Его ждали трое.

Не мордовороты, но и не неженки.

Среднего роста.

Не самые одухотворенные лица.

Двое носили одинаковые шляпы, третий – картуз. Одеты встречающие были невидно и тускло: потертые ботинки, короткие сюртуки и подтяжки поверх мятых сорочек, суконный жилет имелся только у одного.

Мужчины определенно не выглядели бедняками, но всеми силами старались принизить собственный статус, как это делала приснопамятная врунья Людмила Степановна.

А вот местонахождение молодцев на пути отступления Гуаня у Ильи вопросов не вызывало вовсе…

Один спрыгнул со здоровенного деревянного ящика, на котором лузгал семечки; второй вышел из-за этого самого ящика; третий стоял прямо посреди проулка, габаритами пусть и малость пошире предыдущего, но все одно – не разойтись.

– Прошу прощения, господа, – спокойно сказал Илья, медленно приближаясь к мужчинам, – но мне нужно пройти и дело спешное.

– Да не нужно тебе так спешить, дружок, – удивился тот, что ел семечки, сплюнул шелуху, покивал, – подметки ж сносишь.

Харитонов остановился. Вздохнул. Уточнил с мягкостью, обманчивость которой знали только самые близкие люди:

– Дружок?

– Слыхал, – угрюмо подключился второй удалец, – что любопытство кошку сгубило?

Илья снова вздохнул, расправил плечи и аккуратно покрутил шеей. Щелкнули суставы, заскрипела потертая черная кожа на рукавах сюртука.

– От мышей кошка такого точно не слыхала, – тем же равнодушным тоном сказал он.

Троица переглянулась. Казалось, происходящее их даже забавляет.

– Ого, – гнусаво протянул третий и замотал головой в притворном испуге, – смотрите-ка, братцы, силач и храбрец! – он улыбнулся и поднял ладонь. – Ладно, человече, ценю задор твой богатырский. И желание выслужиться перед господином тоже ценю. Но ты вот что… Иди-ка сейчас же обратно, а после всеми правдами и неправдами убеди графа Протасова, что подобные предложения на дороге не валяются. Смекаешь?

Илья смекал. Но демонстрировать этого не собирался даже мимолетной реакцией. Будто не расслышав, он сказал в пустоту между тремя мужчинами:

– Я лишь хотел уточнить у вашего хозяина, откуда такие щедроты.

Первый снова оскалился, сплюнул жеваного, пожал плечами:

– Ну вот зачем тебе это знать, дружок?

Теперь Харитонов все же повернулся к говорившему. Да, тот с честью выдержал тяжелый змеиный взгляд, но Илья доподлинно знал, что внутри у мужичка все-таки екнуло.

– Еще раз назовешь меня дружком, – голос Ильи можно было колоть на куски и добавлять в коктейли для охлаждения, – и несколько дней станешь кушать только очень мягкие супы.

– Ого, он еще и дерзит?! – фыркнул второй. – Интересно, а граф примет положительное решение, если на лечение на воды придется отвозить любимого слугу?

Харитонов кивнул и подтянул перчатки. Со всей очевидностью время разговоров безвозвратно утекло, так что… Главное – не перестараться.

– Пожалуйста, только не мешай! – громко сказал он в хмурое апрельское небо над переулком.

Мужик в картузе так удивился, что даже перестал лузгать.

– Ты это кому?

– Явно не тебе, – сказал Харитонов, шагнул вперед и ребром ладони ударил гнусавого в кадык.

По громкости хруст мог бы потягаться с недавним щелчком извозчичьего кнута. Глаза противника округлились, он засипел, хрипло втянул воздух, а в следующую секунду лишился сознания от нестерпимой боли.

Илья мельком отдал должное его подельникам. Оставшиеся на ногах противники не растерялись, а сразу же рванули в контратаку. Один с короткой деревянной палкой из рукава, его приятель – с кастетом.

Харитонов скользнул на шаг назад и в сторону, отгораживаясь одним из нападающих от второго. Позволил нанести удар кастетом в лицо, но уклонился в ювелирной четкости расчета и сразу ударил выхваченной пату параоа, дважды, без замаха, на кистевой динамике. Первый раз – в пальцы, и сразу же – в правую скулу.

Гаденько хрустнули кости, кастет зазвенел по брусчатке переулка. Мужичок застонал, повалился вперед и чуть не расшиб лоб о камни.

– Сука!

Второй отскочил с линии, замахнулся, навалился, лупанул сверху вниз, целя в голову, и даже задел по плечу. Но повторного замаха Харитонов ему не дозволил. Качнулся маятником, ринулся вперед, перепрыгнул через упавшего кастетчика, проскользнул последнему противнику за плечо и в развороте мощно пнул под колено.

Когда любитель полузгать семечки охнул, провалился вперед и припал на одну ногу, костяная дубинка с глухим шлепком поцеловала его в затылок, под самую кромку картуза.

В последний миг Илья все же сдержался и приослабил руку, чтобы не убить. Но все равно хватило…

Картуз слетел, мужчина вскинулся и мгновенно рухнул лицом вниз, и не свались он на ногу раненого товарища, как пить дать подарил бы брусчатке несколько зубов.

Харитонов отскочил и осмотрелся.

Убедился, что тихая скоротечная схватка не привлекла ненужного внимания. В конце проулка, куда сбежал Гуань, ходили люди и пролетали экипажи, но в сырую и полутемную кирпичную кишку никто заглянуть и не подумывал.

Быстрым шагом Илья добрался до выхода на улицу, но кареты коллежского асессора там, естественно, и след простыл…

Он вернулся к месту драки. Восстановил чуть сбившееся дыхание, оглядел жертв. Посреди переулка полубессознательно корчилась первая с перебитым кадыком. У стены справа сплевывала окровавленные осколки зубов вторая. Третья у противоположной и вовсе не подавала признаков жизни.

– Да, – сказал Илья замшелой кирпичной кладке, – я прекрасно понимаю, что несколько перестарался…

Он присел, перевернул и обыскал бездыханного.

Не обнаружил ни удостоверительных бумаг, ни денег, но изучил конструкцию небезынтересного запястного крепежа для компактной биты. Дернул цепочку на шее, выуживая из-за ворота сорочки серебряный символ некрофамилианства. Разочарованно вздохнул.

Затем перебрался к тому, кто первым пал от столкновения с Хау Ки`но. Тот попытался сонно отмахиваться, но Илья легко прихлопнул его плоским расширением пату по щеке, и мужчина затих, только отчаянно стонал.

Прощупывание карманов снова не принесло плодов, только на боку нашлась каучуковая дубинка в удобной кобуре, почти как у самого Харитонова. А еще стало возможным отметить, что ткань на одежку применилась скучная, но далеко не самая дешевая, а пошиты вещи были без марочных бирок.

Выругавшись, он перешел к третьему, судя по виду, еще способному говорить, хоть и с трудом. У него было спрошено тихо и без эмоций:

– Кто такие? Кому служите? В каком ведомстве состоит Гуань? Если остатки зубов сгодятся, ты мне скажешь.

В ответ тот улыбнулся, причем весьма бесстрашно и зловеще, ощерившись всей разбитой челюстью, по-прежнему основательно кровоточащей. Илья прищурился, сразу оценив, что пытками такого не расколоть. Во всяком случае, с ходу.

Рука раненого потянулась к поясу, и Харитонов перехватил.

Ощупал, обнаружил кобуру и выдернул пистолет – компактный полуавтоматизированный «Хорунжий» на пять выстрелов. Дальнобойностью оружие похвастаться не могло, оттого совсем не привлекало интересы армейцев, и собирали такие для исключительно скрытного ношения в гражданской жизни. Также осмотр находки дал понять, что модель была новой, в обыкновенной оружейной лавке еще не выставленной…

Отложив дубинку на камни, Илья выщелкнул пачечную патронную скобу, отшвырнул вглубь проулка, затем сдернул затвор и тоже отбросил подальше.

– Полюбопытствую повторно, – он снова присел над раненым, – кто такие? Вижу, говорить ты можешь. Так что лучше начинай, пока вовсе умения не лишился…

Мужичок с расколоченной челюстью снова ухмыльнулся, и снова без страха и капли почтения перед победителем. А затем ткнул указательным пальцем в Илью, после чего больши`м многозначительно провел по собственному горлу.

– Ясно… – вздохнул Харитонов.

Ухватился за крепкую шею, нащупал точку, надавил что есть силы. Молодчик вцепился в его кисть обеими руками, попытался отодрать, но проще было сдвинуть с места паровоз. Не успели миновать пять секунд, как глаза раненого закатились, и он провалился в беспамятство.

Харитонов деловито вытер кровь с пату параоа и руки` об его коричневый сюртук, поднялся на ноги и оправил шляпу. Еще раз огляделся, спрятал дубинку и быстрым шагом пошел обратно…

Когда Илья входил в «Белую лебядь», по нему совершенно нельзя было угадать, что он только что участвовал в схватке. Вернувшись к столу Протасова, он сбросил котелок, перчатки, уселся и отхлебнул остывшего чая.

Андрей уставился на него заговорщицким взглядом. Поиграл бровями. Постучал пальцами по столу. Осознав, что пояснений не дождется, все же прошипел:

– Что случилось, господин Харитонов?

– Ничего любопытного, – вежливо улыбнулся тот, – в газетах на первой полосе о таком едва ли напишут.

По лицу графа скользнула тень.

– Сдается мне, господин Харитонов, вы лукавите…

С ничего не выражающим лицом тот налил себе воды, попил, затем стрельнул глазами на вход в кафетерий и отставил стакан.

– Безусловно, ваше сиятельство, нам предстоит обсудить случившееся. Но позже.

Протасов перехватил его взгляд и выяснил, что в «Лебядь» пожаловал еще один импозантный посетитель.

Выглядел тот на средний возраст, самую малость старше господина Гуаня. Широкоплечий и высокий, мужчина имел нос картошкой и не жаловал никакой растительности не только на лице, но и на макушке, сейчас бликовавшей от ламп кафетерия. Шапки или шляпы в руках заметно не было, и можно было спорить, что даже в самые лютые сибирские холода здоровяк головными уборами отважно брезгует.

Не меньше внимания привлекала одежда: несмотря на относительное уличное тепло, посетитель носил просторное черное пальто из толстого сукна, причем весьма интересного кроя – с огромными отложными лацканами горчичной подкладки.

Когда мужчина поздоровался с официантами и решительно шагнул от дверей к столику Протасова, на бедре его проявилась весьма внушительная кобура, явно не револьверная. Илья тут же подобрался, отставил чай и невзначай распахнул полы сюртука, чтобы сподручнее тянуться к «Княжичу»…

– Полагаю, Андрей Константинович? – говорил визитер так, будто в речевом аппарате его дробились угловатые и тяжелые камни. – Доброго дня!

Протасов бросил быстрый взгляд на помощника, но вставать не стал и на этот раз ограничился кивком.

– Здравствуйте, уважаемый.

– Позвольте представиться, – пророкотал мужчина, нависая над Андреем и Ильей, – чиновник по особым поручениям Ново-Петербургского сыска Морозов Антон Кузьмич.

Компаньоны обменялись взглядами, на этот раз выдававшими впечатление.

– Присаживайтесь, прошу.

Когда Морозов опустился на стул, на котором еще недавно диктовал свои туманные условия не менее таинственный Гуань, тот скрипнул, и стало очевидно, что перед графом настоящий великан. Оставалось надеяться, что добрый.

– Ну что, господа, – тот улыбнулся, и эмоция была столь обезоруживающей, что Протасов улыбнулся в ответ, – время сознаваться?

Граф сбросил улыбку. Илья положил правую руку на грудь, словно хотел сдержать отрыжку.

– Простите великодушно, господин Морозов, – тихо спросил он, – но вы сейчас о чем?

Тот хохотнул. Гулко, на весь кафетерий, но беззлобно. Покачал головой, как делают при неразумных детях. В глазах его искрил задор, который Харитонов иногда замечал и в собственном графе.

– Простите, господа, – сказал сыскарь, но извинений в тоне не было ни на грамм. Скорее – молодцеватая шаловливость, какую подобный мужчина мог позволить себе хоть в присутствии графа, хоть князя, – это у меня присказка такая. Мусор словесный, никак отделаться не могу, виновен.

Илья не отводил от здоровяка глаз.

– И что, работает? – осторожно осведомился он.

Огромные плечи под черным пальто пришли в движение. Всколыхнулись, опали.

– Иногда, – с подкупающей искренностью ответил Морозов. – Главное момент удачный выбрать.

Харитонов хмыкнул, одернул манжет под рукавом кожаного одеяния. Спросил будто бы невзначай:

– Даже если сознаваться не в чем?

Если секунду назад казалось, что шире Антон Кузьмич улыбаться уже не способен, то он тут же опроверг это нелепое заблуждение: зубы его были ровными, белыми и блестящими.

– А вот такого, уважаемый, в природе просто не бывает, – и вдруг взгляд стал жестче, словно на моторизированной коляске без упреждения вдарили по тормозам. – А вы, собственно?..

Протасов спешно выпрямился на стуле.

– Это господин Харитонов, – пояснил он, – моя правая рука и поверенный во всех делах. Любые разговоры дозволяется вести при нем открыто и без утайки.

Полицейский поиграл густыми бровями, провел ручищей по блестящей лысине, но комментировать не стал. Какое-то время молча изучал обоих собеседников, определенно обнаруживая сходство.

– Впечатляющие орнаменты, – наконец сказал он Харитонову, и для наглядности провел пальцами по собственной щеке и шее, – это китайское?

– Благодарю, – тот кивнул, – нет, это не китайское.

Подошел человек, после оскорбительной небрежности Гуаня чуть менее решительный. Прейскуранта Морозов принимать не стал, заказав пустого чаю без молока.

– Внушительная машина, – отметил Харитонов, когда официант удалился исполнять скромный заказ.

И для наглядности легко похлопал себя по бедру.

Антон Кузьмич покосился на собственную ногу, словно только сейчас увидел ее впервые в жизни. Откинул полу пальто, обнажив винтовочный обрез в особой кожаной кобуре.

– Нечасто встретишь в обыденной жизни оружие на рычажно-спусковой скобе, – добавил Илья, наблюдая, с какой нежностью крупные пальцы Морозова погладили рукоять. – Дюжина патронов, привлекательная кучность и целкость.

– Тульская скоба Гольтякова, – довольно покивал полицейский, – невероятно удобно для улицы. И внушительно. Подчас работает одним обликом своим. А вы, господин Харитонов, я погляжу, знаток?

– Увлекающийся.

– А еще у вас кровь.

– Что?

Илья не дрогнул ни единой мышцей, но цепкий взгляд сыскаря перехватил. Задумчиво поскреб ногтем темное пятнышко на краю жилета.

– Прошу извинить за вид, господин Морозов. Бритье не задалось.

Протасов торопливо переводил взгляд с одного на другого.

Было очевидно, что сейчас над столиком кафетерия при всем видимом спокойствии схлестнулись две невидимые менталистические силы, как бывает, когда в тайге один дикий зверь издали встречает второго. До схватки дело не дойдет, но позы, жесты, звуки – все дÓлжно продемонстрировать, кто есть кто и чего стоит в настоящем бою…

– Вы искали разговора со мной, – вставил Андрей Константинович, причем чуть поспешнее, чем стоило бы. – Я, в свою очередь, сгораю от желания узнать, как продвигается поиск злоумышленников, проникших в наш дом.

Морозов не успел ответить, принесли чай и еще сельтерской за счет заведения. Антон Кузьмич сердечно поблагодарил официанта по имени, отхлебнул и только после этого ответил графу.

– К сожалению, ваше сиятельство, порадовать не смогу, – теперь он действительно выглядел удрученным. – Негодяев было самое меньшее двое, это мы установить смогли. Но ни их принадлежность к шайкам, ни помыслы, ни пути отступления вычислить пока не удалось…

Протасов кисло улыбнулся недоеденному пирожному перед собой:

– Не могу сказать, что удивлен…

– Андрей Константинович, – Морозов надвинулся, стул скрипнул, отставленный стакан звонко пристукнул об стол, – вы же поймите – в людях мы весьма ограничены. Приходится самолично улицей работать, а участок огромный. Опять же, прошу извинить, дело громким и вовсе-то не оказалось. Взлом да без кражи? Тут определенно господину Путилину телефонировать лишнее.

Харитонов запахнул сюртук, откинулся на удобную спинку и теперь изучал сыщика, как немногим ранее инспектировал предыдущего собеседника. При всей медвежьей неуклюжести и крестьянской открытости Морозов, очевидно, пытался казаться дружелюбным громилой. Но на деле это определенно обстояло не так.

Словно подтверждая умозаключения, тот вдруг невзначай уточнил:

– Кстати, ваше сиятельство, – он понизил голос, который теперь звучал, как если бы по медному ведру пристукивали киянкой, – а вдруг у вас имеются мысли, кому и с какой целью могло понадобиться столь необыкновенное проникновение?

Протасов повел плечом. Вздохнул с идеальной толикой печали, покачал головой.

– Ни малейшего представления, Антон Кузьмич… Полагаю, банальная подзаборная шваль. А унести ничего не успели, потому что господин Чхве их весьма своевременно спугнул.

Морозов с энтузиазмом закивал в ответ:

– Склонен разделить вашу точку зрения!

Андрей снова взялся за вилку, ткнул пирожное. Глянул исподлобья, испытывая, словно при карточной игре:

– Но вы ведь продолжите поиски?

Морозов отпил чая. Плеснул воды в стакан, отпил и ее. Лишь после этого уложил крупные ладони на стол и пробасил:

– Непременно.

И тут же чуть более формальным тоном:

– А до появления новостей, Андрей Константинович, прошу вас быть аккуратными и не давать нашему аппарату повода для неприятностей.

Тот заинтересованно поднял голову, а Илья поджал губы.

– Прошу прощения? – невозмутимо уточнил Протасов.

– Андрей Константинович, – крестьянский медведь снова улыбнулся, будто родственника долгожданного на пороге увидел, – давайте начистоту. Я человек прямой, даже если это подчас выглядит отчасти оскорбительным… а центральной своей задачей жизненной ставлю следование законам и поддержание их в исполнительности на всей вверенной мне территории…

Граф хмыкнул и отложил многострадальную вилку.

– Ваше высокоблагородие, я вас прекрасно понял. Но к чему вы клоните?

Морозов вздохнул. Допил чай, отер губы салфеткой.

– Скажу так, – произнес он, и Илья снова удивился, до чего удачно тот умел сочетать в тоне подкупающую доверительность и жандармский нажим, – вояж по заведениям навроде «Зайца» с большим трудом соотносится с моим пониманием не давать повода для неприятностей. А самостоятельные расследования, в особенности сопряженные со взаимодействием с самыми что ни на есть неприятными представителями изнанки Ново-Петербурга, никогда до путного не доводили.

Он свернул салфетку и тихо подытожил:

– Ни купца, ни графа.

Илья перестал моргать.

А Протасов внезапно рассмеялся. Не тише сыщика, тоже привлекая невольные взгляды посетителей «Лебяди», и столь же от всего сердца, как оно могло бы показаться со стороны.

– Вот, значится, как?! – спросил он, отсмеявшись и кончиком пальца смахивая из глаза слезинку. – Антон Кузьмич, вы что ж, следили?

– Нет, ваше сиятельство, – вспыхнул полицейский, причем покраснели и щеки, и лысина, – предками в камне клянусь!

Он смутился, одернул широкие полы пальто. Добавил спокойнее, глядя в стол между чайными стаканами и бутылками сельтерской воды:

– Однако же персональные каналы получения всевозможной информации имею наинадежнейшие. Опять-таки, для вашей безопасности и строгого следования законности!

Харитонов, не мигая, изучал лицо Морозова. Протасов же снова улыбнулся, и Илье показалось, что так принц Гамлет мог бы проявить чувства к матери. Причем определенно ближе к финалу трагедии…

– Антон Кузьмич, – сказал он и прикоснулся к груди, – я вам сердечно благодарен за заботу и совет. Но сосредоточиться все же попрошу не на получении сведений о моих самоличных маневрированиях, а на поиске и ловле незадачливых взломщиков.

– Безусловно, ваше сиятельство, – тот стал похож на проштрафившегося мальчишку. Но лишь при поверхностном и невнимательном взгляде… – Приложу все силы!

Он покрутил пустой чайный стакан, подлил себе еще воды, выпил. Харитонов, вдруг нащупав мысль, вкрутился в необычный разговор.

– Антон Кузьмич, – с коротким поклоном спросил Илья, – а вы знали его лично? Павла Протасова?

Морозов уставился на татуировку, поднял взгляд на серьгу. Вот теперь он казался по-настоящему смущенным. Осторожно прокашлялся в гигантский кулачище. На Харитонова при этом не смотрел и только чуть виновато кивнул графу.

– Быть лично знакомым с вашим братом чести не имел…

Он снова прикоснулся к бутылке, затем к стакану, почесал крупный нос. Приосанился, то ли погруженный в невеселые мысли, то ли исчерпавший темы для назначенной по телефону беседы.

– Господа, – чинно, будто на парадном плацу, объявил Антон Кузьмич, – был рад знакомству, но служба зовет возвернуться к исполнению обязанностей. Как только у меня образуются новости или уточнения, я непременно свяжусь с вами. В обратную сторону готов обещать делиться любыми новыми данными по вопросу взлома.

Он встал, наконец высвободив многострадальный стул из-под ощутимого гнета.

– Всего наилучшего, господа!

– И вам, господин Морозов! – на этот раз граф поднимался проводить собеседника с куда бÓльшим почтением. На ногах оказался и Илья: – В случае чего – сразу телефонируйте.

– Без промедлений!

И Морозов удалился, поименно попрощавшись с официантами, кивнув одному из посетителей и аккуратно прикрыв дверь кафетерия. Только сейчас стало заметно, что в нее он выходил полубоком, чтобы не отереть плечами короб.

Компаньоны вернулись за стол.

– Вот те раз… – едва слышно пробормотал Харитонов.

Андрей задумчиво скривил губы. Поддел измученное пишмание вилкой и разом отправил в рот, зажмурившись от избыточной сладости.

– Согласен, неожиданно… – пробормотал он с набитым ртом. – Как считаете, это его люди следили за нами до ломбарда?

Илья рассеянно кивнул, краем глаза изучая официантов и пожилого купца, с которым попрощался сыщик. Изучая совсем иначе, по-новому. Потер щеку и вдруг ощутил, что задетое вражеской дубинкой плечо изрядно ноет.

– Вполне возможно, – так же тихо сказал он. – Преинтереснейший типаж, этот ваш Морозов. А еще более преинтересно, что мы с вами уже два раза за час получаем необычайно ценные советы…

Граф вздохнул. Приглушил приторный вкус остатками чая. Склонил голову, покосился на товарища и даже проследил за его изучающим взглядом:

– Ох, пожалуй, это действительно так… Однако же полагаю, господин Харитонов, что сегодня нам будет не до портсигара?

Тот потрогал серьгу, куснул губу и вынул из кармана перчатки.

– Верное замечание, Андрей Константинович, – Илья встал и подхватил трость, ожидая почтительно передать ее Протасову. – Предлагаю вернуться домой, почистить перья и немного отдохнуть. А еще, если вы не забыли, приготовиться к вечернему аукциону.

Мельбурн

июль 1885 года (18,1)

Добирались несколько дольше, чем планировал Протасов. Даже несмотря на то, что «идти-то здесь сущую ерунду! переберемся через Ярру, а там от Городского терминала еще пару кварталов по Флиндерс-стрит!» По словам некроиерея Маркуса, разумеется.

Так что совсем уж стремглав не удалось.

Особенно с учетом горячительных привалов, которые парочка устраивала почти под каждым фонарным столбом; в рассеченном дождевыми струями круге газового света рождался очередной витиеватый тост, горлышко бутылки прикипало к губам, и лишь после этого мужчины продолжали путешествие.

Ночной дождь и не думал слабеть. Более того, ощутимо усилился весьма гадкий ветер, а в высоких черных тучах угрожающе зарокотало. С востока к городу подползала настоящая буря, и там клокочущее небо уже разрывали вспышки ослепительных молний.

Андрей Константинович уже подумывал было сослаться на утомленность, но вот они выпили «чтобы не унесло ураганом», сразу вывернули с Флиндерс-стрит влево, и глазам наконец-то предстал Некрофамилианский Дом Духовного Укрепительства.

Довольно скромный по меркам российской столицы, он все же не был лишен величия и претенциозного колониального очарования.

Снова жахнула молния, болезненно четко осветив контур бельведера на куполе; золоченая символика на шпиле вспыхнула, отпечаталась на сетчатке и заставила графа часто заморгать.

– Прекрасное место для прекрасного Дома! – Протасов сорвал вымокшую шляпу и раскланялся сначала в сторону собора, затем – некроиерею.

– Склонен согласиться, друг мой! – поклонился старик в той же учтиво-шутливой манере.

Капюшон его давно слетел, вода заливала за воротник, но он не замечал.

– Буря крепчает, граф, допивать предлагаю внутри! – захохотал Маркус, откровенно повышая голос, чтобы перекричать ветер и шум ливня. – Бежим!

И первым припустил к воротам Дома, проявив впечатляющую для возраста резвость. Почти сразу небо над ними взорвалось раскатом грома, причем где-то совсем рядом, оглушительно и каскадно.

Протасов бросился за стариком, обогнав лишь у самых ступеней. Взлетел по крыльцу, распластался под фронтоном вдоль здоровенных двустворчатых дверей. Впрочем, скрыться удалось без особой эффективности, струи дождя захлестывали со всех сторон.

– Задери меня кракен, сколько же лет я не был за порогом подобных построек?! – рассмеялся граф, тоже повышая голос. Диковато осмотрел кипящее бурей небо. – С юности? Будь я проклят! Но как же мы попадем внутрь, дорогой мой Маркус?!

– Андрей?! – сверкая глазами, воскликнул тот. – Ты всерьез?!

Маркус не очень-то уверенно возился с замком, но тут даже отвлекся и повернулся; руки в боки, на лице притворное негодование.

– По-твоему, самый высокопоставленный некроиерей на всем этом завшивленном континенте не сладит с замками собственного Дома?!

Протасов снова поклонился, сливая за шкирку очередной черпак холодной воды, а Маркус вернулся к замку – современному кодовому, встроенному прямо в железный врез двери.

– Ваши коды универсальны?

– Чаще всего, – через плечо ответил Маркус и протяжно отрыгнул. – А коли не выйдет, разбудим служек, пусть провожают старших собратьев-во-смертии!

Андрей на мгновение протрезвел, взглянул на происходящее здраво и покачал головой. Спросил, постаравшись, чтобы прозвучало без сомнений:

– Мы точно желаем осуществить сие?

– Так… – старик оторвался от металлического барабана с цифрами, с притворным негодованием обернулся. – Граф, сколько тебе от роду? Около тридцати?

– Меньше на пять!

– Подумать только, – Маркус всплеснул руками, покачнулся и чуть не слетел со скользких ступеней, – я больше чем вдвое старше тебя, а все еще не потерял страсти к авантюрам! Особенно когда они подкреплены высочайшими… ик… полномочиями!

Протасов нахмурился, выждал очередной раскат грома и прокричал:

– Ты попрекаешь скукой капитана поршневого шестнадцатипушечного брига?!

Маркус отмахнулся, но вышло совсем не обидно.

– Твоя профессия вовсе не приносит тебе радости от жизни! – отрезал он, хотя бы и с заплетающимся языком. – А я смогу.

– Черт с тобой, – вздохнул Андрей Константинович, наблюдая за пальцами некроиерея, – я ведь уже здесь…

Будить служек Дома не понадобилось – замки щелкнули, дверь открылась, и двое нетрезвых русских торопливо ввалились через порог Дома Укрепительства.

Громыхание непогоды будто бы отрезало, но ненадолго – совсем сразу стало слышно барабанное дробление ливня по высоким крышам и узким витражам.

– Приятно иметь дело со всемогущим некроиереем! – рассмеялся Андрей, но после бури в условной тишине Дома его голос прозвучал так оскорбительно громко, что он прыснул и зажал рот ладонями. – Простите великодушно, я не намеревался…

– Не извиняйся. Тут никого. А кто есть, – Маркус многозначительно поднял палец и снова рыгнул, теперь чуть тише, – их твои манеры не обидят…

Впрочем, слова некроиерея тут же подкрепились делом – из темноты по углам просторного зала выплыли двое обережников в фиолетовой униформе и с карабинами в руках.

Суровые, даже не попытавшиеся сторожевым окриком остановить вторжение, они почти вскинули оружие к плечу… но в следующее мгновение признали некроиерея и оторопело замерли.

– Ваше владычество… – пробормотал один на чистейшем русском, и его слова эхом вспорхнули к высоким сводам Дома, – мы никоим образом не ожидали…

– О, богатыри! – радостно вскрикнул Маркус, будто только к ним в гости и стремился. – Защитники наши! Совсем забыл, господа! Но дело наше чрезвычайно срочное, потому мы здесь средь ночи и без уведомления.

– У вас все в порядке? – недоверчиво уточнил второй обережник, пытаясь рассмотреть спутника некроиерея.

– В полнейшем! – гаркнул тот. – А теперь благодарю за службу, но сейчас кру-у-угом, шагом марш, выполнять! Мне и моему гостю потребны полнейшая тишина и уединение!

Охранники Дома переглянулись и обменялись очередными недоумевающими взглядами. Однако спорить с владычеством не посмели, закинули оружие на плечи и удалились в служебные помещения в глубине собора.

– Вот, – дождавшись, пока шаги стихли, констатировал Маркус, – все! Теперь ничто не помешает!

Впрочем, Протасов все же ощущал определенную неловкость. Поставив бутыль на гладкий каменный пол у входа, он расстегнул сюртук и принялся обстоятельно – как ему казалось – стряхивать воду с плеч и шляпы.

– Да пусть себе натекает… – Маркус махнул рукой и нетвердой походкой направился по центральному проходу целлы.

Несмотря на ночь, часть электрических ламп горела – пусть высоко, избирательно и неярко, но освещения хватало, чтобы не пришвартоваться бедром к спинке скамьи или не налететь на колонну. В приглушенном желтоватом свете убранство Дома Укрепительства выглядело торжественно и немного пугающе.

Маркус остановился посреди целлы, на полпути к машинам приложения, повернулся к выходу и торжественно раскинул руки. Покачнулся, но устоял и провозгласил на весь зал:

– Граф, друг мой новообретенный! Ну признайся же откровенно, разве это не прекрасно?!

Словно вторя ему, снаружи снова шарахнул дикий гром, а вспышка молнии в витраже вдруг позволила Андрею запечатлеть картину – старик в вымокшем балахоне на фоне уникальных машин, кабелей и распределяющих устройств…

– Идем, граф, смелее! – напевно прокричал Маркус, и Протасов вдруг представил его грозно наставительствующим пастве. – Чтобы выпить у кафедры приложений, нам не нужно отдельное благословение Патриарха!

Граф улыбнулся себе под нос и сунул шляпу под мышку.

– Сдается, – пробормотал он, ощутив, что даже самый негромкий голос разлетается от угла к углу, – что это идет немного вразрез с кодексом поведения служителя Дома…

Андрей подхватил бутылку и двинулся за Маркусом, хлюпая промокшими сапогами и стараясь не оскользнуться на гладких плитах.

– Всяк входящий да оставит лицемерие за порогом дома сего! – продекламировал старик. Обогнав гостя на десяток шагов, он тяжело поднялся к распределительным машинам и решительно откинул крышку управляющей консоли. – Послание от Маркуса, глава первая, стих первый!

Андрей Константинович покачал головой и тоже приблизился к принимающим машинам.

– Подумать только, так много лет не бывать в Доме, и тут согласиться на столь безумную авантюру!

– Напомню, что проделано сие было на добровольной основе, без принуждения и по согласию сторон! – Маркус воздел к потолку длинный морщинистый палец. – К слову, ваш криоконит оказался бесконечно изумительным. Я ощущаю повсеместное расслабление при полном нежелании прижаться к подушке щекой!

– Действительно, протрезвляет, – со знанием дела согласился Андрей. – Говорят, с ним бушмены способны несколько дней идти по бушу без еды и отдыха… Но открой же мне тайну, могучий некроиерей, зачем мы форсировали реки и бурные уличные потоки, зачем пришли сюда посредь сей ужасной бури?

– Да ведь как же, если не во время подобного природного бесчинства узреть все могущество некрофамилианства?! – торжественно вскричал Маркус и потряс вскинутыми кулаками.

Криоконит действительно подействовал на него самым бодрящим образом… Старик прошелся по возвышению над генуфлекториями, и граф ощутил себя единственным прихожанином на очень важном наставлении.

– Не сочти мои слова пафосными, Андрей Константинович, но подарок небес, – некроиерей обвел машины широким уважительным жестом, однако опять чуть было не потерял равновесия, – сделал русских поистине вечными! Мы и раньше были сильны, а слава о бессмертии русского солдата гремела на всю Европу. Но теперь… теперь мы всемогущи!

– Напоминаю, многоуважаемый друг Маркус, – Андрей в сомнении покачал головой, опал на ближайшую к возвышению скамью и с хлопком откупорил бутылку, – что я в некоторой мере обладаю этими познаниями благодаря обучению, пусть и незавершенному…

– Так неужели тебе было этого мало?!

Маркус торопливо спустился с пьедестала, чуть не наступив на край мокрого балахона. Совершенно искренне ругнулся, подтянул полы, сел рядом и взял предложенную бутылку. Глотнул рома, глядя на машины для приложения с восхищением и трепетом.

– Все те, кто совершает открытия… или умирает за родину и императора… – с чувством поделился он, мечтательно глядя на скромное белое панно под потолком, – кто пишет стихи и музыку, сочиняет пьесы и романы, все бесчисленные сонмы их уверены, что не просто останутся в памяти поколений, но самолично останутся с этими поколениями! Что и дальше будут делиться крупицами мудрости, наставляя, сподвигая и направляя.

Он глотнул еще и утер губы мокрым рукавом.

– Этим мы и обязаны рывку, что уже почти две сотни лет влечет нас вперед и сделал сильнейшей державой мира, – добавил старик и протянул выпивку новому другу. – Подумай только, Андрей Константинович, за все эти годы нас не убоялся только Буонапартий, да и то лишь по несознанию, что русские готовы нести светоч новой науки каждому, хотят от чистого сердца делиться и обучать…

Протасов хмыкнул с сомнением, принял бутылку, тоже хлебнул и не сдержался:

– За деньги, разумеется?

Маркус покосился на его ухмылку, седые брови сдвинулись:

– Простите, любезный граф мой, а свечки в православном храме выдают забесплатно?

Сначала Андрей хотел ответить, причем едко и колко, но только помотал головой и бутылкой отсалютовал сакральным символам на витраже за уникальными машинами.

– Вперед, друг мой! – Маркус вскочил на ноги, словно спохватившись. – Давай же сотворим это!

– Ты это о чем?

Во взгляд графа тут же вернулась ощутимая прохлада.

– О приложении, конечно! – воскликнул некроиерей. – Сделаем это вместе! Сегодня, в эту чудесную бушующую ночь!

– Ох, друг мой… – Андрей вытянул ноги, отставил бутыль на скамью и покрутил замерзшей мокрой шеей. – Я ведь говорил тебе, что не посещаю приложения…

– Сегодня ты оставишь предрассудки, Андрюша!

Теперь Маркус снова казался перевозбужденным, и граф даже подумал, что идея с угощением криоконитом могла оказаться избыточной.

– Прошу, – взмолился старик, – ради нашей вспыхнувшей дружбы! Ощути всю мощь некрофамилианства, а если захочешь, уже завтра утром мы все вернем на круги своя! Неужели ты не находишь это величественным – твой след в самом крупном Доме на всем континенте, в присутствии единственного некроиерея?! Ведь это словно взглянуть в глаза творцу Даров и самолично попросить его о вечности!

Андрей рассмеялся, громко и искренне, в последний миг постаравшись, чтобы прозвучало необидно. Потер влажное лицо ладонями, помассировал переносицу.

– Для меня в этом не содержится ровно никакого смысла, – ответил он, и смеха в голосе уже как не бывало.

Старик тут же погрустнел. В ярко-голубых глазах промелькнуло что-то тяжелое, личное, и он встал перед скамьей. Навис над Протасовым, положил тому руку на плечо, чуть сжал пальцы, и хватка оказалась сильнее ожидаемого.

– Совсем никакого?

Андрей вздохнул. Хотел было машинально отодвинуться, разорвать неожиданный физический контакт… но ведь по прошествии половины ночи Маркус казался не только не чужим, но уже чуть ли не родней, которой дозволено больше прочих…

– У меня никого… почти никого нет, – наконец признался Протасов.

Отвернулся в сторону и кивнул сам себе, бутылке и символам на полу.

– Матушка через год от бегства моего преставилась, отец за ней вполне вскорости последовал. Оба в православии и без следов в камне, к слову. Еще племяшка была, но не уродилась. А два года назад со вторым мертворожденным племянником и сноха отошла… Пес любимый, и тот издох. Юношеское увлечение едва ли простит. Только странный братец на другом конце земли и остался. Да что там?! Меня сейчас даже слуги в лицо не узна`ют… Так ради кого мне отпечатываться в вечности?

– Ошибочное убеждение, – совершенно протрезвевшим голосом ответил некроиерей, хоть глаза по-прежнему болезненно блестели. – Для будущих детей. Для новых племянников, ежели таковые будут. Для нового поколения капитанов-каперов, отправленных на чужбину перераспределять финансовые блага мировых империй. Для меня, в конце концов! Ведь если тебя сразит шальная пуля, я стану говорить с тобой в каждый непогожий день, в каждую бурю и ураган, вспоминая наше знакомство, буйство стихии и это единение дружеских русских душ!

Ром и адреналин играли в крови, а Маркус наставлял до того жарко и убедительно, что любой отказ мог уязвить его до глубины души.

Молодой граф задумчиво осмотрел таинственные машины, пустое Духовное Укрепительство, почти минуту наблюдал за сверканием молний по ту сторону цветных окон.

– Ради новой дружбы, Маркус…

Андрей говорил тихо и в сторону.

– Я сделаю это…

Он хлебнул еще.

– Но если завтра просплюсь и ворочусь к прежним убеждениям…

– Я лично помогу с очередной экстракцией, – ликующе и торжественно закончил за него седобородый старик, наконец отнимая руку от плеча, – и не возьму за это ни единого обола!

Он выхватил у графа бутылку, приложился и довольно крякнул. Вскинул голову, словно бы для пущего эффекта, и изрек на всю залу, причем совершенно не по-старчески, а будто школяр после удачной экзаменации:

– Единая спасенная душа, воплощенная в камень, есть спасение всего человечества, и я буду считать, что сегодняшний день прожит не зря!

Отставив на скамью почти опустошенную бутыль, он снова бросился к возвышению. На этот раз прихватил мокрые полы балахона, чуть более аккуратно взобрался на кафедру, ввел коды на замках, открыл вмурованные в камень сейфы с очельями, запустил механизм и принялся щелкать рубильниками.

– Великая ночь, граф! – прокричал он, не оборачиваясь. – Великая!

Тяжелые машины загудели, будоража воспоминания, и Андрей поежился.

Конечно же, он осознавал, что в любой момент может махнуть рукой и отговорить хмельного некроиерея от весьма хулиганской выходки. Но погода, вкусное выпитое и чувство единорусского единения в такой дали от дома сделали свое дело, и Протасов скинул отсыревший сюртук на скамью.

– Вперед, мой отважный пастырь! – торжественно провозгласил он и потер ладони. – Сделаем это вместе!

– Этернум, мой отважный граф! – охотно откликнулся старик. – Вперед! Надевайте!

Он протянул Протасову приготовленный налобный обруч с красивыми мортинитовыми дисками на висках; с пьяной скрупулезностью убедился в целости кабелей, проверил поданное на машины напряжение. Переподключил собственный кабель, замкнул передачу на разовую полуторную петлю и приготовился открыть канал.

– Не хочу показаться бест… беска… бестактным, – Андрей запнулся, но упорно заставил себя прокомментировать. Он держался за поручень генуфлектория, немного покачивался и наблюдал за махинациями чуть двоившегося старика. – Но разве… ик… подвальные собиратели разогреты?

– Так, граф!

Словно дразня его, Маркус тоже икнул. Но затем на удивление уверенным жестом натянул собственное очелье и навис над консолью управления.

– Кто из пристут… присусс… присутствш… кто из нас двоих тут облачен одним из высших санов служителя Даров?!

Протасов оправил ледяной обруч на мокрой голове и вдруг поежился, словно сквозь витраж напротив драгоценных некрофамилианских механизмов ворвался злобный порыв зимнего ветра.

– Я все понимаю, друг Маркус, – пробормотал он, – но, может быть…

– Прочь сомнения, граф! – тот выпрямился и вскинул руку к пугающему панно над головами мужчин. – Мы снова оставляем свой отпечаток в вечности! Пройдем через это вместе, и я смогу вернуть тебе веру если не в жизнь, то хоть в непреходящее и бесценное посмертие!

Некроиерея зашатало, но он вцепился в окованный латунью край панели, устоял; не очень-то уместно засмеялся и активировал механизм.

Андрей вздохнул, а затем вдруг тоже рассмеялся, причем против своей воли, но искренне и легко, да поднес к губам бутылку рома, которую еще миг назад почитал оставленной на скамье.

– Кракен тебя задери, Маркус! – воскликнул Протасов, изрядно облившись терпким ромом. – Делаю это лишь в качестве доказательства, что все еще молод душой и склонен к безумным авантюрам!

На ближайшей из машин приложения вспыхнули цилиндрические вакуумные лампы. Механизм окончательно активировался, воздух загудел и стал покалывать кожу, а спустя миг Андрей почувствовал в голове давно забытую пустоту, в которой искрились три светлячка.

В следующую секунду гигантская, сибирской елкой разлапистая молния ударила прямо в шпиль на бельведере Дома Духовного Укрепительства.

Храм будто бы вздрогнул до основания, во всяком случае так показалось графу. Включенная машина мгновенно заискрила, запылала, отрыгнула серый дым, а еще через мгновение в голову Протасова будто вколотили раскаленную железную спицу, и бутылка выпала из его ослабевших пальцев.

Последнее, что увидел тот перед окончательной потерей сознания, – тело некроиерея Маркуса, куклой отлетающее от кафедры в ряды скамей. Мокрый балахон дымился, виски побагровели, а голубые глаза закатились так, что остались видны лишь белки…