— Батюшка барин, ууууу…

Очень информативно! Прямо как вечерний выпуск новостей, по которому потоптались два редактора, выпускающий и спец по безопасности и сохранению гостайны.

Я вгляделся в темноту колодца. Качающийся фонарь выхватывал стены сруба с кое-где выпирающими бревнами и зеркало воды. Сейчас оно не было таким безупречным, в аккурат посередине ворочался бегемотик и пытался что-то сказать… или сделать. Черт его разберет, живой — уже хорошо.

— Где-нибудь больно?

— Брюхо, батюшка барин… кажись того… отбил малехо

Как он умудрился отбить брюхо, если падал спиной? Велика ты, мать, природа человеческая, и все мы слепы пред тайны твоя.

— Шевелиться можешь? Но ногах стоишь? На обеих?

— Стою, батюшка. Воды примерно по грудь мне.

Значит, мне было бы в аккурат по уши, а Ксению или Машу накрыло бы с головой. Повезло, что Мартын не успел высоко забраться, а еще больше повезло, что колодец не был сухим. Вода — среда хоть и плотная, но вязкая, а гидродинамическое сопротивление хоть и растет с глубиной погружения, но зато обеспечивает равномерную нагрузку: вода давит на все тело сразу, а не только на пятки. Это распределило силу удара по большой площади. Теперь и с отбитым брюхом более-менее ясно: быстрое сжатие газа при гидравлическом ударе. Эффект: «конь копытом лягнул».

— Сейчас, батюшка барин, мало отдышусь и вдугорядь попробую. Как это ты так ловко, ну чисто обезьяна! — выдал солдат.

Тихонько рассмеялась Маша, сбрасывая внезапный испуг.

— Стой на месте, — распорядился я, — даже не пытайся. У тебя, небось, в сапогах сейчас два пруда, можно карасей запускать.

— Есть такое, барин, — признался Мартын. Помолчал секунду, и — Долго стоять-то? Оно, водичка-то студеная, отморожу себе все хозяйство.

— Не успеешь, — пообещал я, ощупывая колодезную веревку. Она оказалась новой, чуть толще моего большого пальца… за капроновую веревку такой толщины из своего времени я бы поручился не глядя, почти семьсот килограммов на разрыв — хватит за глаза и за уши. А вот пенька…

— Мартын, ты как, вообще, по веревке когда лазил?

— Мальчонкой на ярманке, — прогудело из колодца, — пятуха мамке добыл. Спущай веревку, спробую.

Я проверил крепление к верху, навалившись всем своим весом, кивнул и цинично подумал: если веревка выдержит Мартына, то на ней спокойно можно будет поднять хоть Ксению, хоть Машу, хоть сразу обеих, и не ползать по чужим огородам, разыскивая лестницу.

…Я не мог дать разумного объяснения этому чувству, но внутри словно включился обратный отсчет. Время уходило, времени было мало. Почему мне так казалось — не скажу и под расстрелом, но метроном тикал, заставляя торопиться.

Веревка дернулась несколько раз, потом натянулась как гитарная струна, и я, невероятным, запредельным почти усилием воли заменил привычное: «мать твою…» на «Пресвятая Богородица, спаси и сохрани нас, грешных». И твердил эту фразу, как заведенный, пока голова Мартына не показалась над срубом.

Ночь стояла полновластная, глубокая, по моим внутренним часам шел третий час. Июльский воздух, настоянный за день на травах и прели, к утру выстыл до того редкого, прозрачного холода, когда каждый звук слышен за версту, а луна не столько светит, сколько серебрит — кладет на всё беловатый, неживой налет.

Девчонки, вытащенные из колодца приспособлением: петля альпинистская, спасательная, поглядывали вокруг, ошеломленные и слегка дезориентированные. Но молчали.

Я украдкой прижал ладонь к внутреннему карману, где лежал припрятанный складень. Вещь была явно непростая — отнестись к ней требовалось со всей серьезностью, но позже. Не сейчас. Не при всех.

Над нами, на самой вершине холма, чернела на фоне светлого неба небольшая часовенка, срубленная из толстых бревен, с луковичной главкой, под которой ещё держалось какое-то тепло от дневного солнца. Паперть её глядела прямо на восток, на реку.

Отсюда, с середины холма, вся деревня была как на ладони, но словно вывернутая наизнанку ночью. Десятка полтора изб рассыпались по склону к воде. Крыши их — тёсовые, почерневшие, местами замшелые — блестели под луной, точно рыбья чешуя. Ни единого огонька. Спали крепко, тем сном, который бывает только в страдную пору, когда от зари до зари — покос, вывозка навоза заготовка дров, и мужик валится с ног. Спали с сеном в головах, приоткрыв подпольные отдушины, чтобы изба дышала.

Где-то внизу, в зарослях ольхи у самой воды, река изгибалась тугим коленом — в этом месте она не шумела, только чуть посапывала на перекате, да иногда глухо хлюпал крупный голавль. Серебряная лента, след от луны, лежала на стремнине, шевелилась, дрожала. Противоположный берег тонул в березовом лесу — деревья росли редко и на диво, как в парке, стволы белели при луне, а между ними чернели прогалы, словно кто-то простынёй принакрыл поляну и прожёг в ней дыры.

И всё это — часовенка, избы, река, лес — было немытое, тихое, до того мирное, что даже дышать громко казалось кощунством.

Мария сразу и уверенно свернула на задворки.

— Собаки, господин Ангел, — сказала она едва слышно. — Вы, главное, не бойтесь, они страх нутром чуют — тогда рычат. Вы думайте про свое, а про них не думайте.

Вниз по течению, за березняком угадывалась темная масса сада и выше — двухэтажный дом с мезонином, а рядом флигель. До него было с полверсты, и нам, мокрым и усталым, предстояло их пройти так, чтобы не разбудить ни один чуткий нос, иначе все насмарку.

— Обходить будем, — прошептала Маша, — с той стороны, от гумна. Там псарня, но цепные псы к чужим привычные — работники ходят. Главное — к забору не подходить.

Мартын перекрестился мелко, привычно, и ступил в росную траву, которая под ногами не хрустела, а мягко спадала, как пух.

Луна висела над самым лесом, огромная, бледная, словно только что вынутая из реки. Начало свежеть по-утреннему. До рассвета оставалось часа три, не больше. Мы спускались с холма, не зная, что успели в последнюю секунду, и окно возможностей, точнее, небольшая форточка, которую судьба приоткрыла для нас на эту более чем странную ночь, уже почти захлопнулось.

Время вышло.

Иногда оно беспощадно, не смотря на все свои фокусы гибкости и лояльности к балбесам, влюбленным, пьяным. героям и прочим неадекватам.

К усадьбе мы подошли со стороны леса, не к парадным резным воротам, Мария вывела нашу компанию в аккурат к черной калитке. Еще метров за тридцать я расслышал тихую «песню» оранжереи, звон стекла в рамах от ветра с реки. И чем ближе, тем она становилась отчетливее.

— Спать не мешает? — тихо, даже не в половину, а в одну восьмую голоса спросил я у Маши. Девушка пожала плечами и спокойно ответила:

— Да как-то привыкли мы… Поначалу, как только приехали, так сильно изводило… а потом уже и просыпаться перестали. Что комар над ухом нудит, что этот фонарь звенит, все едино.

— И что, никто не просыпается?

— Да откуда же мне знать, господин Ангел. При мне никто не жаловался, так ведь и я никому не жаловалась. Но, думается, все уж обвыклись.

…Кроме собак. Слух в семнадцать раз острее человеческого диктовал свои законы бытия. Никто не сможет спать, если над ухом повесить церковный колокол и время от времени звонить. К счастью для псов, им хватало чуткой дрёмы.

— Мартын, — скомандовал я, — барышню на коня подсаживал? Вот сейчас делаешь так же, меня на ту сторону забрасываешь, потом помогаешь ее светлости, я ее тут приму. Следом — Мария Гавриловна.

Солдат без слова шагнул к забору, сложил свои огромные, похожие на лопаты, ладони и слегка наклонился. Я поставил ногу, подгадал момент очередного «пиииууу», оттолкнулся, Мартын идеально поддал ускорения: мной словно выстрелили из той штуки, в которую заряжают тарелки для стрельбы…

Такой тарелкой я себя и почувствовал — кувырнулся в воздухе, гася ускорение, приземлился на мягкую, но влажную от росы траву и тут же присел. Стеклянные рамы над головой тихо оплакивали свою стеклянную жизнь.

Похоже, псы меня пока не слышали.

— Давай, — одними губами скомандовал я в сторону забора.

Мартын слышать меня не мог, но понял без слов и в в два счёта водрузил ее сиятельство наверх, на широкий, плашмя лежащий горбыль. Девушка замешкалась на секунду, вцепившись в неровные края досок. Было отчетливо видно, как побелели костяшки её пальцев.

— Прыгайте, Ксения. Я поймаю.

Она посмотрела вниз. В мужском сюртуке, перетянутая поверх ремнем, Ксения казалась мальчишкой — сорванцом, охотником до чужих яблок. Слишком широкие плечи пиджака падали на хрупкие девичьи ключицы, рукава были нелепо закатаны в три оборота. Но глаза — даже в темноте я различил их испуганный, решительный блеск.

— Лови, Ангел, — выдохнула она и отпустила руки.

Я шагнул, принимая княжну на согнутые локти, на все кости, какие есть. Ксения влетела с глухим, сдавленным «уф», сбивая мне дыхание, но я удержал. Сюртук пахнул полынью и чем-то чужим, мужским. Она обхватила мою шею, и я на секунду замер, чувствуя, как часто бьется её сердце прямо через грубую ткань.

— Цела? — спросил я тихо, не разжимая рук.

— Кажется, да, — прошептала она куда-то в моё плечо.

Я поставил её на землю, и Ксения тут же отошла на шаг, поправляя съехавший сюртук. Я заметил, как она судорожно, по-мальчишечьи, сунула руки в карманы — видимо, чтобы не тряслись.

А через забор уже лезла Мария — куда более ловко, по-кошачьи, безо всякой мужской помощи. Мартын просто подсадил её, и барышнина горничная спланировала вниз почти бесшумно, приземлившись мне прямо в руки, будто всю жизнь только по заборам и лазила.

Интересная она дама, Мария Гавриловна. Чем больше я на нее смотрел, тем больше в ней открывалось странных талантов. Явно, Ксения приблизила ее не за скромность, послушание и богобоязнь. Совсем другие у девчонок были расклады.

…Дальше был тонкий момент: хозяйку домой я доставил, как подрядился. До спальни провожать не требовалось, небось, в родном доме не заблудятся. И надо было их спровадить поскорее, я не на шутку устал, хотел перекусить, а лучше, дернуть чего-нибудь термоядерного и уснуть часов на десять где угодно, хоть на лавке, хоть под кустом.

Меньше всего меня сейчас волновали куртуазные расшаркивания… калитка рядом, вскрыть замок не слишком сложно, замки в этом непуганом краю даже от честных людей были слишком просты: примитивное ведро с душкой, только что большое.

Но барышни отчего-то медлили, словно было меж нами недосказанное. И оно связывало нас вместе прочнее той удачной веревки.

Я заглянул в серые глаза: светлые, упрямые. Что ты так хочешь сказать, княжна Трубецкая, и почему не решаешься? Вроде такое прошли вместе, и от жандармов спасались, и из колодца я тебя тащил. По нашим, пацанским меркам все равно, что вместе в разведку сходили. Братья по оружию. И доверять можно что угодно: спину, честь, кошелек.

А вам, Ксения Андреевна, выходит, мало? Еще нужно лицо мое видеть? Да я бы и показал, правда, чего там смотреть. Лицо как лицо, таких на десяток в аккурат девять штук. Не Квазимодо, но и не Джонатан Бейли. Только уж больно много нас тут собралось. И если Вереску было пополам, то Ангелу такая популярность былаё4у ни к черту не нужна. На сахалинской каторге некому раздавать автографы, там все такие же звезды, и все примерно про то же самое… Так что нет, барышня, потерпите. Пока не отгремит эхо громкого ограбления Земляного банка.

Неизвестно, сколько бы продолжалась неловкая сцена, но в следующий миг тишину разорвал низкий, утробный рык.

Я даже не услышал — кожей почуял, как из-за угла оранжереи, из черной пасти садовой арки, выметнулись две тени. Тяжелые, лобастые, с налившимися мгновенной злобой глазами. Мастифы. Не те декоративные собачонки, что тявкают на прохожих из-за калитки, а здоровенные туши, каждая — с небольшого теленка. Они не лаяли. Они просто неслись, низко пригнув головы, и я почти услышал, как их когти царапают каменную плитку.

— Сидеть! — крик Ксении ударил по ушам, но запоздал на целую вечность.

Одна тварь нацелилась мне в горло, другая решила, что такого куска мяса вполне хватит на двоих… Я не думал. Я даже не успел испугаться. Просто — рванул с места, без разбега. Сам не понял, как моё тело сложилось пружиной, как пальцы нашли щербину в горбыле, как я взлетел на этот чертов забор, будто меня подбросило взрывной волной. Метра два, не меньше. Чистое, дурацкое, животное чудо.

Челюсти клацнули в миллиметре от моего каблука. Я услышал, как зубы скрежетнули по подошве, вырывая кусок кожи. Ещё мгновение — и все, что осталось бы от моей лодыжки, выплюнули бы обратно вместе с ошметками сапога.

Я повис на заборе верхом, потом кое-как уселся на корточки, балансируя на узком горбыле. Подо мной бесновались две огромные собачины. Они уже не рычали — они взрыкивали грудью, подпрыгивали, пытаясь достать зубами до моих пяток. Глаза — красные, навыкате, зубы — чистый алебастр, а как сверкают… хоть, сука, картины пиши. «Гончие смерти напугали меня…»

— Сидеть, кому сказала! — крикнула Ксения уже в полный голос. — На место! Фу!

Мария что-то бормотала за спиной барышни, вжимаясь в забор. Мартын — вот ведь железный человек — стоял как вкопанный с той стороны, даже не шелохнулся, только смотрел снизу вверх, оценивая, не помочь ли.

А я сидел на корточках, как воробей на жердочке, и чувствовал, как внутри всё обрывается от бешеного пульса. И ухмылялся.

— Ваше сиятельство, — позвал я, — Позвольте откланяться самым неподобающим образом.

Я склонил голову в пародии на куртуазный поклон — сидя на корточках, на заборе, под аккомпанемент собачьего лая. Ксения снизу смотрела на меня снизу вверх, и даже в темноте было видно, как побелело её лицо. В глазах — не испуг даже, а какое-то отчаянное, злое сожаление.

— Ангел, подожди…

— Нельзя, — сказал я. — Служба.

И спрыгнул в темноту — на ту сторону, где не было ни собак, ни поющей оранжереи, ни серых глаз, которые смотрели так, будто я должен был что-то понять. А я не хотел понимать. Не имел права. Не сегодня…

За спиной остался лай, матюк (кажется, Мартын всё-таки выразился), звон стекла и тихий, почти неслышный всхлип, в котором я не был уверен. Может, и не было никакого всхлипа. Может, просто ветер с реки.

Мы переглянулись и двинули напрямик, через крапиву, к лесу. Далеко. Так далеко, чтобы имя «Ангел» забыли, как страшный сон. Дальше от черта, дальше от греха.

* * *

За спиной осторожно кашлянули. Штаб-ротмистр обернулся:

— Вашескородие, — мужик снял картуз, замял его в руках, но глаза не опустил, — ты бы избы не трогал, а? Христа ради. У нас народ бедный, припасы на зиму, соленья там… Зачем людям разор? Ежели что и есть в деревне неладное — так оно не по подвалам, не по амбарам.

— Вот как? — с шелковым присвистом вытянутой из-за пояса нагайки проговорил Борисов, — А где ж оно, твое неладное? Говори, раз начал, я внимательно слушаю.

— Не мое оно неладное, — торопливо отмотался мужик, ­— как есть не мое. Я, вашесокородие, человек простой, грамоты не разумею, ни к чему мне. А только если советом не побрезгаешь… — Борисов терпеливо ждал, по опыту зная, что «подлое сословие» мысль рожает в муках, с разными предисловиями длиной в полверсты, и торопить нельзя, а то роды и вовсе не случатся.

— Оно — в часовне. На холме, — Мужик перекрестился мелко, часто, будто сказал чего непотребного и сейчас ждал по меньшей мере грома небесного. Небеса равнодушно помалкивали, на откровения деревенского браконьера им было плевать с такой высоты, куда ни на одной лестнице не залезешь. Подождав немного, охотник продолжил.

— Место там, прости господи, бесовское. Истовое место. Часовенку-то нашу третий раз ставят — всё одно не живёт. Батюшку ни одного не удержали. Один помер не своей смертью, другой с казной проворовался, а третий — и вовсе сбег без оглядки. Говорят, как-то на мельницу шёл, а очухался в шинке, без гроша, портки наизнанку и пьяный. После того жизни ему не стало, он и сбег.

Борисов молчал, и мужик, осмелев, заговорил тише, доверительней:

— Дороги там, вашескородие, путают. Свои, местные — и те круг плутают. Идешь вроде за делом, а приходишь — сам не знаешь куда. А проспишься — ни хрена не помнишь. Бесы, одно слово. Чистые бесы. Так что, господин начальник, коли обыскивать — обыскивай часовню. А на деревню зря не лютуй. Там тебе ни склада, ни лада, ни того, чего ты ищешь.

Он надел картуз, поклонился и отступил на шаг, давая понять, что больше не скажет ничего. Только рукой махнул на рыжую псину, чтобы та не лезла под ноги жандармам.