Я вздохнул, сунул лопатку обратно в чехол и первым полез в проём. Доски скрипели под моими плечами, но держали — спасибо поповской дотошности или тому мастеру, что ладил этот лаз. Ксения нырнула следом, я слышал её ровное дыхание у себя за спиной. За ней, кряхтя и чертыхаясь, втиснулся Мартын. Маша замыкала шествие, то и дело ойкая, но не жалуясь.

Лаз был тесным, как удавка. Я полз на четвереньках, то и дело задевая макушкой неровный потолок из грубо стёсанных плах. Воздух был на удивление сухим, пыль пощипывала в носу, хотелось чихнуть. Не было ни плесени, ни гнили, ни мышиного помета: только запах старого дерева, смолы и ещё чего-то неуловимого, что я так и не смог опознать.

— Господин Ангел, — шепнула Ксения мне в спину, — вы уверены, что это безопасно?

Вот ведь вопрос? Сказать ей, что со всеми этими пространственно-временными аномалиями я потерял уверенность даже в том, что доживу до завтрака… или не стоит?

— Ваша светлость, — ответил я так же тихо, — пока потолок не рушится, пол не проваливается, и я не слышу ни скрежета, ни шагов. Это уже три повода для осторожного оптимизма.

На этот раз ход оказался коротким. Метров через десять — пятнадцать я почувствовал сырость. Не тот промозглый, гнилой холод, что бывает в подвалах, а чистую свежесть, которая показывает — рядом вода, и не просто вода, а хорошая, питьевая. Грунтовые воды? Это не очень хорошо для землепроходцев, но если за два века тут ничего не рухнуло, может, еще полчаса простоит?

Воздух стал тяжелее.

Я двинулся дальше, но уже осторожнее, ощупывая каждый сантиметр. Лаз начал расширяться — я смог наконец выпрямить спину, не рискуя свернуть себе шею. А затем луч моего фонаря упёрся во что-то тёмное, плотное. В створку.

Две доски, сбитые крест-накрест, обшитые по краям железными полосами, проржавевшими, но всё ещё крепкими закрывали выход из лаза.

— Толкать или тянуть? — спросил я вслух, протянул руку и легонько нажал на створку. И, конечно, ничего не случилось… Кто бы сомневался.

— Дамы и господа, извольте отойти назад на пять шагов, — скомандовал я, внутренне готовый удира… грамотно отступить, если вдруг стенка и часть потолка решат прилечь. И налег всей силой, сколько там ее осталось после этих ненормальных суток. С трудом, с протяжным, жалобным скрипом створка подалась наружу.

— Логично, — заключил я.

Ксения тактично промолчала и я записал ей десять очков уважения: герой-спасатель, который болтает сам с собой… ну, такое.

Распахнув створку пошире, я высунул фонарь в открывшееся пространство…

Колодец. Вернее — сруб. Квадратный, из толстых, потемневших от времени брёвен, плотно пригнанных друг к другу. Стены уходили вниз, насколько хватало света, теряясь в черноте. Внизу, метрах в трёх-четырёх, чернела вода. Не просто чёрная — а чернильная, плотная, маслянистая. Она не шелохнулась, не отразила луч фонаря. Просто лежала там, как зеркало, в которое страшно смотреть. Чёрное зеркало.

На самом верху, там, где сруб заканчивался и начиналось небо, мерцали звёзды. Мелкие, рассыпчатые, словно кто-то просеял муку через редкое сито. Они не мигали, а смотрели — холодно, равнодушно, как и подобает вещам, которые существуют дольше любого сруба и любой воды.

Тишина стояла такая, что уши закладывало. Только сырость — она уже не просто висела в воздухе, она заползала под одежду, липла к коже, заставляла воротник рубахи казаться мокрой тряпкой. Я поёжился, но не от холода. От того, что понял: мы в мышеловке.

— Господи, — выдохнула Маша у меня из-за спины, — да тут утопиться — раз плюнуть.

— Вот именно, — тихо сказал я. — Поэтому никто не плюёт.

Осторожно, чтобы не дай бог, не уронить в воду, я поднял фонарь и осмотрел стены сруба, ожидая найти простую и логичную вещь: Когда-то, видимо, грубо выбранные в брёвнах пазы, в которые вставляли дубовые колышки. Не зря же они там хранились, и не просто так, заботливо прибранные в мешочек.

Но ждал меня большой и светлый облом: время и влажность сделали своё дело: те пазы, которые я видел и мог пощупать пальцами, разлохматились, дерево превратилось в труху и так, прямо под пальцами ломалось и отходило кусками. Бревна сгнили…

Ничего удивительного, за два то века, да в воде.

Я задрал голову — вверху сруб показался светлее и новее… Так и оказалось, его подновляли и совсем недавно. Вот только ничего, похожего на пазы, я не увидел. Правильно, так-то. На кой черт честному и законопослушному крестьянину тайные лестницы и схроны?

Ксения подалась вперед, и я уступил ей место.

— Дна не видно, — шепнула она, — интересно, насколько тут глубоко?

— Может с головой, а может, и по колено — пожал я плечами. — В темноте не разберешь. Мне и то, и другое не нравится одинаково.

— У нас же есть колышки, — напомнила княжна. — Те самые, дубовые. Мы их взяли.

— Есть, — кивнул я. — Но взгляните, ваша светлость. Кажется, про эту лестницу давно забыли. Ксения прикусила губу.

— Значит, тупик?

— Нет, — я покачал головой. — Значит, мы ищем другой способ.

Я сел на корточки, положил фонарь на пол, чтобы свет рассеивался, и уставился на чёрную воду. Она не шевелилась. Не пахла. Просто ждала.

— Ну что, ваша светлость, — сказал я, не оборачиваясь, — вы хотели приключений?

Я не увидел в полутьме, а кожей почувствовал, как она улыбнулась — той самой, хищной, азартной улыбкой, которая делала её не просто княжной из хорошей семьи, а кем-то гораздо более опасным.

— Всегда хотела, господин Ангел, — тихо сказала она. — Только не говорите никому.

— Мечты сбываются, — фыркнул я.

…И тут, из этой огромной, звёздной дали, донёсся звук. Лай. Одинокий, надрывный, какой-то совершенно неавторитетный — словно деревенский кобыздох решил напомнить миру о своём существовании. Ни одна шавка во всей округе его не поддержала. Даже шавки понимают, когда не стоит голосить без толку.

На меня навалилась усталость. Не физическая — та была где-то на втором плане, — а та, глубокая, выматывающая, когда не хочется ничего. Совсем ничего. Я не хотел лезть наверх. Я не хотел вставлять колышки в чужие дыры. Я не хотел рисковать своей шеей, чтобы потом рисковать чужой. Я не хотел этого делать настолько сильно, что если бы сейчас нашёлся кто-то, кто предложил бы другой выход — любой, даже самый идиотский, — я бы ухватился за него, как утопающий за соломинку.

Верёвка?

Верёвка должна быть. В каждом колодце есть верёвка, на которой ведро тягают. Не цепь — кто в деревне будет хорошее железо на цепи переводить? Дорого. Тяжело. И вода потом будет с мерзким привкусом ржавчины. Только верёвка, но не капроновая, как я привык, а пеньковая.

Я мысленно прикинул. Ведро воды — литров десять, двенадцать, не больше. В аккурат, чтобы баба на коромысле смогла нести два. Человек тяжелее раз этак в восемь. Верёвка, которая держала ведро, на первом же рывке могла перетереться о край сруба. А могла и выдержать. Но гадать на пеньке, когда под тобой чёрная вода — это не для меня.

Значит, только ноги и спина.

Я поднял фонарь, осветил стены. Сруб был сложен из толстых, ладно пригнанных брёвен. Не гладких, с корой, с заусенцами — зацепиться можно. Я упёрся спиной в одну стену, ногами — в противоположную. Раздвинул конечности, насколько мог. Рубаха на спине противно заскребла по коре.

— Ваша светлость, — сказал я, не глядя на Ксению, — вы сейчас увидите зрелище не для благородных девиц. Отвернитесь.

— И не подумаю, — ответила она спокойно. — Я смотрю, как вы ломаете себе позвоночник, чтобы потом сделать то же самое.

Она серьезно? Отличная девчонка, но совершенно без башни. Кто ее пустит вот так корячиться. Да и росту не хватит. План был проще — вылезти нам с Мартыном, найти во дворе у попа приставную лестницу, должна же она у него быть, хоть чтобы крышу подновлять — и спустить ее в колодец барышням, молясь, что высоты хватит.

Фиговый план, если честно, но другого не было.

— Мартын, — я перевёл взгляд на великана, — запоминай. Повторять будешь за мной.

Мартын кивнул. Лицо у него было сосредоточенное, как у ребёнка, который учится завязывать шнурки. В другое время я бы с него поржал, но сейчас — слишком устал. И, пардон за грубую прозу жизни ­— жрать хотелось неописуемо. Жрать, пить… и выпить. Жахнуть грамм триста и, как говаривал Алехин, в люлю.

А вместо этого мне предстояло альпинистское упражнение.

…Давно я его не делал. Лет двадцать, честно.

В сопливом детстве это был способ исчезнуть в огромной квартире, где жила большая многодетная семья и праздность считалась пороком. Посидеть с книгой? Ты чего, Тоха, обалдел? Пол не метен, посуда не мыта, мусор не выкинут.

Узкий коридор и проем между кухней и антресолями стал спасением — я забивался в эту щель и мог часами висеть над головами богоданных родичей. Подо мной кипела жизнь, но меня она обходила стороной, как река — валун.

Люди почему-то очень редко смотрят вверх.

…Вздрогнули. Секрет прост: не спешить, не дёргаться, переносить вес плавно. Сначала подтягиваешь ноги повыше, упираешься пятками в пазы между брёвнами — благо, дубовая кора держит получше обоев. Потом, отталкиваясь, поднимаешь спину на полпальца, потом ещё, ещё. И так — сантиметр за сантиметром.

Через несколько минут я был уже на высоте собственного роста. Фонарь, зажатый в зубах, светил уже куда-то вбок, на пожухлый мох, растущий на верхних венцах.

— Жив? — крикнула снизу Ксения.

— Угм, — мумукнул я и полез дальше. Руки, как ни странно, не дрожали

Неужели мне еще мало? Как там сказала княжна — приключений? Дурак ты, Вереск, и уши у тебя холодные. И спишь ты в тумбочке, а по ночам кусаешь батареи. Еще на ладонь выше…

Небо приближалось. Звёзды становились крупнее, ярче, но не теплее. Они всё так же смотрели холодно, равнодушно, и мне вдруг подумалось: а ведь им, звёздам, плевать, выберешься ты или нет. Они просто висят себе, гадают в бесконечность, и человек для них — как для меня комар на потолке.

Я перехватил ноги выше, упёрся поясницей в скользкое бревно, подтянулся.

Ещё немного.

Край сруба показался внезапно. Теперь главное — не спешить, небо не смешить. Не рукой цепляться, руки после подъема вес не выдержат, попу надо выносить на улицу. Аккуратно. Медленно. Спокойно.

И… я боком рухнул в мокрую от росы траву. Божечки, хорошо-то как!

Деревня спала. Ни огонька, ни звука. Даже ветра не было — меня обнимала удивительно теплая и мягкая ночь. Пахло водой, травой, коровьим навозом и потом. Этот неприятный запашок шел от меня. Но комплексовать я не стал, а кое как собрал себя в кучу, поднялся. Отошел на два шага и сделал то, что давно хотел — облегчился. С огромным, надо сказать, удовольствием.

И вот, когда я всеми фибрами души и тела уверился, что счастье есть, снизу донесся шум: возня и сдавленный возглас Маши.

— Мартын, не надо!

Здоровяк раскорячился в проеме как камчатский краб. Роста ему хватало, силы тоже, но он абсолютно не понимал, что и как делать. То ли не увидел, то ли растерялся.

— Стоять! — рявкнул я вниз. — Я сейчас вернусь и…

Но Мартын уже начал подъём.

Я видел его плохо — только пятно, огромную тень, которая оторвалась от дна и поползла вверх. Он пытался делать то же, что и я: упереться спиной в одни брёвна, ногами в другие. Но он был слишком тяжёл. Слишком широк в плечах. Слишком непривычен к таким эскападам.

— Держись, — сказал я тихо, понимая, что он не услышит. Он сейчас ничего не услышит.

Мартын поднялся уже на полметра. На метр. Я начал верить, что у него получится. Что этот медведь, вопреки законам физики и здравого смысла, сейчас подтянется, возьмётся за верхний венец и вылезет.

Но, кажется, чудеса на сегодня для нас закончились.

Я услышал короткий, сдавленный всхлип — Мартын не кричал, он вообще редко кричал, — а потом глухой, тяжёлый звук. Не плеск, а что-то среднее между «плюх» и «бух», когда в воду падает не камень, а тюк с сеном.

* * *

Опушка закончилась внезапно, как оборвавшаяся песня. Деревня лежала в низине, приткнувшись к реке, и сейчас, в предрассветных сумерках, казалась вымершей. Ни огонька, ни собачьего лая — только дым из одной трубы, да и тот вялый, словно печь топили через силу.

Борисов шёл первым, поправляя на ходу портупею. Сапоги сбивали росу с бритвенно острых осок и в свете луны казалось, что он идет, распинывая бесценные алмазы. За его спиной, шагах в десяти, растянулись в цепочку жандармы — шесть человек, считая тех двоих, что тащили импровизированные носилки. Раненый на них не шевелился. Потерял сознание ещё в лесу, и с тех пор не доставлял никаких хлопот — ни стонов, ни попыток приподняться. Только мерно покачивался в такт шагам, и это было даже удобно.

Основные силы Борисов оставил в лесу, у моста и на мельнице, на всякий случай, хотя уже понял, что это бесполезно — вражины каким-то образом утекли сквозь его рогатки. Хотя, понятно, каким: если на тебя прет напрочь отбитая компания, да еще с бомбой — будь ты хоть каким слугой царю и отечеству, а отвернешься и сделаешь вид, что природу созерцаешь. Вот так заворожил тебя неземной красоты пейзаж реки в тумане, что никаких сил нет прервать любование…

— Ваше благородие, — Степанчук, вахмистр, поравнялся с Борисовым, ступая неслышно, как кошка. Голос у него был приглушённый, почти шёпот, но отчётливый. — Лес прочесали. От опушки до оврага. Ничего.

— Совсем ничего? — Борисов не обернулся.

— Никак нет. Следы есть, но старые. А свежих — хоть бы один. И выходов из того хода, кроме как в сторожке, не нашли.

Борисов остановился, окинул взглядом деревню. Та молчала, настороженно, как зверёк, заслышавший шаги.

— Значит, выход — здесь, — сказал он тихо. — В самой деревне. Или под ней.

— Выходит, так, ваше благородие.

— А ты, Степанчук, — Борисов повернулся к вахмистру, — ты сам-то как думаешь, где? И у кого? Неблагонадежные есть? Что староста-то говорил?

— Никак не могу сказать точно, ваше благородие, — Степанчук развёл руками. — Мужики бают, что все, как есть, преданы государю, никакой крамолы отродясь не видели и вообще, неграмотные. И не интересно им это.

— Веришь?

— В мужицкие байки верить не приучен. А приказ исполнять — приучен.

Борисов хмыкнул, но ничего не сказал.

Рядом, мешаясь под ногами, крутилась рыжая псина. Лайка, если присмотреться, но какая-то неправильная — слишком коротконогая, с прямым хвостом и ушами, которые торчали в разные стороны, как кирзовые сапоги. За ней, с делано-равнодушным видом, шёл мужик в рваном армяке и картузе набекрень. Охотник. Или, если называть вещи своими именами, браконьер. Но вслух этого никто не говорил. Зачем говорить то, что и так все понимают?

— Пёс-то твой, — Борисов кивнул на рыжую, — хоть чует что?

— А кто ж его знает, вашескородие, — мужик сплюнул сквозь зубы, но отвёл глаза. — Он у меня больше для души, чем для дела. Бегает, радуется.

Псина и вправду бегала. Не слушалась, не принюхивалась, а просто нарезала круги вокруг отряда, радуясь незапланированной прогулке. То забежит вперёд, то отстанет, то примется нюхать куст, задирая лапу. Охотник не окликал её, только иногда свистел вполголоса, без надежды.

— Так, — Борисов выдохнул, собираясь с мыслями. — Слушай приказ, Степанчук.

— Слушаю, ваше благородие.

— Входим в деревню. Полный обыск. С прочёсыванием. Каждый двор, каждый амбар, каждый подвал. Всё перевернуть. Солёных огурцов не жалеть, бочки кантовать. Ясно?

— Так точно.

— Безопасность государства, — Борисов понизил голос, — важнее любой закатки. Если они там, внизу, мы их достанем. Даже если для этого придётся разобрать деревню по брёвнышку.