С самого рождения Гибрис отчаянно цеплялся за все, что помогало выжить. Сначала это была пуповина матери, потом – край ризы первосвященника. Когда он начал понимать суть вещей, то стал держаться за истину, провозглашенную богом. Причина, по которой ему приходилось это делать, заключалась в том, что его жизнь всегда балансировала на грани. Спасение приходило к нему только в последний момент перед падением. Было тяжелее, чем жить на склоне горы.

Понятие «отец» для него никогда не существовало. Он воспринимал его отсутствие до безобразия естественным. Будучи мальчишкой, Гибрис был убежден в том, что так живут все. Но однажды он понял, что ошибался и почти в каждой семье существует «отец».

– Кто мой папа? – спросил он, будучи ребенком, у матери. Услышав этот вопрос, она ударила сына по щеке. Это было впервые. Казалось, ее саму этот поступок шокировал даже больше, чем Гибриса. Однако мать не извинилась, она лишь как заведенная твердила, чтобы он никогда больше не задавал этот вопрос. Так появился первый запрет.

Гибрис иногда всматривался в зеркало, пытаясь найти в отражении черты отца, но это было бесполезно. Мальчик был точной копией своей матери, танцовщицы с экзотической для империи внешностью. Смуглая кожа, темные волосы и глаза… Даже пухлые губы – все это было от нее. Когда он выходил на улицу, люди сразу оборачивались. Внешность порой становилась его ахиллесовой пятой. Нет, скорее, это случалось слишком часто.

Мать Гибриса постепенно начала сходить с ума. Она была слишком юна для материнства. Молодая и подающая надежды танцовщица потеряла все, что имела. Из-за ребенка она отказалась от карьеры. Женщина знала, если маркиз узнает о мальчике, то отберет его, поэтому ей не оставалось иного выхода, кроме как бежать. Бегство было нелегким. Труппа, которой она принадлежала, отправила людей, чтобы ее выследить. Ей пришлось попрошайничать, чтобы скопить деньги на дорогу. На последних сроках беременности она с трудом добралась до деревенского храма. Там женщина упала в ноги первосвященника, умоляя позволить ей родить ребенка, а взамен она поклялась посвятить жизнь служению храму. Однако это было невозможно. Мать Гибриса была иноверкой, но милосердный первосвященник Метей накинул на ее голову вуаль и омыл святой водой, очистив от всех грехов.

Так она стала служанкой при храме. Отказалась от многообещающего будущего танцовщицы и начала все с нуля. Не умея ничего, кроме пения и танцев, поначалу она была неуклюжей, но все же научилась убирать, стирать и готовить. Ее нежные руки, которым так шли блестящие украшения, огрубели, а на прекрасном лице, некогда полном жизни, появились морщины. Молодость женщины с годами потускнела из-за усталости. Свою раздраженность она выливала на сына по самой ничтожной причине: среди обитателей храма мальчик единственный был слабее и ниже ее по положению. Она кричала о том, что хочет умереть, и винила ребенка во всех своих несчастьях. Женщина не просто говорила о желании все прекратить, но и предпринимала попытки самоубийства. Сначала Гибрис был потрясен и горько плакал после каждого случая. Он дежурил возле нее по ночам, боясь, что она снова захочет лишить себя жизни. Однако со временем он понял: каждый раз мать рассчитывает силу, чтобы не навредить себе всерьез. Ей просто не хватало внимания и ласки. Она бросалась в пропасть, нанося себе увечья, чтобы привлечь хотя бы мимолетные взгляды окружающих. Именно эти короткие мгновения были для нее подобны глотку свежего воздуха. Мальчик не возненавидел ее за это, однако думал, что ей не следовало его рожать.

Гибрис до сих пор не понимал, почему мать не отказалась от него, когда он был в ее чреве. Боялась, что такое больше не повторится? Быть может, она любила его отца? Или его самого? Но в мире есть вещи, которые невозможно решить одной только любовью. Гибрис постепенно стал глух к ее крикам о смерти. Чтобы облегчить ее бремя, он схватился за подол ризы уезжающего в столицу первосвященника Метея, умолял взять его с собой и говорил, что хочет стать первосвященником. Мальчик и вправду обладал божественной силой, необходимой для этого. Нет, не просто обладал. Она переполняла его, а потому Метей не смел колебаться и легко согласился.

В маленькой комнатушке при храме, где он жил с самого рождения, Гибрис сообщил матери, что покинет ее. Позже он признался себе, что, скорее всего, просто хотел сбежать. Устал. Последнюю ночь он провел лежа с ней рядом, бок о бок. Женщина долго гладила руку сына, а когда Гибрис проснулся, то обнаружил рядом с собой холодное, безжизненное тело матери. Во время похоронной церемонии он в одиночестве наблюдал последнее выступление танцовщицы и горько сожалел о своем безразличии. Сожалел, что не удержал ее.

В тот день вселенная обрушилась на него.

Несмотря на свою внешность, Гибрис любил сладости. Он находил в них отдушину, удовольствие, дозволенное в строгой жизни первосвященника. Однако из-за предрассудков он покупал десерты в кондитерской на вынос и ел их тайком.

В тот день все было как всегда. Вдоль всей улицы выстроилась очередь, а Гибрис с нетерпением ожидал мгновения радости. Это была известная кондитерская, и посетителей было хоть отбавляй. Люди, заказывающие сладости с собой, то и дело сталкивались друг с другом. Вдруг толпа толкнула одну девушку вперед. Пошатнувшись, она упала прямо на него. Когда она подняла лицо, Гибрис не поверил своим глазам. Сначала он решил, что это иллюзия. Такого просто не могло быть. Среди трепещущих золотистых душ ее душа выделялась. Она ярко сияла фиолетовым светом. Эта картина была настолько необычной, что, подхватив незнакомку, он немедленно спросил:

– Кто вы такая?..

Она выглядела слегка озадаченно, но тут же холодно нахмурилась, горделиво подняв подбородок. Своеволие и высокомерие читались на ее лице.

– Почему первосвященник задает такие вопросы незамужней дворянке?

– …Я не о вашем статусе спрашиваю.

– А о чем тогда?

Гибрис потерял дар речи. Душа девушки и в самом деле искрилась фиолетовым светом, но как доказать это? Судя по перешептываниям, перед ним была особа знатная, известная в столичных кругах.

Почувствовав замешательство первосвященника, она надавила. Не успел он опомниться, как она исчезла, однако вид ее израненной, растерзанной фиолетовой души никак не выходил у него из головы.

Ночью пришла бессонница. Во сне ему явилась мать, плачущая и обвиняющая сына во всех бедах.

Позже Гибрис узнал, что эта леди – Эрида Мизериан, единственная дочь маркиза и невеста наследного принца. Священник, который принес эту информацию, услышав описание девушки, предупредил Гибриса: перечить ей не стоит, нрав у нее крутой.

– Ай! – вскрикнула девушка.

Он ожидал встретить ее во дворце, но и подумать не мог, что это произойдет так скоро. Даже когда она подвернула ногу, и крик боли огласил зал, ее душа оставалась неизменно фиолетовой. Гибрис, подавив любопытство, исцелил ее и уже собирался уйти, когда леди Мизериан остановила его.

– Кем вы меня считаете, говоря такое?

Фиолетовая душа оказалась реальной. Внутри леди Мизериан находился иномирянин – существо, о котором говорилось лишь в древних текстах.

С надеждой в голосе она спросила, сможет ли вернуться туда, откуда пришла. Гибрис перебрал в памяти множество прочитанных книг, но не нашел ни единого упоминания об иномирянине, вернувшемся живым. Он мог ответить сразу, но колебался. Разрушать надежды – тяжелое бремя, однако настойчивость вынудила сказать правду.

Леди Мизериан горько усмехнулась, а затем возразила:

– Если нельзя уйти живой, то как я вообще смогла попасть в этот мир такой, как есть? Правда ведь? Способ есть, просто вы его не знаете.

– Леди…

Дрожащее тело, прерывистое дыхание, израненная душа… Гибрис увидел в ней свою мать, чья душа была всегда красного цвета: избитая и расколотая.

– Найдите его! Вы же первосвященник, вернувшись в храм, наверняка вы сможете отыскать записи или что-то еще! Поэтому…

– Леди! Пожалуйста, выслушайте меня.

Испугавшись, что она рухнет, он схватил ее за плечи. Медленно, отчетливо он попытался объяснить ей законы этого мира, ее положение. Он умолял ее:

– …Смиритесь со своей судьбой и проживите жизнь в качестве этой женщины.

Каково было ее выражение лица? Гибрис не разобрал. Заметила ли она его отчаяние? Первосвященник осторожно придерживал ее. Когда она снова попыталась встать, ее ноги подкосились, и она едва не упала, но во взгляде появилась непоколебимая решимость.

– Нет, я не согласна.

– Простите?

– Если таков закон прописанной жизни, то я покину этот мир даже ценой собственной смерти.

Гибрис не мог понять этого. Почему они так легко готовы отказаться от жизни, дарованной богом? Почему, не выдерживая мимолетных сомнений и боли, избирают путь, о котором потом пожалеют?

Поняла ли она или нет, но, сделав несколько шагов, леди обернулась. Казалось, все ее страдания были лишь игрой. Она стояла твердо и гордо, как будто ничего не случилось.

– Мою жизнь дали мне мои родители, а не бог. Вы ведь тоже не были зачаты святым духом, верно?

Эти слова поразили Гибриса в самое сердце.

В следующий раз он встретил ее в храме. Леди принесли на церемонию на руках, без сознания. Ее тело казалось измученным, дыхание едва теплилось. Гибрис бережно разгладил ее нахмуренные брови, влив в нее немного божественной силы. Очнувшись, она посмотрела на него с легким раздражением, остальное скрыла вуаль.

Следуя ритуалу, он медленно вылил святую воду из медного блюдца на ее голову. Когда вуаль пропиталась, он откинул ее. Перед ним предстало бледное, утонченное лицо. Настал черед помазания, но рука Гибриса замерла. До сих пор он смотрел на нее лишь как на фиолетовую душу, а теперь впервые взглянул на внешность. Она была прекрасна. Девушка открыла глаза. Ее взгляд был чист, как мгновение раннего лета. Утреннее солнце мерцало в зеленых глубинах ее глаз. Гибрис на миг забыл, как дышать. Когда она озадаченно посмотрела на него, он вдруг осознал, что слишком долго разглядывал ее. Смутившись, Гибрис осторожно коснулся ее век, но вдруг она как можно мягче указала ему:

– Господин первосвященник, масло.

Ох.

Гибрис почувствовал, как его уши вспыхнули от стыда.

Он быстро обмакнул руку в благовонное масло и дрожащими пальцами стал помазывать ее веки, прося защиты от зла. И вот настал черед ее губ…

Он благословил их на чистоту слов. Однако, потянувшись к ее рту, первосвященник заколебался. Это было невыносимо. Леди Мизериан, не выдержав, чуть привстала и сама прикоснулась губами к его пальцу для помазания.

Когда все завершилось, и она ушла, первосвященник продолжал стоять на месте, пытаясь понять причину своей нерешительности.

Если бы у Гибриса спросили, кто для него самый дорогой человек, он, не задумываясь, назвал бы мать. Но если бы пришлось выбирать между ее жизнью и жизнью Метея, он выбрал бы последнего. Метей для него был воплощением вселенского добра. Благодаря его милосердию Гибрис родился на свет и смог поверить в светлое будущее, которого можно достичь, а не вымаливать. И когда он, потрясенный смертью матери, был на грани отчаяния, именно Метей поддержал его. Первосвященник терпеливо объяснил все, чего не знал мальчик. По обычаю тело умершего иностранца перевозили на родину, но благодаря вмешательству Метея мать Гибриса была похоронена в империи. Он заполнил пустоту в жизни Гибриса, став для него одновременно отцом, учителем и другом. А потому, получив известия о том, что Метей тяжело болен, Гибрис почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не так давно Метей был полон сил, а теперь настолько ослабел, что сам позвал его. Гибрис сразу же начал готовиться к поездке в провинцию Бонитэо. Он не мог сохранять хладнокровие или медлить. Смерть матери настигла его внезапно, и Метей остался для него последним членом семьи. Гибрис не был готов потерять еще одного дорогого человека.

Когда он уже держал в руках багаж и пальто и собирался отбыть, то один из священников дал ему совет:

– Если вы спешите, воспользуйтесь магическим поездом. Он быстрее кареты.

– Магический поезд?

– Да, именно он. Все заговорили об этих поездах после того, как леди Мизериан собралась отправиться на одном из них в провинцию Рэндол. В нем большие вагоны, а сам состав движется благодаря магической энергии. Эти поезда не делают длительных остановок, ведь им не нужен отдых, как лошадям, а внутри есть все необходимое: купе, рестораны.

– Понял. Спасибо за совет. Позаботьтесь о храме в мое отсутствие.

– Ни о чем не волнуйтесь. Да пребудет с вами благословение.

На шумном вокзале Гибрис с беспокойным видом пошел покупать билет. Кассир смутился и, извиняясь, произнес:

– Ох, господин первосвященник… В обычное время мы бы предоставили для вас купе в первом классе, но у нас все строго по брони. Осталось лишь одно единственное место во втором классе. Устроит ли оно вас?

– Это не имеет значения.

– Хорошо. Вот ваш билет до Бонитэо. Просто предъявите его проводнику, – сказал служащий.

Получив билет, Гибрис поспешно сел на поезд. Для него, привыкшего к скромной жизни, даже второй класс казался довольно роскошным. Долгое время он провел в ожидании, тревожно следя за бегом стрелок часов, как вдруг услышал стук в дверь. Еще до того, как он успел ее открыть, она снова ворвалась в его жизнь. С кокетливой улыбкой леди Мизериан вошла в купе, захлопнув за собой дверь. Внешность дочери маркиза всегда была эффектной. Но сейчас, когда леди намеренно подчеркнула ее, она казалась почти ядовитой. Становилось невыносимо. Однако, несмотря на великолепие, ее платье напоминало одежду «тех» женщин.

– Это… Что за наряд?.. – с трудом выдавил Гибрис.

– Одежда вам кажется важнее причины моего визита? – ответила она с вызовом.

Он смутился, чувствуя вину за то, что на мгновение осмелился представить ее в таком ключе. Поведение леди Мизериан только усиливало его замешательство. Она села напротив, элегантно вытянувшись.

– Конечно, мы скоро сойдем с поезда, но я немного устала. Вы не против, если я чуть-чуть отдохну?

– …Вы сказали, что собираетесь сойти?

– Я хочу встретиться с первосвященником Метеем. Возьмите меня с собой.

Она требовала так, словно отказ был невозможен. Когда леди Мизериан непринужденно взяла его под руку, сердце Гибриса заколотилось. При попытке высвободиться ее хватка лишь усилилась. Ладони вспотели, а в горле пересохло.

– Я хочу кое-что узнать, – сказала она.

– Да, конечно… Если только вы отпустите…

– Какого цвета моя душа?

– Душа? Вы хотите знать цвет вашей души?

После выхода из купе она ни разу не взглянула в его сторону, игнорируя осуждающие взгляды окружающих. Она шла прямо, с гордо поднятой головой.

– Фиолетовая. Ваша душа фиолетовая, леди, – произнес он.

– Фиолетовая?

И вот она наконец посмотрела на него. Ее губы тронула мягкая улыбка, но глаза остались холодными.

– Прекрасно. Больше всего я ненавижу этот цвет.

Сердце Гибриса сжалось от холода. Что нужно испытывать, чтобы так искренне ненавидеть саму жизнь?

С того момента Гибрис чувствовал себя, словно на иголках. Его взгляд невольно возвращался к леди Мизериан, чья израненная душа вызывала у него ассоциации с матерью. Заметив его пристальное внимание, она спросила:

– Что именно вы так внимательно изучаете?

Его честный, но неосторожный ответ она использовала как орудие.

– А, ну так не годится… Может, снова истязать? – спросила она равнодушно, будто это было чем-то обычным.

Когда он схватил леди за руку, ее рыцарь мгновенно приставил меч к его горлу. Но Гибрис не отступил.

– И к чему это? Потому что это жизнь, данная богом?

– Нет, совсем нет. Это…

– Мое существование само по себе ценно, да? И что же в нем такого ценного?

Гибрис медлил с ответом. Любая жизнь для него была одинаково драгоценна, но как донести это до леди Мизериан? В ее глазах такое объяснение звучало бы нелепо.

Ее ответ ранил его:

– Не хочется слышать о смерти кого-то из знакомых?

Она безжалостно бросила эти слова, и перед глазами Гибриса возник образ матери, отравившейся ядовитым растением. Он вспомнил, как, уже будучи первосвященником, спасал других людей, пытавшихся покончить с собой. Те, кого он вытащил из петли, благодарили его. Они признавали, что были неправы и ценили второй шанс. Каждую ночь его терзали мысли о том, что, если бы он проснулся раньше, то смог бы спасти мать. Быть может, она тоже сожалела о своем решении.

Впервые Гибрис не смог сдержаться и резко спросил:

– Вы уверены, что не будете сожалеть, леди Мизериан?

Ее безупречные ухоженные ногти вонзились ему в ладонь. Затем последовал тихий, полный отчаяния ответ:

– Знаете что? Если долгое время мечтаешь о смерти… То состояние настолько подавленное, что на сожаление не остается сил.

Ее спокойное признание было пропитано густым запахом крови. У Гибриса перехватило дыхание. Казалось, что леди Мизериан может сломаться в любой момент. Даже когда кровь закапала с его ладони, он не мог отпустить ее руку, предчувствуя страшную беду.

– Думаете, в такой момент я говорила себе: «Бог уберег меня от смерти, значит, нужно жить»? Вздор. Думалось только: «Какая же я дура, даже умереть нормально не могу». И так снова и снова. Пока в итоге не исчезнут и всякие сожаления, и страх. Пока не почувствуешь… Будто понемногу угасаешь.

Вероятно, он не сможет ее спасти.

– Почему так смотрите? Вы боитесь? Страшно, что я вот-вот умру?

– …Да, я боюсь.

Как и тогда с матерью, он снова окажется бессилен и позволит особенной женщине уйти. Вопреки его скорби, леди Мизериан нежно улыбалась, словно человек, ожидающий «того самого дня».

Увидев, как леди Мизериан использует зеркало для общения с ведьмой, первой мыслью Гибриса было скрыть это. Если об этом станет известно, ее неминуемо сожгут на костре. Затем его охватила ярость. Зачем общаться с такой опасной личностью? Леди Мизериан явно не осознавала, насколько это рискованно. Возможно, какой-то хитрец заманил ее в ловушку. Он хотел остановить ее, рассказать все прямо сейчас, но холодное лезвие коснулось его шеи. Раздался мрачный, низкий голос:

– Тихо. У госпожи важный разговор.

Гибрис попытался сопротивляться, но разница в физической силе между первосвященником и рыцарем была очевидна. Ее защитник, всегда следовавший за ней, крепко удерживал его. В этот момент у озера послышался крик:

– Ответь! Почему именно я?! Почему? Почему обязательно я? Ведь наверняка были те, кто мечтал о подобном! Но почему я? Почему? Почему, черт возьми?!

Крик леди Мизериан отдавался нечеловеческой болью. Гибрис должен был утешить ее, но рыцарь не ослаблял хватку. Лишь когда она швырнула зеркало в озеро, его подтолкнули к ней.

– Вы… Вступили в сговор с ведьмой? Вы понимаете, что это тяжкое преступление? – он хотел, чтобы она отрицала все. Сказала, что не знала, что ее обманули, что больше не станет… Попросила прощения. Но вместо этого она лишь холодно улыбнулась.

– Вы собираетесь донести на меня храму? Отлично, валяйте. Может, меч меня и не убивает, но кто знает, что будет с моим телом после костра инквизиции? Ну же, доложите обо мне!

Нет, это не то, чего он хотел. Ее неспособность понять его благородные намерения вызвала в нем вспышку гнева.

– Леди Мизериан!

– Энакин, отпусти первосвященника. Ведь иначе он не сможет донести на меня.

Как только ее рыцарь отпустил его, она подошла ближе, выхватила меч и бросила его к его ногам.

– Убейте меня этим мечом. Женщина, вступившая в сговор с ведьмой – сама ведьма, верно? После всех этих громких слов, почему вы до сих пор не казнили меня? Моя кровь для ваших рук слишком грязная?

Гибрис думал, что его больше не задевают резкие слова. Мать говорила ему жестокие вещи столько раз, что он научился не обращать на них внимания. Но сейчас горечь подступила к горлу, и он не смог сдержать эмоции. Он не стремился к всеобщему признанию. Не жаждал любви каждого. Это было лишь маленькое, незначительное желание. Однако осознание того, что единственные две женщины, чье одобрение было для него действительно важно, отвергли его… оказалось невыносимым. Она смотрела на него и смеялась, словно охваченная безумием. Затем ее прекрасные зеленые глаза встретились с его.

– Первосвященник, моя просьба не такая уж сложная. Просто делайте вид, что не знаете меня. Не знаете о том, что я иномирянка, вступившая в сговор с ведьмой.

Игнорировать это было невозможно. Он не хотел снова пережить такую же трагедию, как той ночью.

– В любом случае я скоро умру. Но обещаю, что я не сделаю этого у вас на глазах. И даже если стану призраком, никогда не явлюсь перед вами.

– Почему… Почему вы так говорите? Все сказанное мной было вовсе не из страха! Ваша боль так угнетает. Она невыносима…

Гибрис запустил руки в волосы, пытаясь справиться с душевной мукой. С каждым мгновением перед его глазами все сильнее переплетались образы леди Мизериан и его покойной матери. Его начало тошнить.

– Нет… Нет… Как я могу помочь? Я хочу искупить вину за то, что разозлил вас… Прошу… Пожалуйста… – голос его дрожал.

– Чтобы я не умерла?

«Живи» – слово, которое однажды Гибрис не смог сказать, и до сих пор об этом сожалел. «Живи…» Слезы, которые стало непосильно сдерживать, потекли по его щекам. Он хотел, чтобы она нуждалась в нем. Если он в чем-то виноват, он готов просить прощения за все, что угодно. Лишь бы только она не отказывалась от своей жизни.

Гибрис с надеждой взглянул на нее. Ее бледная изящная рука нежно стерла его слезы. Лунный свет осветил хрупкую улыбку. Женщина, которая днем была одета как блудница, в этот момент превратилась в подобие святой.

С самого рождения Гибрис жил, цепляясь за что-то важное. Сначала это была пуповина матери, потом – край ризы первосвященника. Когда он начал понимать суть вещей, то стал держаться за истину, провозглашенную богом. Он молился ему. И на этот раз просил позволить ему удержать руку этой женщины. Умолял дать шанс спасти ее от смерти.

– Не смейте жалеть меня. Раздражает.

Это знаменовало конец. Мир померк.