Бриолин вышел боком. Нельзя быть одновременно и умным, и красивым, где-то обязательно осечка выйдет. Но такого эпичного провала я не ждал. Надо глянуть в зеркало, может, я случайно в писаного красавца превратился, а тои, чем черт не шутит, в секс-символ?
…Ожидание мое закончилось совсем не так, как я планировал.
На тропе, огибающей край поля появился мужчина. По виду — самый обычный охотник: норфолкская куртка мышиного цвета, расстегнутая у шеи, галифе, заправленные в высокие кожаные краги и шляпа-федора с полями как бы намекали… Ружье, серьезную тяжелую двустволку, он нес на правом плече, стволами вниз, придерживая рукой за шейку приклада.
Я и не подумал дернуться, мало ли, сельский помещик решил добыть зайца к ужину… грыз себе травинку, и беды не ждал. Только ноги подобрал, когда охотник почти поравнялся со мной и тень его шляпы легла мне на колени.
Вежливость пропала зря. Охотник остановился напротив, нависая надо мной как молодой медведь. Сидя на земле трудно объективно оценить рост стоящего, но два метра в нем точно было. И весу под сто кило, причем не дурного жира.
Я поднял голову.
Охотник небрежным жестом коснулся полей шляпы, обозначив приветствие. Я отзеркалил его жест, чуть приподняв котелок.
— Ксения Андреевна просила меня быть здесь вместо нее. Она вас побаивается и правильно делает. Так о чем вы хотели просить княжну Трубецкую?
Я проглотил хохму: «Выйти за меня замуж и родить мне шестерых детей», еще пристрелит раньше, чем поймет юмор. А вместо этого спросил:
— С кем имею честь беседовать?
— Честь? — под шляпой хмыкнули, — серьезно?
— Шучу, — вздохнул я и медленно, осторожно поднялся.
Я узнал этого человека. Недооценивать его было большой ошибкой, в своем клубе с двадцати шагов он попадал в карту, поставленную ребром. Из пистолета. А, значит, с хорошим ружьем карту можно было смело относить шагов на сорок.
А ружье было не просто хорошим — отличным: стволы длиной сантиметров семьдесят с хвостом, сталь играла на солнце сложным узором, ее много раз сворачивали и проковывали. Лакированная ложа из светлого ореха, рукав приклада в форме пистолетной рукоятки, а, главное — длинный, чуть изогнутый рычаг снизу, перед спусковой скобой. Чтобы зарядить ружье, нужно просто потянуть этот рычаг вниз, и стволы сами откинутся вниз на шарнире, у хорошего стрелка процесс перезарядки занимал три — пять секунд.
Если и была мысль метнуться в кусты, она тут же умерла. Из Лефорше этот тип положит меня носом в траву даже если ему глаза завязать. На звук попадет.
— Доброго дня, Михаил Алексеевич, — вздохнул я, — приятно познакомиться лично. Но отчего же ее светлость просила именно вас?
— Не ваше дело, господин Ангел или как вас там… но отвечу — я ее жених. Достаточно?
Бакенбарды были пока на месте и шли ему больше, чем гладко выбритое лицо. Придавали аристократичности. Так то ее было чайной ложкой не зачерпнуть и понятно почему. Мать, Анна Воронихина, дочь купца-милионщика, отличная партия для разорившегося графа — дела Толю поправила, а вот породу попортила. Хотя как посмотреть. Вон какой бугай вымахал, а с лица не воду пить.
— Совет да любовь.
Про жениха в дневнике не было ни строчки. Точно не было, я бы такого не пропустил. Ксения подробно записывала все, что касалось «Триконы», свои мысли о будущем России, завиральные теории Смородина… Все что волновало ее пытливый ум. Жених в эту категорию не входил… Вот с чего я так обрадовался, кто скажет?
— И что просила передать Ксения Андреевна? — сощурился я.
— Для вас, господин Ангел, ее светлость, княжна Трубецкая и никак иначе, — голос графа лязгнул ружейным затвором, — передать просила, чтобы глаза бесстыжие так высоко не задирали и эксперименты в эпистолярном жанре оставили. Вам понятно?
— Вполне, — кивнул я. А что еще я хотел от него услышать?
— Ну а раз понятно, то развернулись спиной и бодрым шагом вон до тех березок. Там вас примет конвой. Вечером поговорим более предметно.
— О чем? — хмуро поинтересовался я.
— О, тем у нас с вами для разговора набирается изрядно, — усмехнулся граф, — ваше выступление на вечере у Алисы, Земельный банк, связь с бомбистами. Разговор выйдет содержательный, лет на десять как раз. Поговорим — и пойдете по этапу, с божьей помощью. А если на каторге писательский зуд нападет снова, даю добрый совет — адресуйте свои эпистолы не барышням, а прямиком государю Императору. И начинайте словами: «Прошу помиловать…»
Березки — два тонких деревца, росли в аккурат на краю поляны, и сейчас рядом с ними маячили четверо обмундированных жандармов. На мой взгляд, многовато, но, кажется, я недооценил свою популярность.
Нельзя было здесь оставаться после «дела» на приеме у губернаторши. Правы были ребята, когда отговаривали меня в четыре голоса. Точнее, в три — Сойка молчала, но смотрела так, словно уже похоронила и на могилке плакала.
Но время, клятое время уходило стремительно. До дня Х оставалось меньше месяца, у меня для Ксении была куча новостей, одна другой горячее, я решил рискнуть.
И проиграл.
…Можно было попытаться нырнуть в колючий ежевичник и уйти лесом. Я даже прикинул траекторию: резкий рывок вправо, перекат, и меня уже не видно за стеной шипов и лопухов. Потом ползком, согнувшись в три погибели, до овражка, а там и чащоба начинается. Шанс?
Михаил Алексеевич стоял в трёх шагах, и ружье он так и не опустил. Просто переложил на левое плечо, стволами вверх, а правую руку сунул в карман галифе. Расслабленно так, будто на пикник собрался. Но я видел, как движется его правый глаз под полями федоры — зрачок бегает, пересчитывает мои позвонки…
Даже если я ломанусь шустро, как заяц от лисы, пули все равно летят быстрее — и будет их далеко не пара. Четверо жандармов у берёзок тут явно не ромашки собирают, у них, я уверен, не простые винтовки, а драгунские карабины. Возможно, даже системы Бердана — наша гордость и отчаянье. Если я побегу, они просто поднимут стволы.
Картина маслом по бутерброду: человек в котелке и расстёгнутом сюртуке несется через поле под перекрёстным огнём охотника-графа и четырёх жандармов. Какая по счету пуля окажется фатальной? Делайте ставки, господа. На вариант: «Добегу до леса целым и невредимым» — я бы и медяшки не поставил. А самое мерзкое — ноги не слушались. Нет, не от страха — от понимания, что любой рывок сейчас будет читаться загодя. Это легко читается, если знаешь на что смотреть, а граф точно знал.
Я выдохнул. И не нырнул. Не стоил этот овражек продырявленной шкуры.
— К берёзкам так к берёзкам. Только предупредите ваших молодцов: мыть меня в участке не надо, я чистый, сегодня мылся.
Михаил Алексеевич усмехнулся — одними глазами, губы даже не дрогнули и махнул рукой жандармам.
На завтрак собирались ближе к одиннадцати и Ксения полагала успеть, но, по закону подлости, в сад кого-то вынесло. А, приглядевшись, она едва не развернулась назад — вот только было поздно. Ее уже заметили. Пришлось делать вид, что все так и задумывалось, и никуда кроме сада она не собиралась, и все ее мысли были лишь о том, как упоительно пахнет цветущий Бузульник и экзотические Монбреции.
Она и правда присела и шевельнула ноздрями, стараясь поймать аромат растения с мечевидными листьями и яркими, желто-оранжевыми соцветьями. Запах был скромным, пряным, но очень деликатным, ненавязчивым. Чем-то напоминал шафран. Где-то сбоку и немного сзади свистела славка.
— Доброе утро, папА, — Ксения присела в легком реверансе, — как спалось?
— Восхитительно, — буркнул мужчина. По случаю раннего утра он был одет в сюртук дорогой, но весьма домашнего вида, и перчатками пренебрег. Для тех. кто понимал, знак был яснее некуда: «я свой здесь, мне правила не писаны».
Отца она знала неплохо: князь был озадачен и даже немного разгневан. Интересно, кто умудрился испортить ему настроение еще до завтрака? И почему этот нехороший человек оставил Ксению разбираться с последствиями?
Андрей Викторович свернул на аллею, ведущую вглубь сада. К сожалению, именно она уводила прочь от садовой калитка. Но ослушаться Ксения не могла, и последовала за отцом, раздражаясь и умирая от любопытства.
— Как ты?
Не сразу княжна сообразила, что отца интересует вчерашний афронт Михаила… Сама она, за всеми делами, почти позабыла, что отмочил жених. Да и про самого жениха почти не помнила, было бы о чем, когда тут такое творится…
— Переживу, — она пожала плечами, глядя вперед, — неприятно, но не смертельно.
Хотела добавить, что для «Триконы» сие очень даже не полезно, но прикусила язык. Существовало железное правило, вне дома и пещеры о тайных делах ни слова.
Князь нарушил его сам.
— Посвященная Стрекоза, ничего странного вчера не заметила?
— Да там все было таким, — удивилась Ксения, — начать с того, как мы с мамА ехали в сопровождении урядника! Еще пара мгновений — и скандал на всю губернию. Потом его сиятельство отличился, свет этот новый, электрический — тоже удивительное дело, как по мне, папА, так гораздо интереснее каких-то мазуриков в чулках. Это не коптящая керосинка, и не газ. Это… почти волшебство! Ровный, чистый, очень яркий, словно в зале у Алисы еще одно солнце взошло.
— Будет тебе, — князь улыбнулся и шлепнул дочь по руке ладонью. Кажется, он немного оттаял, — никакого чуда, обычная наука. Свечу Яблочкова знаешь? Ну, так чего удивляешься, стрекозка… Алиса любит новинки, супруг ее поддерживает — вот мы и увидели обыкновенное научное чудо.
— Папенька, драгоценный, а нельзя?..
— Нам такое же чудо в бальную залу? — мгновенно догадался князь и окончательно расстался с хмурой складкой на лбу, — отчего же нельзя. Татьяну Дмитриевну только уговорить бы. Она, в отличие от подруги, науку не больно жалует. Ей дай волю, так до сих пор и керосинку бы в дом не пустила, сидела при свечах как при царе Горохе. А чудеса, по её авторитетному мнению, это то что Христос творил, все остальное от лукавого. И свечи твои новые от него же.
— Я уговорю, — загорелась Ксения.
— Ну так давай, егоза-стрекоза, тебе и карты в руки. Если справишься, а аккурат к твоей свадьбе и сделаем.
Ксения прикусила губу, но отец ничего не замечал:
— Ты не сердись на него, он… считает что поступил правильно. Да и держится достойно, глаза не прячет. А общество — ну, как нибудь проглотит. И не такое глотали. Зинаиду Юсупову* принимают везде, а как кривились, не приведи Господь, — Андрей Викторович ухмыльнулся, совсем не по—княжески, уголок его губ вздернулся вверх и лицо стало, вот истинно — лисьим!
— Как-то вы, папА, — пробормотала Ксения, — при дочери-то. Благовоспитанной барышне о таком и знать-то невместно.
— Но ты же все равно знаешь, — резонно отозвался отец, — так чего голову прятать туда, где ей совсем не место?
Дом оживал. Поползли в стороны шторы в курительной комнате и зале для карт. Общество просыпалось, кое-кто уже отзавтракал и был готов развлекаться дальше.
— Так отчего же вы, mon pere*, заговорили со мной о том, о чем вне наших стен говорить не след? — тихо поинтересовалась девушка.
— Оттого, ma chère enfant**, что вчера вечером случилось нечто, чего я не понимаю. Но очень хочу понять, — он поднял на Ксению тяжелый взгляд, — искровый пусковик мы разобрали. Григорий при мне его сам лично, своими, совсем не рабочими руками, на куски развинтил и по разным углам попрятал, а самую важную часть с собой увез.
— Там нет неважных частей, все нужное, — не смолчала Стрекоза. Просто не смогла.
— Пусть так. Главное, собрать его назад никто не мог. Ни Аркадий, ни… вы с Машей. Мог бы Петя Можаев, но он в тюремной больнице, и оттуда уйдет на этап.
— За что? — вскинулась княжна, — ведь бомбы то не было…
— За язык свой несдержанный. Сказал на допросе все, что думает — ну и получил все, что за такое причитается. Я пытался тихо его вытащить, да ничего не вышло. Шуваев удила закусил, как жеребец орловский. Впредь тебе, Стрекоза, наука: последствия своих решения просчитывай трижды, а не ленивая, так и пять раз. А уж если встряла, как Петр, — князь повернул голову и неожиданно так сверкнул глазами, что Ксения втянула голову в плечи, как черепаха, — тогда будь ласкова, помалкивай. Изобрази из себя античную статую, прекрасную и бессловесную, и дожидайся, пока твой папА тебя из беды выдернет.
— Так, ваша светлость, статуя-то эта, — сверкнула на него и Ксения, — она ж без рук осталась…
— Зато голова на месте.
Князь помолчал. И, наконец, озвучил то, что со вчерашнего дня носил в себе, не решаясь доверить никому.
— Дело в том, Ксюшенька, что у меня, совершенно точно, ДВА воспоминания о вчерашнем дне. И в одном я самым обычным образом прибыл по железной дороге, был встречен экипажем Алисы, приехал сюда и лег отдыхать, ибо устал, как породистая борзая.
— А во втором? — осторожно спросила дочь, нутром почуяв что за его грубоватыми шутками прячется нечто крайне странное.
— А во втором я погиб. Поезд сошел с рельсов. Я помню удар, помню как вагон повалился, я попытался удержаться за поручень… в шее что-то хрупнуло. И я проснулся в своей постели от боли в шее.
— Так, может, папА… тебе все это просто приснилось? Лег неудобно, шея затекла?
— Может и приснилось, — не стал спорить князь, — только первым делом, придя в управу, я отдал приказ проверить пути. И к пяти часам пополудни получил телеграф: на повороте на Демчино рельсы разобрали. Раскрутили все, что можно.
Посвященная Стрекоза смотрела на отца в ужасе. Ее била крупная дрожь. Пропущенное свидание мигом вылетело из головы.
— Господь всеблагой, — вырвалось у нее вдруг. Искренне, истово — как никогда до этого. Как ни бранила ее Татьяна Дмитриевна за недостаток усердия, а не в коня был корм. А сейчас вдруг само вышло.
— Сам? — поднял бровь князь, — не слишком ли это сильно для провинциального чиновника, пусть и княжьих кровей. И потом, Ксюшенька… сдается мне, Господь дела делает чище. Не оставляя людям сомнений, которые могли бы их смутить. Поверь моему опыту, ma chère enfant, если из дела торчат неприбранные хвосты, не ищи высшие силы. Тут поработали люди.
_______________________________________________________________
* mon pere — мой отец (фр). Тепло, но с оттенком благоговения.
** ma chère enfant — мое дорогое дитя (фр). просто ласково.
* * * Зинаида Ивановна Юсупова (урожденная Нарышкина) тайно вышла замуж за своего многолетнего возлюбленного, испанского графа де Шаво, который был младше её на 40 лет! Вот это я понимаю, неравный брак. А вы говорите — Пугачева…
Это была не единственная тайна. Еще в 1883 году, во времена Александра III, княгиня якобы выкупила из Шлиссельбургской крепости молодого народовольца, чтобы сделать его своим любовником, и спасла его от верной смерти. Доказательств нет, но слухи такие ходили долго.
А настоящей, тайной любовью всей её жизни был совсем другой человек. И близко не революционер, и не испанец. Еще в 1860-х годах у неё начался бурный роман с Великим князем Николаем Николаевичем Старшим. Именно от него она родила сына, которого вынуждена была выдать за ребенка от своего официального мужа. Первого мужа, понятно. Шаво был уже вторым.
В общем, дама была интересная, хоть роман с нее пиши.
У нас в семье долгое время хранился перстень с изумрудом, который якобы (доказательств этому никаких нет) подарил моей пра-какой-то бабке князь Юсупов, тот самый официальный муж. Дама служила в Мариинском театре. То есть муж и жена стоили друг друга.
Перстень этот в девяностые был продан за смешные тридцать тысяч уличному скупщику, чтобы похоронить бабушку.
Как сказал бы Воланд — причудливо тасуется колода…