Если ты низкого происхождения и обладаешь красивым личиком, то судьба у тебя будет тяжелой. В детстве матушка, снедаемая отчаянием, садилась напротив меня, сжимая нож, затем подносила его дрожащей рукой к моей щеке, словно намереваясь изуродовать, но в последний миг опускала, разражаясь безутешным плачем. Я понимала ее боль и не винила, даже если бы она отняла у меня красоту.

Она не стала бы такой, если бы нашу семью не оклеветали и мы не потеряли свой титул… Не находя утешения вокруг, матушка топила горе в вине, оплакивая умерших родных. А я успокаивала ее, как ребенка, пока она не засыпала.

– Матушка, не плачьте. Все наладится, – шептала я, хотя знала, что на ее плечах лежит тяжкое бремя долга передо мной, но на самом деле оно угнетало меня куда сильнее.

– Будь осторожна, дитя мое. Я больше не смогу тебя защитить, – твердила она одну и ту же фразу. И всегда просила улыбаться, делать вид, что ничего не замечаю, даже если мне откроется истина.

Так я и жила, словно в бреду, ничего не понимая, что происходит. Бывшая дворянка, а ныне служанка, я стала бельмом на глазу. Меня избегали во дворце. Мое положение усугублялось связью с императорской семьей: матушка была кормилицей наследного принца Алека, который рос вместе со мной, словно мы были родственники, а императрица, не имея дочерей, души во мне не чаяла. И стоило мне взяться за свою работу – стирку или уборку, – как тут же Алек или императрица неизменно вызывали меня к себе.

– Антебеллом, императрица зовет тебя! Скорее!

– Но я еще не закончила…

– Как ты смеешь заставлять ее величество ждать!

Гневный окрик главной служанки прерывал мои оправдания. Я извинялась перед девушкой, вынужденной делать мою работу, получая в ответ лишь нетерпеливый упрек:

– Иди уже. А то опять кому-то попадет.

– Прости. Если найду сладости, обязательно принесу. Мне правда очень жаль, прости.

Когда я была меньше, то упрямо настаивала на своем и не уходила, пока не завершала работу. Мне казалось, что это правильно, что так и следует поступать. И даже гордилась собой, получив от матери пару ударов розгами за то, что сразу не откликнулась на зов. Пылающие ноги будто подтверждали мою правоту.

Позже я перестала так поступать. Однажды я увидела, как главную служанку отчитывал принц за долгую задержку. Принимая мои извинения, она лишь устало произнесла:

– Ты должна их слушаться.

Тогда я поняла: как бы ласковы они со мной ни были и как бы сильно они меня ни любили, между нами была четкая граница, которую нельзя было преступать. С самого начала у меня не было права выбора. Отказ навредит другим, а согласие – ляжет бременем дополнительной работы на чужие плечи. Эта несправедливость угнетала. Как ни поступи, кто-то все равно пострадает.

Я чувствовала себя щепкой, плывущей по течению. Я не принадлежала к чему-то определенному, нигде не находила себе места. Пытаясь влиться в общее течение, я сталкивалась с неприязнью. «Она из тех…» – шептали за спиной люди. Отвергнутая, я молча возвращалась к моей несчастной матери, безмолвно утешая ее и не давая пролиться своим слезам.

Такая жизнь сжигала меня изнутри.

Если подумать, та девочка возненавидела меня с самой первой встречи. За столом она не упускала возможности пнуть меня или иной раз наступала на ногу в туфлях на каблуке. С ранних лет она упражнялась в злословии, придумывая изощренную ложь, чтобы поставить меня в неловкое положение, а потом наслаждалась результатом. Она понимала, что, будучи простолюдинкой, я не могу ничего сделать, а потому становилась все изощреннее в своих попытках насолить мне.

Как-то раз мы с Ясоном, Алеком и Эридой устроили чаепитие. Принц настоял, что раз я его молочная сестра, то имею право участвовать в таких мероприятиях. Ясон не возражал, но Эриде явно не нравилась даже одна мысль о том, что простолюдинка будет сидеть за одним столом с ней. Под благовидным предлогом она заманила меня в темный шкаф, а затем заперла:

– Эрида! Выпусти меня!

– Не смей так ко мне обращаться! Возомнила себя дворянкой, раз принц к тебе благосклонен? Или, может, надеешься выслужиться, будучи из семьи предателей?!

– Но ведь это был приказ Алека! Что я могла…

В ответ на мой возмущенный крик Эрида, заглянув в щель, злобно прошипела:

– Почему я должна о тебе заботиться? Притворись больной, сломай себе ноги – делай что хочешь. Позволишь себе еще хоть что-то лишнее, и тебя отправят в бордель, чтобы ты по-настоящему «повысила» свой статус.

С этими словами она ушла, оставив меня в темноте. Если бы соседка по комнате не забила тревогу, я могла бы остаться там на несколько дней. Алек и императрица пришли в ярость и попытались найти виновного, но и я, и Эрида хранили молчание, и наказания никто не понес.

На следующий день Эрида, встретив меня, заключила в объятия и воскликнула:

– Елена, я так волновалась за тебя! Слава богу!

– Леди…

– Что за формальности? Зови меня просто Эрида! – затем она прошептала мне на ухо: – На людях будь умнее. Помни, что я сказала.

Девочка крепко сжала мою дрожащую руку и ослепительно улыбнулась.

Тогда мне впервые стало ненавистно ее общество… И с тех пор я задыхаюсь в тесных, замкнутых пространствах.

Эрида всегда была старательной. Если равнялась на других, трудилась вдвое больше. Если уступала кому-либо – втрое. Она всегда стремилась быть лучшей во всем и всегда. Я не понимала, что ею движет. Она истязала себя, чтобы избежать малейшей ошибки. Но ведь в следующий раз будет еще шанс и можно будет все исправить, так почему единожды потерпеть неудачу казалось для нее таким унизительным?

Алек всегда отзывался о ней пренебрежительно, твердя, что маркиз коварен, как змея, и Эрида унаследовала эту черту.

Однажды, когда принц снова вызвал меня, я бросила свои дела и пошла в сад, чтобы встретить его. Там, в самом дальнем углу, я увидела тихо плачущую Эриду. Она крепко закрывала рот руками, сдерживая рыдания, а все ее тело сжалось настолько, что казалось совсем маленьким. Невольно спрятавшись, я почувствовала, что стала свидетелем чего-то сокровенного.

Издалека ко мне направлялся Алек, а Эрида, услышав шаги, мгновенно вытерла слезы. В этот короткий момент она стерла свое горе, спрятав его за маской, и, обернувшись к принцу, одарила его очаровательной улыбкой.

Она все еще оставалась ребенком, но уже была обременена тяжелым платьем, косметикой и непосильным грузом «успешного» будущего. Это показалось мне противоестественным. Если бы я была аристократкой, уготован был бы мне тот же путь?

Наверное, я бы не выдержала. Пусть меня презирают, но так жить я не смогла бы.

Мы никогда не поймем друг друга.

Но в тот летний день, залитый солнцем, я решила простить ей все, что бы она ни сделала в будущем.

Однако мое решение не касалось моей матери. Она ненавидела Эриду. Нет, ненависть была слишком слабым словом для того, чтобы описать ее чувства. Матушка глубоко презирала ее. Она была убеждена в том, что дом Мизериан – виновник падения нашей семьи, пусть Эрида тогда еще даже и не появилась на свет. Матушка не упускала возможности очернить девочку перед императрицей, называя ее «змеей подколодной». Когда я пыталась возразить, утверждая, что Эрида совсем не такая, она лишь смеялась:

– Ты слишком добрая, чтобы понять, что к чему.

Точкой невозврата стала охота, после которой я вернулась с раной от стрелы. Матушка пришла в ярость, заявив, что Эрида пыталась убить меня. Я объясняла, что это была случайность и во всем была виновата неопытность другой молодой леди, но мать и слушать не хотела, бесконечно твердя:

– Это Эрида приказала ей так поступить!

Тогда она тайно раздобыла яд. Донести на нее я не могла, но и позволить ей убить Эриду тоже. Если бы она сделала это, ее бы казнили, и единственный близкий человек, оставшийся у меня из семьи, исчез бы навсегда.

С тревогой я следила за ней, выжидая момента. И когда яд пропал, с колотящимся сердцем я понесла чайник в гостиную, где Эрида ждала Алека. Она стояла в пышном платье и нервно смотрела в окно. Я знала, что должна все закончить до прихода принца. Дрожащими руками я наливала чай, но внезапно опрокинула чайник.

Ее крик эхом отразился в гостиной.

– Ты! Ты нарочно это сделала, да?!

– Н-нет. Это не так…

– Ты знала о встрече с его высочеством и специально это устроила?!

Последовала пощечина. Горячая боль обожгла щеку, но мне было все равно.

Я трусиха… Живу ничтожной и жалкой жизнью… Даже поступок, совершенный ради Эриды, был всего лишь малодушной попыткой успокоить свое эго. Слезы хлынули из глаз.

– Что… Что ты сделала, чтобы иметь право плакать?! – ее лицо перекосилось от гнева и презрения. – Ты всегда такая. Думаешь, стоит заплакать или улыбнуться, и все будет прощено?! Чем ты отличаешься от ручной зверушки императрицы и принца?! Ты вообще хоть толику ума имеешь?

– Прости… Прости меня… Это моя вина…

Волна ее презрения окатила меня.

Знаешь, Эрида… Я живу впервые. Я низкого происхождения, глупа и умею только улыбаться. Так что, пожалуйста, ты, кто знает больше, научи меня.

Может ли у нас быть другая судьба? Наступит ли день, когда я перестану быть любимицей, а ты – объектом ненависти?

Как бы я ни старалась, я не могу вырваться из уготованного мне будущего. Если улыбаюсь, они говорят, что у меня красивая улыбка. Если нет, просят улыбнуться.

Это совсем не то, чего я хочу. Однако у меня нет иного выбора, кроме как влюбиться.