить: «Из-за тебя, что ли, болезный, пришлось нам просыпаться в ночь и напяливать всю эту муть?»

Перед лошадью было неудобно, но тут я имел железное алиби — решение принимал другой человек. А почему именно такие — понятно. Михаилу Алексеевичу нужно было подтвердить уже свое алиби: пошататься по лесу подстрелить кого-нибудь невезучего на ужин, остаться на вторую часть праздника и потанцевать с невестой. Отказываться ради какого-то мазурика от простых житейских радостей он не собирался.

Почему не отправил меня в сопровождении жандармов, тоже понятно: боялся, что дежурный проведет первый допрос и либо заберет себе славу, либо все окончательно испортит. Нет, это дело граф был намерен вести сам.

Это было и хорошо и плохо. Личная заинтересованность — всегда палка о двух концах. Ну, поживем — увидим. У меня на руках была козырная масть: я читал протоколы допросов, которые вел Михаил и примерно представлял как он мыслит. Логично, последовательно и… довольно прямо. Как артиллерист. Куда нацелил пушку, туда и полетел снаряд, что может пойти не так?

Возок остановился у «замка» — двухэтажного каменного здания на набережной, там располагалась полицейская часть.

Кто-то спрыгнул с козел, послышались отрывистые команды. Открылась дверца и меня одновременно сильно и резко толкнули в спину и «приняли» на руки снаружи.

Мы стояли во внутреннем дворе, за шлагбаумом с будкой, рядом с дровяниками. Никакой «свободы попугаям»: едва мои ноги коснулись мостовой, как руки заломили за спину. не больно, но жестко. Обыскивали молча и без суеты — быстро, сухими хлопками обошли карманы и борта сюртука, так же методично прошлись по ногам.

Когда с обыском было покончено, меня так же молча подхватили под локти и повели через двор к заднему крыльцу. Шли быстро, плотно, так что я едва поспевал ногами по булыжнику, а когда я споткнулся об какую-то выбоину и начал заваливаться вперёд, меня просто приподняли за руки, поставили обратно на ноги и продолжали вести дальше, даже не сбавляя шага, будто ничего не случилось.

— Имя, фамилия, отчество ваши как записывать?

Прикольно… Я ожидал увидеть Михаила Алексеевича, его сиятельство, графа Толя… ан нет — на меня смотрел немолодой, плотный мужчина в хорошо сшитом, но уже потертом мундире.

Лицо у него было спокойное, даже добродушное, словно он собрался не допрашивать, а обсуждать погоду. И только глаза — маленькие, светлые, цепкие — жили отдельно от этого лица, и они уже всё про меня поняли, вывернули наизнанку и теперь просто ждали, когда я начну врать, чтобы получить удовольствие от того, как меня будут уличать…

Я попал! Попал как кур в ощип. Надворный советник седьмого класса Илья Ильич Медников, любимчик Шуваева, в политический сыск попал из уголовного… Волчара. Надо же было так встрять. Уж лучше ревнивый граф, но жизнь редко спрашивает, чего мы хотим на завтрак.

— Ян Казимирович Залесский, — ответил я, осваиваясь на неудобном деревянном стуле.

Заковыристое имя было вписано в мой новый паспорт и я пока не научился на него отзываться. Но выговаривал уже без запинки.

Только сейчас я заметил, что в кабинете мы не одни — за конторкой приткнулся писарь. Интересно, в стенографии шарит?

Илья Ильич сидел за массивным двухтумбовым столом, прямо перед ним была чистая половина, слева — стопка бумаг, прижатая гирькой. На стене портрет государя, под ним медная чернильница и песочница.

А у писаря даже стула нет, только табуретка о трех ножках —заметил я и это почти примирило меня с судьбой. Я — то тут ненадолго, а ему украшать собой этот столярный шедевр до пенсии. Ну, или пока в чине не подрастет. Бедный парень!

— Возраст?

— Тридцать два полных года.

— Вероисповедание?

— Римско-католическое.

Я ожидал брезгливой, осуждающей гримасы, но волчара только кивнул:

— Сословие?

— Мещанин.

— Место рождения?

— Город Ломжа. Ломжинская губерния, царство Польское, — бодро шпарил я. Биография была тщательно продумана, я включил туда только то что проверить было либо невозможно, либо сложно, либо очень долго.

— Где проживаете постоянно и чем изволите зарабатывать на жизнь?

Вопросы сыпались ровно, без нажима. Медников смотрел в бумагу перед собой, не в глаза. Так допрашивают сотого по счёту прохожего — устало, без надежды найти что-то важное.

— Постоянного места жительства не имею. Сейчас остановился в доходном доме Кадышевой на стрелке. Я литератор. Пишу исторические очерки и путевые заметки. Сейчас путешествую по России, собираю материал для книги.

А кем еще я мог назваться? Домашним учителем — где мои ученики? Управляющим — кто хозяин? Даже чертовы артисты имели антрепренера.

— Книга, это хорошо, ­— покивал жандарм, — а на что изволите, простите за прозу жизни, обедать? Доход с имущества? Эээ… пенсион? ­— с обоснованным сомнением он пересчитал мои конечности. Их было пять, включая голову.

— Продажа статей. Книг пока не издавал. Не разбогател.

Медников пожал плечами, признавая, что в жизни бывает всякое, наверное, и бродячие литераторы встречаются.

— Паспорт ваш у нас. Посмотрим, что из Ломжи ответят. А пока, молодой человек, поинтересуюсь: почему при вас нет никаких рукописей? Черновиков, там, писем от редакций? Или вы, так сказать, классик и пишете сразу избранное?

— Всё было в саквояже. Три ночи назад в трактире украли — и саквояж, и сюртук запасной, и черновики, и почти все деньги. Осталось только то, что было при себе: паспорт в грудном кармане да мелочь в кошельке. — Я отзеркалил его движение, не специально, как-то само вышло, — Печально, но что поделаешь. Писать заново буду.

— Сочувствую… В участок обратились? По поводу вашей прискорбной утраты? Ага, вижу — не обратились. Отчего же, Ян Каземирович? Не верите в русскую полицию? Или тут иное что?

— Как можно, — я вскинул обе руки, — Я глубоко уважаю нашу полицию. Настолько, что даже не стал вас беспокоить по такому пустяку. Вор с деньгами и черновиками уже далеко, а бумажная волокита только отвлечёт вас от настоящего дела. Но если вы настаиваете — я напишу заявление. Сейчас?

— Всенепременно, господин Залесский, но чуть позже, ­— Медников поднял голову. — Ценю вашу деликатность, дел и впрямь много. Вот недавно, месяц как, Земляной банк ограбили. Крупную сумму взяли. Слышали, небось?

…Не только слышал но и видел. Даже обонял и осязал.

— И мазурики эти, верите-нет, Ян Каземирович, не придумали ничего лучшего, как дамские чулки на головы напялить!

— Дурачки, — согласился я. И даже не покривил душой. А что, умные что ли? Умные с чулками не заморачиваются, а просто кладут всех свидетелей наглухо. Дешево и сердито. И надежно, как швейцарский замок.

Медников снова уткнулся в бумаги, а у меня за шиворотом поселилась парочка беспокойных ежей.

— Вы говорите как образованный человек. Верно, учились? Диплом, небось, был в том же саквояже? Ну, да ничего, такие документы можно восстановить, а по полицейскому запросу еще быстрее. чем от частного лица. Учебное заведение назовете?

— Варшавский университет, историко-филологический факультет, — готовно кивнул я и сокрушенно улыбнулся, — Не окончил. Недостаток средств. С тех пор много читаю, самообразовываюсь. Руками работать не приходилось — бумаги превозмогал. А что до речи — в Ломже многие поляки говорят по-русски чисто.

Писарь скрипел стальным пером по плохой бумаге, резво и старательно, даже кончик языка высунул.

— Ваше?

Я едва не вздрогнул, настолько быстро и жестко прозвучал вопрос.

На столе лежала записка: лист для письма, оторванный без линейки, криво. Почерк — отдельная песня, две кляксы… и мне даже не было стыдно. Эту эпистолу я нацарапал на почте. тыкая общим пером в безобразно сухую чернильницу.

«Никак нет», — едва не вырвалось у меня. Едва успел прикусить язык. Надо бы все таки осторожнее со словами, а то сгорю как свечка.

— С чего бы вдруг?

— Да хотя бы с того, что повязали вас, господин Залесский, в аккурат на том месте и в то время, что обозначено в записке. Что вы там делали, позволите узнать? Поле, овсами засеянное, не Французский бульвар и не набережная. Ежели б вы художником назвались, тогда вопросов нет, вот вообще ни одного. На плэнеэр господин выехали, пейзаж писать… а литератор… хм…

Интересно, он издевался? Точнее, как именно издевался. Просто от скуки, или у этого волка на меня что-то было. Но что? Думай, голова, шляпу куплю. Приличную, а не это безобразие. И кок мерзопакостный состригу к черту!

— Гулял я. Дышал воздухом. Вечер выдался тёплый, хотел пройтись перед ночлегом. Хозяин трактира посоветовал посмотреть опушку — живописное место. Мысль обдумывал. На ходу, знаете ли, великолепно думается.

— В протоколе сказано, что вы сидели.

— Это запрещено законом?

— Помилуй бог, — Медников едва не всплеснул руками, — сидите сколько влезет… некоторые в аккурат в этих краях по три года… сидят. Природой любуются. Правда, эти из вольнодумцев, а вы ведь не из них, господин Залеский? На рандеву, кое назначил преступник, оказались случайно, и записка не ваша, я правильно понял?

— Впервые её вижу. Но позволю себе заметить: писал человек безграмотный, не привыкший к такому занятию. Нацарапал, как курица лапой, к тому же, курица слепая и в стекло пьяная…

Не говоря ни слова, Медников подвинул мне листок писчей бумаги.

— Это выглядит почти как оскорбление, — заметил я.

— Ох уж этот польский гонор. Сделайте божескую милость, Ян Каземирович, уважьте мою старческую блажь.

— Ну, если в таком разрезе, — пробормотал я, прицельно вытянул из держателя… обычный карандаш, и легко набросал несколько строк: «Молю о встрече, прекрасные глаза, сердце не выдержит столь долгой разлуки… Под конец, повинуясь наитию, приписал по-французски: "Если б не было тебя, скажи, зачем тогда мне жить». Специально я никогда его не учил, но читал и писал прилично. В интересующем меня периоде половина документов была на французском, словно Наполеон Россию, таки, завоевал. Просто никто этого не афишировал.

— Объяснитесь? — потребовал я, — уважьте мою просьбу, как я уважил вашу. Что за преступник и почему вы решили, что мирный литератор ­­­­­­­­­­­­— тот кто вам нужен?

— Если отбросить всякие формальные мелочи, — ухмыльнулся Медников, — вроде той, что вопросы тут положено задавать мне… Позавчера вечером пятеро грабителей, тех самых, из банка, дерзко вошли в дом губернатора, прямо, так сказать, «средь шумного бала». Облегчили господ на часы и кошельки, а кухню на столовое серебро. Дам, что характерно, не тронули. Даже чулок не попросили. С понятием, мерзавцы.

— И при чем тут я?

— Да если оно так-то рассуждать, то вовсе и не при чем. Ну, был странный человек, писатель заезжий в том месте и в то время… вы ведь, Ян Каземирович, в Дебичево приехали сильно накануне? Раз саквояж у вас украли три ночи назад, значит, уже были на месте.

— Не разумею, к чему вы это, господин надворный советник — я облокотился на спинку стула и поднял голову, — в Дебичево без малого шесть тысяч народу проживает.

— А еще сколько приезжих, — подхватил жандарм, — и правда смешно по такому поводу подозревать уважаемого образованного человека. Вы ведь в тот вечер в каком-нибудь салоне обретались? И вас, конечно, видели…

— Я был у себя. В номере. Пил горькую, ­— отчеканил я.

— Действительно, вас же как раз жулики последнего сюртука лишили, — покивал Илья Ильич, — куда уж тут по салонам ходить.

— Предпоследнего, — стиснув зубы, поправил я, — последний, как вы видите, на мне.

Медников обвел меня взглядом в котором не было ничего, кроме всяческого одобрения:

— Великолепно, скажу я вам, господин Залесский…

— Что именно?

— Сюртук ваш, я говорю, сидит великолепно. Нужно бы и мне такой пошить к именинам государя. Шили-то, небось, у Булонова?

— У Нахимсона, — слегка потерялся я.

— То-то я и гляжу, пройма низковата, и подмышками свободно. Встаньте-ка, господин Залесский, обернитесь к дверям и пройдите немного.

Даже не делая вид, что я что-то понимаю в этом маразме, я выполнил приказ следователя. А это был именно приказ, а не просьба. Откажись я, Медников мигом звякнул бы в звонок, и солдатики, караулившие у двери и развернули бы, и сделали все, что взбредет в голову старому змею…

— А по спине вроде хорошо скроен… — пробормотал тот.

И тут я похолодел. До меня дошло, что углядел пес государев. И в первый раз в бедовой голове забрезжила мысль, что я вполне могу и не вывернуться. А раз так, лучшая оборона — нападение:

— Все это какая-то нелепость. Сюртук этот, записки… Оружия при мне нет. Свидетельства, что я просто литератор, и тут проездом, предоставить не могу — всё украдено. Но вы, не по прихоти, а по закону, без прямых улик держать более трёх суток не можете. Паспорт мой действителен. Позвольте идти своей дорогой.

Медников по-доброму улыбнулся, ни дать, ни взять, бабушка Красной Шапочки до того, как повстречалась с волком… или сразу после? Голос его был до того благостный, что можно к ране прикладывать, вместо пластыря.

— Всенепременно позволим, господин Залесский. Как вы верно заметили, нет такого закону, чтобы благонадежных людей и честных граждан в холодной держать со шпаной… Паспорт ваш проверим телеграфом в Ломжу. Три дня — и либо отпустим, либо…

Не помню, кто из великих сказал, что искусство дипломатии состоит в том, чтобы послать оппонента далеко и надолго, но так, чтобы он предвкушал путешествие?

Жандарм приветливо кивнул мне, словно не на сутки определил, а подарил билеты в театр, в императорскую ложу: глаза были добрые-добрые. Мне почему-то сразу вспомнились славные индейцы из вестернов моей юности: «Прости, младший брат. Нам нужна твоя шкура…»

Вообще-то мне и самому она пока не наскучила. А в холодной, да со шпаной был ненулевой шанс словить заточенную ложку в бок, воспаление легких и бытовой сифилис… а то и туберкулез.

— Я вас больше не задерживаю, Ян Каземирович. Отдыхайте.

Пронзительно зазвонил звонок.

Интересно, если я сейчас рвану к окну и выбью стекло спиной — у меня есть шанс удрать дворами?