Неукротимая сила российской столицы потрясала до глубины души, равно как и стремительный прогресс, следы которого ощущались во всем наравне с подобострастным почитанием некрофамилианства.
Широкие улицы манили прогуляться, вымостки присутствовали почти повсеместно, причем брусчатые, не деревянные: таковых было совсем немного и уж точно не в центре.
Жилые дома, особняки, храмы и различные заведения соревновались друг с другом в основательности построек, архитектурных украшениях и многочисленной – пусть сейчас и погашенной – иллюминации.
Парки шумели листвой рябин, берез и кленов. Над деревьями кружили первые коршуны, вернувшиеся из азиатских губерний великой империи, по ним без устали отлаивалось превосходящее числом воронье.
Даже не верилось, что за неполные двести лет удалось отстроить среди глуши такое, причем в самой что ни на есть сердцевине Сибири, куда еще в молодость Петра Алексеевича и волки-то сходить погадить боялись.
Ново-Петербург подавлял новоприбывших. Очаровывал некрофамилианской мощью, манил чудесами технологий и одним дыханием своим – чуть пыльным, словно склеп, – будто бы внушал, что смерти действительно нет и все возможно.
Навстречу графу и его спутнику попадались самые разные люди.
Здесь замесилось все – говор, разрезы глаз, цвет кожи; вполне уважительные друг к другу, по каменным венам столицы текли азиаты, персы, турки, и не меньшее число европейцев. Мелькали даже мавры цвета «английской ваксы», хоть таковых пока встречалось до экзотичности мало.
Прогуливаясь со средней поспешностью, наслаждаясь прекрасными видами и постоянным шумом, мужчины спускались по Шпалерной, на ходу изучая особняки, ограды скверов и просторную геометрию площадей.
– Ваше сиятельство, – негромко поинтересовался Илья, когда стайка курсисток со смехом перебежала на другую сторону проспекта, а граф наконец перестал пожирать их взглядом, – вы все еще уверены, что хотите составить мне компанию? Уверяю, что без труда справлюсь с задачей и в одино…
– Харитонов, право слово! – воскликнул Протасов, и даже тростью потряс. – Еще час монотонного бубнежа многоуважаемого господина Чхве про балансы на банковских счетах и платежи по содержанию дома, и я свихнусь! Даже не думайте избавиться от меня, заверяю самым что ни на есть серьезным образом!
Илья хмыкнул, вздохнул, но от пожатия плечами воздержался.
– Что же, неволить права не иму…
– Однако же, – вдруг добавил граф, и снова по-тамбурмажорски воздел трость, – как только дело ваше будет улажено со всей возможной скоростью, мы непременно отпразднуем, причем выбор заведения оставляю за собой!
– По рукам, ваше сиятельство, – Илья покорно склонил голову.
Вовремя увернулся от пробегающего мальчишки-газетчика, прислушался тому вслед.
– Владыка Юлий воплотился в мортинит! – звонким стрижиным голосом вопил парнишка. – Читайте про внезапный уход Патриарха! Только в «Сибирской правде»!
Будто соревнуясь с ним в пронзительности и создаваемом шуме, на другой стороне улицы высокими нотами голосил еще один мальчуган:
– Уход Владыки Юлия! Читайте в «Ново-Петербургском вестнике»! Только у нас показания свидетелей кругового хода!
Отвлекшись на торговцев новостями, Илья не сразу заметил, как граф смущенно оправляет теплый шарф. Вот он кому-то поклонился, в адрес другого встречного приподнял шляпу, снова склонил голову в сторону третьей персоны.
– Впрочем, признáюсь вам, мне чуточку неловко, – тихо посетовал он, слегка отвернувшись к спутнику и прикрывая лицо поднятым воротом утепленного сюртука. – Все здороваются, будто бы узнаюʹ т, но я ж не способен…
– Кланяйтесь, ваше сиятельство, – одними губами ответил Харитонов, изучая встречных господ. – Если встретим кого-то важного, я непременно поясню.
Андрей вздохнул, тут же раскланявшись с важным немолодым господином в очках и старомодном черном цилиндре.
Впрочем, сколь много интереса бы ни привлекал идущий по улице молодой граф, внимание большинства прохожих примагничивалось к его странному слуге. И пусть в столице с избытком хватало самых разных гостей со всех уголков не только империи, но и мира, в центре Северобережья такого, как Илья, встретить можно было нечасто. Да еще и разодетого в столь угрожающе потертое.
Без всяких сомнений, они представляли собой весьма эффектную парочку, в обязательном порядке приковывавшую взгляды дворян, купцов, извозчиков и даже бродяг.
Несмотря на то, что граф шагал споро, энергично и пружинисто, следующий за его левым плечом Харитонов будто бы сдерживал себя, чтобы ненароком не обогнать. Казалось, этот сплетенный из сухих жил туземец способен или идти вперед широким офицерским шагом, или же стоять столбом, все прочие компромиссы ему казались противны.
– Пожалуй, нужно было ваньку на дом вызвать… – вздохнул граф, улыбнувшись немолодой даме и ее служанке на пороге аптеки.
– Не страшно, Андрей Константинович, – тут же откликнулся Харитонов. – Уверен, новость о вашем возвращении все равно облетела половину города, так что шила в мешке не утаить. Посему выгоднее оставаться на виду, чтобы не множить комеражи и домыслы.
– Пожалуй, вы правы. А тут еще и город посмотреть… Подумать ведь только, господин Харитонов, вот сколько в возрасте городов уже довелось увидеть, этот – уникальный!
Тот склонил голову в надежде, что краем глаза граф заметит его жест.
– Так и есть.
Единожды свернув, вскоре Протасов и его компаньон добрались до пересечения Среднего Северобережного проспекта и Сузунской улицы, где на специальном пятаке грудились в ожидании клиентов полдюжины наемных карет.
Отлучившись буквально на половину минуты, Илья вернулся к Андрею Константиновичу в закрытом ландо. Нанятый ванька оказался круглолиц, бородат, немного похмелен, но совсем не жаден.
– Куда едем, вашбродь? – деловито осведомился он вполоборота, едва граф забрался в карету.
– На Змеиногорскую, – ответил мужичку Харитонов, подвинулся и устроился поудобнее, – в самый конец давай.
Извозчик цыкнул, поддал вожжами, повозка покатила.
С перекрестка двинулись на север по Среднему, оттуда свернули направо, огибая компактный Инженерный сквер с рядами елок, берез и редких дубов. Вокруг него, от училища до проспекта, сновало еще больше мальчишек, разносортных, но одинаково галдящих и машущих свежими газетами.
Как заметил Илья, их продукция разлеталась довольно споро.
Протасов поморщился.
– Мне казалось, – пробормотал он и постучал пальцами по набалдашнику трости, упертой между ног, – что стаи малолетних горлопанов выбираются терроризировать слух горожан только по вечерам, когда отпечатывают тиражи…
– Раздают остатки вчерашнего? – предположил Харитонов. – А то и позавчерашнего, уж больно новость велика, как тут не вопить…
И не успел граф уточнить, в чем же величие новости, а сам Илья – дать высокородному компаньону чуть больше справок, в разговор вдруг включился извозчик. Причем до того ловко, что пассажиры даже не успели возмутиться.
– А вы, барин, значца, приезжий? – уточнил он, умудряясь развернуться на козлах так, что вроде как и к господам уже не спиной восседал, и на дорогу глядеть умудрялся, и лошадками командовать не забывал. – Уж третий день как город гудит, спасу нет…
Харитонов поджал губу. Хотел было приструнить дерзкого ваньку, но Андрей Константинович уточнил с интересом, заставившим умолчать:
– И о чем же гудит город? – он даже подался вперед, чтобы слова извозчика не сносило ветром.
– Дык же Надзирающий некроиерей Ново-Петербуржский и всея Руси Патриарх Юлий, значца, второго дня как в камень отойти изволили, – охотно пояснил мужичок.
Вдруг ругнулся на дорогу, причем снова так сноровисто, что его клиенты никак бы не отнесли бранное слово на свой счет. В ответ на него тоже выругались, а затем ландо крайне своевременно обогнуло колесную бочку, чуть не зацепившись спицей.
Гудок моторизированной коляски позади подтвердил, что водовоз таки нарушает дорожные правила, в столице сибирской никак приживаться не желавшие.
– Прискорбное известие, – признал Протасов.
Ругань за спиной стихла, ландо по периметру обогнуло красивую Театральную площадь, вывернуло на Китайский проспект, откуда через пару кварталов скатило на Алтайскую улицу.
– Вот те раз, барин?! – филином охнул мужичок и оправил шапку. – Дык чего скорбеть-то, коли смерти-то нету?! Хотя вот про само дело-то, значца, много мутного…
– Та-ак, любезный, – Протасов еще сильнее наклонился вперед, оперся на трость, – а вот теперь поясни-ка?!
Илья в разговор не вмешивался. Отстраненным взглядом он изучал проплывающие снаружи фонтаны, пока не работающие; статуи сфинксов с человеческими черепами вместо звериных морд; просторные променады; еще не благоустроенные живые изгороди из кустов шиповника да по-апрельски сиротливо голые клумбы садов.
Слева и позади – далекий, но все равно внушительный, – в разрывах меж домами и прострелах улиц промелькивал титанический купол Вечного Клавдия. Символы на тончайших шпилях сияли над городом, словно маяки.
– А кто бы знал-то, барин, что пояснять?! – мужичок из породы говорливых ванек снова оправил шапку. – Но вродь не пишут, а только говорят про бонбу, что во время кругового хода швырнули… Кто на «Народовольцев» брешет, кто на «Оплот», да разве ж, значца, тут правды найти?
Протасов покосился на компаньона, но тот если и слушал, интереса к теме проявлять не спешил. Граф поерзал, мотнул головой:
– А власти что заявляют?
– А чего они скажут?! – рассмеялся мужичок и заново кÓмкнул многострадальный головной убор. – Мол, значца, занемог Владыка Юлий, вот что говорят. Сразу после хода кругового и занемог. До приложения довезти не успели, тут и отошел, ага.
Он вдруг обернулся и бросил на пассажиров взгляд настолько загадочный, что даже привлек внимание Харитонова.
– Однако ж, значца, тех, кто иное донести пытается, опрашивают, ага. Да помолчать убеждают…
– И ты сам про бомбу слыхал?
Илья всего на миг уловил взгляд извозчика своим, но тому хватило: он отвернулся, сел ровнее, разом утратив львиную долю прежней расхлябанности.
– Слыхал, вашбродь. Мужички-ямщички с Южного берега говорят, как круговой ход с Александровского на Сенатскую-то вышел, так ее, значца, и бросили. То ли с кустов, то ли с кареты, поди разбери. Говорят, еще двоих комитатуров посекло вусмерть, да пяток клириков да чрезрубежников. А уж когда народ ужас схватил, такое давилово началось, что переломанным костям счету не было. Самому туда скатать довелось вечером тамошним, но если кровь и была, значца, так отмыли, причем шибко так, что и не подметишь ничего.
Протасов откинулся на спинку сиденья, недовольно пристукнул тростью. Но следующий вопрос адресовал не извозчику, а Илье.
– Выходит, – подытожил он, – что слухи о противостоянии православия и некрофамилианства – вовсе не слухи?
Харитонов внимательно и почти не мигая посмотрел на графа, словно взвешивал, какого рода ответ того устроит. Наконец сказал:
– Религии враждуют меж собой с незапамятных времен, Андрей Константинович. А уж когда царь раскрыл людям всю правду о Дарах, да к тому же официально учинил Дом Некрофамилианства, да еще Москву статусов бесценных лишил, так и вовсе до открытой смуты доходило.
– Вас, Илья Елистратович, послушать, так столицу и люд столичный преднамеренно понесли в край дичья узкоглазого да казачьих острогов, чтобы с московской епархией столкновений пушечных обойти?
Харитонов улыбнулся. Достаточно широко для искренней эмоции, но с вежливой умеренностью, чтобы не оскорбить.
– Если бы вы, граф, не прогуливали духовное училище и получили-таки сан мортификатора, – осторожно прокомментировал он, – могли бы знать, что все не так просто. Я вот этому вопросу в свое время немало внимания уделил, очень заинтересовало. Когда упали Дары, малый под Омском в пыль обратился, средний шарахнул по Тунгуске в Енисейской губернии, но наиболее-то интересный обнаружился именно здесь.
Он задумчиво потрогал серьгу, продолжил:
– И если Тунгусский тоже не сохранил природной целостности, то самый ценный, самый крупный и наиболее уцелевший нашли под деревней Тогучинской, это сравнительно близко. Нашли и, как только хоть отчасти изучили природу небесного гостя по приказу царя, перевезли на Обь… Вы имеете представление, Андрей Константинович, какого масштаба некрофамилианские машины кроются сейчас под этим замечательным городом? Говорят, что глубина подземных комплексов доходит до пятидесяти метров.
Извозчик снова не сдержался, извернулся, жарко закивал и вставил-таки:
– Я, значца, и вовсе про всю сотню слышал!
– Ну, может, и сотня! – вдруг подтвердил Харитонов, почти рассмеявшись, что было для его натуры большой редкостью.
Андрей же супился все больше. Смотрел теперь на брусчатку под колесом, будто хотел взглядом проникнуть в толщь земли и доподлинно вызнать упомянутые секреты огромного города.
– Удивительно, на что способен человек… – пробормотал он, даже не обратив внимания на стайку нарядных барышень. – Неужто и побасенка про запрет на камень тоже место имела?
– Вообще-то имела, – Илья кивнул и даже пожал плечами. – Доказанный факт, ваше сиятельство, что первую третицу минувшего века каменщики со всей России массово свозились в «край узкоглазого дичья да казачьих острогов». Как и сам камень, разумеется. И все это время, пока не отстроили Ново-Петербург, каменные дома было запрещено возводить по всей державе.
Он задумчиво осмотрел стройный профиль улицы поверх элегантных фасадов, словно мыслями перенесся в то далекое время, когда на месте солидных особняков собирали ясак, а пограничные крепостюшки горели под набегами татар и кыргызов…
– Правда, – с чуть меньшим энтузиазмом добавил Харитонов, – нужно признать, что московское дворянство упорно сопротивлялось переезду, и кто знает, что было с Дарами, если б не Анна Иоанновна, продолжившая дело великого дяди… Однако теперь мы имеем, что имеем, – именно некрофамилианство позволило Российской империи занять главенствующее место на общеполитической мировой арене, и именно ему мы обязаны за рывок прогресса и развитие технологий.
Теперь Протасов снова рассматривал скелетные маскароны на фасадах.
– Не самое дешевое удовольствие, так ведь? – уточнил он, будто бы ни к кому конкретно не обращаясь.
Харитонов приподнял бровь:
– А среди истинных удовольствий сыскиваются дешевые?
Андрей промолчал…
Весна все отчетливее входила на улицы города, врывалась в полуоткрытую коляску игривым ветром, приносила забытые за зиму запахи и наряжала березы первыми сережками.
Граф поерзал, оправил шляпу. Сказал вдруг, снова обращаясь и к Илье, и ко всему Ново-Петербургу:
– Однако же я даже в колониях неоднократно становился свидетелем, как простые люди отдают за инстанты последнее. Включая, кстати, собственное тело и…
– Я не хотел бы спорить с вами, Андрей Константинович, – примирительным тоном среагировал Харитонов, при этом глядя все же в небо. – Признаюʹ, что существует и обратная сторона медали. Но только задумайтесь: сколько людей населяет империю? А сколько живет в прочем просвещенном мире? Число мертвых не уменьшается, граф, оно лишь множится. И для хранения анимакарт нужны все новые и новые ресурсы и мощности. К модернизации которых, как считается, приложила руку сама Ада Кинг. Поэтому спешу вас расстроить, Андрей Константинович, но в будущем не станут уменьшаться ни число мертвых некрофамилиан, ни цены на инстанты.
Он говорил с такой сосредоточенностью и серьезностью, что даже задумавший снова включиться в барский разговор ванька рисковать не стал.
– Не чту себя специалистом, – Илья оправил котелок, деликатно подтянул темно-бежевые перчатки, – но имею твердое убеждение, что такую сложную систему нужно не только поддерживать в состоянии работоспособности, но и укреплять и совершенствовать. Регулярно.
Протасов небрежно и неопределенно махнул рукой. Вздохнул, снова поерзал. Побарабанил пальцами по набалдашнику шилейлы, снова вздохнул.
– Ах, Илья Макарович, до чего же все это сложно… Признáюсь откровенно, друг мой, – он повернулся к спутнику и понизил голос, – до сих пор не до конца укладываю в голове, как вообще можно разговаривать с мертвыми? Вот скажите мне, доступно ли, например, поговорить с человеком, если он еще не умер? Вот он пришел на приложение, вот оставил слепок в мортините. Получается, после этого любой прочий способен установить диалог с упомянутым отпечатком?
Харитонов покачал головой и покосился на извозчика. Но если тому и была интересна смена темы, он этого не выказывал.
– В «Либер Веритатис» говорится, – негромко пояснил Илья, – что описываемая вами технология невозможна, пока существует физическая оболочка объекта. Если интерес не иссякнет, я постараюсь отыскать вам работы, в которых подробно расписана некроспиритическая дуга сущностей, которая не позволяет слепку в Даре вступать в контакт с живыми, пока цел носитель базовой личности…
– Ох, господин Харитонов, – граф отстранился и повел плечами, – довольно. Аж мурашки по коже, право слово!
Илья снова улыбнулся – в рекордное количество раз за утро.
– Прочь предрассудки, ваше сиятельство, – попросил он. – Это же основа всего цивилизованного общества и самого сильного государства в мире на протяжении двухсот лет!
За время беседы он немного потерял ориентацию в улицах, но не прошло и минуты, как извозчик снова подал голос:
– Змеиногорская, вашбродь! Почти добрались, значца.
Протасов оперся о край раздвижного тента и выглянул наружу. Казалось, он вполне рад окончить нелегкий разговор, к тому же демонстрировавший полную утрату его былых компетенций. Однако же увиденное на окрестных улицах его впечатлило едва ли, особенно после благолепия центральных районов.
– Нам в самом деле сюда? – он с недоверием прищурился на Харитонова. – Выглядит, должен признать, не очень-то…
Илья в ответ виновато улыбнулся и едва заметно кивнул.
Многолюдная Змеиногорская и вправду не потрясала богатством. И пусть дома здесь в основе своей встречались каменно-кирпичные, большим достатком или щедрым убранством они похвастать не могли. В отличие от многоквартирности и этажности, местами доходившей аж до четырех.
Вымостки вдоль улицы лежали сплошь деревянные и сейчас чернели от свежей слякоти. Печные трубы подкрашивали голубое небо росчерками дыма. Было весьма мусорно, воздух пах несвежим.
Респектабельных заведений в поле зрения не попадало вовсе, однако в питейных или продуктовых лавках недостатка не ощущалось ничуть. В одном из широких переулков, убегая вглубь квартала, разместился шумный и бранный базар.
Илья поморщился, прижимая ладонь к виску, помассировал.
– Человек, сюда! – скомандовал он, другой рукой прихлопнув ваньку по левому плечу. – Вон там останови…
Тот послушно подтянул вожжи, прижал лошадок к левой стороне улицы, цокнул и остановил ландо. Граф, вертя затекшей шеей, полез наружу, а извозчик развернулся и протянул пятерню.
– Вот, держи, – Харитонов опустил монеты в мозолистую ладонь, – пятьдесят, как сторговались.
– Вашбродь, накинуть бы? – хитро прищурился бородатый. – Значца, за беседу цвецкую, а?
Илья набрал воздуха, чтобы пояснить нахалу, где он видел такие светские беседы. Но Андрей Константинович на другой стороне экипажа чуть склонил голову набок и смешно скривился, всем видом призывая не алтынничать. Вздохнув, Харитонов запустил пальцы в карман жилета и докинул ваньке пятачок.
Когда ландо укатило, мужчины встали на краю вымостков, стараясь не мешать суетливым и многочисленным местным, и обстоятельно осмотрели район.
За линией жилых домов, в большинстве многоквартирных, виднелись трубы фабрик, причем сразу трех; чуть ниже по улице над-поперек нее стелился железнодорожный мост, поодаль гудел паровоз.
Публика выглядела сплошь мещанской, торгово-суетливой, одетой серо и небогато; мелькали персоналии весьма сомнительного вида; присутствовало немало студентов, наверняка квартирующихся в окрестных домах.
Кабелей над столбами не виднелось, намекая на отсутствие всеобщего электричества, стены покрывал слой копоти. Задрав голову, Илья заметил над городом массивный небоход, причем определенно армейский.
– Если позволите, Андрей Константинович, – негромко сказал он, провожая летающую тушу взглядом, – говорить стану я.
– Естественно, друг мой, – граф развел руками, – вопрос сей лежит всецело в вашем ведении.
Харитонов первым двинулся в ближайшую арку, уверенно, без оглядки по сторонам. Андрей последовал за ним. Обогнув крыльцо армянской обувной мастерской, вошли во двор-колодец, уютный, но тесный для разъезда даже двух грузовых повозок. Парадное, к которому направился Илья, не блистало ни красотой, ни новизной, как и изрядно обшарпанная дверь без запоров.
Вошли в тесный и душный подъезд, скрипучей деревянной лестницей поднялись на второй этаж. Здесь Харитонов остановился, почесал татуировку на шее и оглядел двери двух квартир, выходивших на площадку.
Андрей тем временем вникал в декаданс постройки, с ребяческим интересом подмечая струпья краски на стенах, расщепленные перила и птичий помет на подоконниках.
– Подумать только, друг мой, а вы еще ехать отговаривали! – заговорщицким шепотом сообщил он товарищу, озираясь от загулявшего вверх эха. – Да тут же крайним образом интересно!
Илья хмыкнул. Не ответил, оправил котелок и аккуратно, но решительно постучал в левую дверь. Открыли почти сразу, но на узкую щель, рассматривая гостей снизу вверх и весьма подозрительно.
– Людмила Степановна? – Харитонов коснулся поля шляпы.
На первый взгляд женщина на пороге показалась старухой, на второй – не такой уж и старой. Лишь пытавшейся выглядеть старше своих лет, едва ли не преднамеренно горбившейся, блеклой и неброской. Но глаза – чуть раскосые, коими в империи уже давно было не удивить, – выдавали не только едва-едва увядающую молодость, но и добротную цепкость ума.
– А вы еще кто такие будете? – с хрипотцой поинтересовалась она.
Прищурилась на Харитоновские узоры над шейным платком, на тьму обветренной кожи, шрам. Стрельнула взглядом по графу, и веко дернулось от ощутимого контраста.
– Доброго дня. Меня зовут Илья Харитонов. Мы друзья и доверенные лица Юрия Марковича, вы ведь его помните? Он длительное время арендовал у вас две меблированные комнаты.
Женщина снова прищурилась, и на этот раз очевидно для растягивания времени. Впрочем, винить ее за хитрость и бытовую смекалку Илья не мог – сложно не хитрить, имея квартиру в четыре комнаты в не самой отдаленной окраине Ново-Петербурга. Простые и наивные в этой гранитной тайге долго не живали…
– Ах, ну да, помню, конечно же, – что-то взвесив, деланно спохватилась та, – как тута не помнить-то? Не один год справно за комнаты платил, без пансиона и даже прачки, правда, но вперед отдавал… – щель в двери не увеличилась ни на сантиметр. – А сам-то он где будет?
– Юрий Маркович сейчас занемог…
Илья поморщился, прикоснулся к виску растереть, но убрал руку, будто решил перетерпеть мигрень.
– Сам явиться никак не сможет, потому и уполномочил меня…
Людмила Степановна снова прищурилась, еще раз смерила незваных гостей взглядом. Потеребила край шали, в которую была закутана. Переступила с ноги на ногу. Щель между дверью и коробкой уменьшилась на два пальца.
– Так а я-то тута при чем?! – с хриплым вызовом уточнила она. – Знает он, что денег не возвращаю, уговор такой был, так что…
– Уважаемая, – мягко оборвал ее Харитонов, – я в достаточной степени информирован о сути вашего договора с моим другом. И пришел сюда вовсе не по вопросу возврата арендной платы.
С женщиной произошла разительная перемена. Дверь тут же открылась, пусть и не без скрипа; сама хозяйка выпрямилась, еще меньше походя на старуху.
– Святые Дары! – Людмила Степановна всплеснула руками. – Чего ж мы на всю площадку-то горланим?! Вы проходите, господа, проходите, тута разговоры-то говорить куда удобнее!
Илья и Андрей Константинович синхронно поклонились, столь же слаженно избавились от шляп и протиснулись в коридор жилища – скромного, непритязательного, в каких чаще прочих квартируются разночинцы, мелкие чиновники-холостяки, стенографистки или уже замеченные на улице студенты.
Комнат действительно оказалось четыре – две смежные за закрытой дверью в конце коридора, еще две раздельных по другую сторону. Женщина, возраст которой Харитонов теперь не смог бы угадать даже приблизительно, проводила их в бÓльшую из собственных, почти целиком занятую стряпчим углом, круглым столом и парой стульев.
Ответив на приглашение, мужчины уселись, сняли перчатки, уложили шляпы на коленях.
Несмотря на тесноту, квартирка была чистой и опрятной. Из красного угла на гостей смотрели некрофамилианские фигуры полированного металла: книга, пирамида и шестерня; также Илья заметил очертания распахнутой двери в весьма условной стилизации – образ необязательный, но частенько дополняющий набор сакральных символов.
– Надеюсь, Юрий Маркович оправится, – сказала хозяйка, уже не пытаясь имитировать старческий тон. Посуетилась в уголке, набросила полотенце на железный ковш, смахнула в ведро морковные очистки. – Хороший был постоялец, много лет причем. Вперед отдавал, не торговался, хотя тута, по сути, и не жил-то, набегами все заглядывал. А как прошлым мартом до конца лета проплатил, так и тишина наступила…
Граф поерзал на стуле, но вовремя спохватился и замер. Илья чуть прокашлялся, прикрывая рот кулаком, и спокойно, почти не допуская эмоций, пояснил:
– Он был вынужден уехать. В деловое турне. Там имел неосторожность приболеть и теперь пока не имеет возможностей к возвращению. Надобно полагать, его комнаты уже не пустуют?
Хозяйка вздохнула так горестно, что Харитонов почти поверил в ее глубочайшую бедность.
– Ну а как, скажите на милость, маломощной женщине еще концы с концами сводить?! – она даже руки заломила, но с умеренной театральностью, которую Протасов весьма оценил. – Я ж ведь честно выжидала, сколько сил хватало. Но как осенью цены на инстанты подняли, так уж терпеть сил не осталось! Посудите сами, Ильюша, до десяти копеек за инстант брать стали. А это, на секундочку, уже два кило муки! Ну тут я двум студентикам и…
Харитонов поднял раскрытую ладонь, загрубевшую и неприлично загорелую.
– Людмила Степановна, – спокойно пояснил он, – отмечу заново, что мы здесь вовсе не для того, чтобы нападать на вашу предпринимательскую жилку. Сдали и сдали.
В глазах женщины снова мелькнуло недоверие:
– А чего тогда?
Этого вопроса Илья ждал еще на лестничной клетке.
– Юрий Маркович послал справиться о его личных вещах, – пояснил он и сделал легкий жест в сторону коридора. – Я убежден, что вы, как порядочная женщина, сохранили все в целости. И если пожитки снесены на платный склад, я уполномочен покрыть все необходимые расхо…
– Кофий желаете? – вдруг перебила Людмила Степановна.
Не дожидаясь ответа, закрутилась по кухонке, открыла шкаф.
– Нет, благодарю, – натянуто улыбнулся Харитонов, – давайте лучше к делу…
– А я выпью, – столь же неожиданно для него ввернул граф. – Так что благодарствую, с удовольствием!
Дочерна изжаренный солнцем компаньон одарил Протасова долгим, но ничего не выражающим взглядом, который, впрочем, тот предпочел не встречать.
Хозяйка квартиры зазвенела посудой, наполнила чайник из кувшина, бросила порошок, чиркнула спичкой и зажгла керосинку. Теперь она находилась к мужчинам спиной, и Илье не очень понравилось, как напряглись ее плечи под драной маскировочной шалью.
– Так все же… – вежливо продолжил он, – Людмила Степановна, что сталось с вещами моего товарища?
Она ответила, не оборачиваясь. Протирала чашки с лишней суетливостью, с места на место переставляла блюдца и пиалу с колотым сахаром.
– Ох, Ильюша, вы ж меня поймите!
В тон женщины снова вернулась старательно выверенная тоска.
– Я же по вам вижу, что люди вы порядочные. Хорошие, может, даже происхождения благородного. Но имею ли я право распоряжаться вещами своего доброго жильца без веских на то причин? Вы не подумайте, что я вас подозреваю в чем-то, но времена-то нынче какие?! Непростые времена! Каждый то и дело норовит кусок урвать. Да без принципов, да без оглядки на суд небесный, коий давно уж под научным вопросом…
Илья сменил позу, и Андрей догадался, что подобной тирады тот тоже ждал.
– К сожалению, Юрий Маркович не снабдил меня соответствующими юридическими документами, но…
– Вот! – по-прежнему не оборачиваясь, Людмила Степановна вскинула руку и потрясла в потолок указательным пальцем. – Видите, Ильюша! А потом вернется Юрий Маркович, да и спросит с меня. И что ему ответить? Как в глаза смотреть, как оправдываться?
Харитонов вдруг зажмурился и потер висок.
Граф с пониманием вздохнул, вынул из внутреннего кармана компактную серебряную флягу, протянул. Илья благодарно кивнул, но легко помотал головой в отказе.
– Прошу меня извинить, Людмила Степановна, но я не окончил… – добавил он, стараясь говорить с прежним спокойствием. – Я в любой момент способен доказать, что мы не проходимцы. И получили от Юрия Марковича полнейший спектр инструкций на этот счет.
Кофе вскипел, и хозяйка спешно сняла его с огня. Поохала, разливая по чашкам, но все так и не оборачиваясь к гостям.
– Ох, господа вы мои, – затянула она, – к сожалению, вынуждена…
– В спальне над кроватью висела тканая картина, на которой были изображены три оленя, – отчеканил Харитонов, на этот раз не позволив ей закончить фразу. Продолжил ровно, но с нажимом на конец каждого предложения. – На книжной полке слева от стола стояли «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», «Ревизор» с финальными правками автора от сорок второго года, несколько журналов «Стрекоза» и «Искусство войны».
Людмила Степановна медленно поставила кофейник на жаропрочное керамическое кольцо. Теперь она слушала неподвижно.
– Одежда хранилась в двух аборитовых чемоданах, которые неразобранными стояли в шкафу, могу перечислить до количества пар исподнего, – сказал Илья, чуть прищурившись и растирая висок. – Еще два чемодана стояли в кабинете. В них можно было найти немного столового серебра и прочей кухонной утвари, не столь ценной. В основном отделении секретера имелась жестяная коробка из-под печенья, в которой, помимо портсигара, можно было обнаружить старый якутский нож с деревянной ручкой и латунные запонки, одна из которых была сломана. И еще фотографии. Набор открыток с портретами барышень, если точнее. Весьма, скажем так, фривольного содержания.
Женщина оставалась неподвижной. Довольно долго, не меньше минуты.
И когда Протасов уже был готов подняться и узнать, все ли с ней в порядке, она словно ожила. Составила чашки на поднос, повернулась, в шаг достигла стола и принялась расставлять.
– Спасибо, Ильюша, – кивнула она, при этом не глядя на визитеров. Теперь к тоске в голосе добавилось что-то еще. Что-то скорбное… – Вижу, вы определенным образом не жулики, и Юрий Маркович вам все прекрасно расписал.
– Это верно, – кивнул Илья, даже не взглянув на поставленную перед ним чашку. – Тогда могли бы вы сообщить нам адрес складов, на которые…
Теперь перебили его, причем довольно ловко срезав на полуслове.
– Но вам придется еще сильнее огорчить Юрия Марковича, – вздохнула хозяйка. – И я от всей бессмертной души надеюсь, что дурные вести не усугубят его хвори…
Скулы Харитонова окаменели, желваки задвигались.
Андрей, наблюдавший за картиной с легкомысленным интересом, не уставал стрелять глазами на участников разговора. Он мелкими глотками попивал кофе, в который успел-таки плеснуть из фляги.
Женщина, умеющая недурственно притворяться старухой, придвинула табурет и села. Выискала под шалью картонную коробку папирос, приглашающе положила рядом с сахаром, прикурила от спички. На табак Илья тоже не взглянул, а вот Протасов взял с благодарным кивком и тоже воспользовался спичками.
– Дело плохое, скрывать не буду, – наконец заговорила Людмила Степановна, пряча лицо за папиросным дымом. – Когда понятно стало, что комнаты на пересдачу пора готовить, я вещи-то, как вы и упомянули, к складу готовить стала. Зи' нки – снохи моей второй – пасынок фурманом трудится, ну я и упросила его до хранилищ на Подмостной свезти. Пока я-то в комнатах прибиралась, Лешка-то вещи вниз подтаскивал, да на телеге своей крепил. А как с последним чемоданом спустился, так ему леворьвером в лицо-то и ткнули…
Она замолчала, словно больше никаких объяснений и не требовалось.
Возможно, так оно и было, но Протасов выпустил дым в приоткрытую форточку и поинтересовался с самым легким видом:
– Неужто ограбили Лешку-то?
Людмила Степановна закивала, как китайский сувенир на удачу. Потрясла в сторону графа папиросой, будто так еще сильнее подтверждала правдивость его догадки.
– Прямо да! Ограбили, да еще средь бела дня! – она покачала головой, стряхнула папиросу в простенькую пепельницу. – Это ж ведь какой только швали сейчас в городе не встретишь… А Лешка-то, когда уж дух перевел, говорит, мол двое их было. На рожах платки, картузы до бровей и леворьверы…
Гостеприимная хозяйка поджала растрескавшуюся губу, удрученно покивала и затушила папиросу.
– Так что, господа мои, Юрия Марковича вам все же придется огорчить…
У Ильи снова сделался стеклянный взгляд в пустоту, а в глÓтке заклокотали слова. Заметив это, граф торопливо отпил подкрепленного кофе, отставил, тоже затушил дешевую папиросу и подался вперед, будто мог заслонить женщину от грозного компаньона.
– И портсигар? – быстро осведомился Андрей.
– Все до последней безделушки!
– Чудовищное несчастье, – обреченно признал Протасов. – Будем надеяться, что ваш Алексей не пострадал, ведь никакое имущество не стоит жизни простого работяги!
– Ой, и не говорите…
Илья уже приоткрыл рот, но Андрей не позволил себя опередить:
– И кто, по-вашему, это мог быть? Лиходеи эти?
Людмила Степановна всплеснула руками, запахнула шаль, пригубила кофе.
– Да их же только бесы различают! – невесело усмехнулась она. – Может, Димка-Иуда, может, хунхузы какие, может, кудеяровцы. А может, и залетные, их разве ж разберешь?!
Протасов облизнул пересохшие губы и покосился на окаменевшего товарища.
– И жандармы, конечно, никого не поймали? – решился уточнить он.
– Да ну, о чем таком вы вообще толкуете?! – с усмешкой, теперь куда более искренней, отмахнулась хозяйка.
– А не жандармы?!
Харитонов заговорил так неожиданно и хрипло, что фальшивая старуха вздрогнула. Уставилась на него, будто только сейчас по-настоящему рассмотрела татуировки, серьгу и шрамы.
– Вы не глупая женщина, – все тем же мертвецким голосом добавил Илья, – и наверняка знаете, кто держит Змеиногорскую.
По лицу Людмилы Степановны пробежала тень, то ли от угодившей в цель лести, то ли от страха.
– Благодарю за комплимент, Ильюша, – она приосанилась, но теперь выглядеть моложе от этого не стала, – но в такие мелкости теневого царства я никогда не погружалась.
Когда Харитонов вынул монету, Андрей даже не заметил. И Людмила Степановна не заметила. Потому, когда серебряный рубль звонко щелкнул по столу под пальцами Ильи, вздрогнули оба.
– И все же?
Хозяйка снова помолчала. Снова долго. Кофе отпила, и еще. Наконец:
– Я, Ильюша, только слышала, что весь Каменский район… да и половину Малой Азии, если откровенно, держит человек, которого называют Чингисханом.
В глазах Харитонова словно растворили каплю жизни. Он вытянул шею, будто бы в горле комок протолкнул, помассировал висок и даже отпил жидкого, почти безвкусного кофе.
– Я рад, что не ошибся в вашем уме, Людмила Степановна, – уже более спокойно сказал он и другой рукой передвинул рубль через стол. Впрочем, еще кругляша не отпуская: – Где мы можем его найти?
Взгляд хозяйки прикипел к деньге под пальцами мужчины. Она облизала губы быстрым, почти змеиным выпадом языка; прищурилась, отставила чашку.
– Ильюша… поймите, я бы на вашем месте не стала…
Тот убрал пальцы, позволив солнечному лучу из окна упасть и отбликовать от сверкающего серебра.
– И все же? – повторил Харитонов.
Монета исчезла в глубинах шали так же быстро, как появилась на дневной свет.
– В глубине Павловской есть переулок, Битым называют, – задумчиво, будто перебирая в памяти, сказала хозяйка меблированных комнат. – На нем вроде как имеется заведение «Дикий заяц». И доведись мне искать Чингисхана, я бы делала это именно там. Однако, Ильюша, позвольте мне повториться – для законопослушных господ это совсем не лучшее место…
Харитонов комментировать не стал.
Медленно, будто шею свело вспышкой судороги, он повернулся к графу, со смаком допивавшему взбодренный кофе. Тот перехватил взгляд, довольно правильно истрактовал и с намеренным легкомыслием пожал плечами.
– Что ж, Илья Панкратович… Несмотря на отсрочку празднования, идея прогулки представляется мне весьма привлекательной. Особенно, если в финале променада мы обнаружим хоть какие-то развлечения и возможность опрокинуть чарку-другую…
Мельбурн
июль 1885 года (24,5)
Несмотря на поздний час, выпивохи не спешили переполнять «Пилигрима и пинту».
Поближе к железной печке протирали штаны трое желтолицых из русского Вьетнама, парочка пастухов из айриш пропивала сезонную выручку в нетерпеливом ожидании ноября. Дополняли немногочисленную публику мрачного вида пузатый индус и, несколько внезапно, лобастый бушмен из ассимилянтов, в лохмотьях и драных ботинках.
Последнего, как украдкой подглядывал Протасов, меднокожий полуирландец Уолш поил забесплатно.
В свете керосиновых ламп на потолочных столбах лица посетителей кабака казались масками демонов. Говорки` были негромки и таинственны, шуршала заскорузлая одежда, пахло пÓтом, дешевым табаком, уксусом, сыростью и пролитым элем.
В подполе взвизгнула крыса, очередная добыча местного кота-ветерана.
Андрей вздохнул и поджал губу. Силиверстов не пришел, и ждать его становилось бессмысленно. За окном опять хлестало. Может быть, не так сильно, как вчера, позавчера, два дня назад или в начале месяца, но все равно знатно и с впечатляющими порывами ветра.
В плотно закрытую ставню сыпануло очередной пригоршней дождевых струй, взвыл сквозняк, и Протасов задумчиво покосился на окно.
Лучшее время для отпуска! Лучшее время для покладистых и горячих подруг всех оттенков кожи; для крепких напитков и редких ссор, чаще всего оканчивающихся потасовкой и совместной пьянкой. Главное, чтобы зима не затянулась, ретировалась как можно резвее, и тогда команда не успеет удариться в окончательный разнос…
Андрей повертел бутылку к свету и убедился, что внутри остались добрые две трети пойла. Задумчиво вернул ее на стол; мимолетно посетовал, что стоило бы ограничиться стаканчиком, ведь он изначально не очень-то верил в приход Силиверстова…
Впрочем, граф все равно допьет, пусть даже и вернувшись на квартиру.
Несмотря на внушительное расстояние до залива Порт-Филлип, Андрей отчетливо слышал дыхание океана, его гнев и штормовую бесноватость. Ощущал шкурой, неведомым внутренним прибором сродни тем, что заставляют птиц безошибочно выбирать сторону света.
Протасов осторожно, чтобы не расслышал индус за соседним столиком, вздохнул и приказал себе потерпеть.
Как в прошлом году.
Или позапрошлом…
Неожиданная надежда вернулась к графу, стоило скрипнуть входной двери.
Андрей без лишней спешки обернулся, разом испытав две эмоции. Ожидаемое разочарование, ведь на пороге заведения образовался вовсе не слабовольный предатель Силиверстов. И искреннее удивление. Потому что в «Пинту» вдруг вошел рослый служитель Даров. А если судить по украшениям на узком кожаном поясе – в сане не ниже некроиерея…
Мужчина был глубоко не молод, сед, как лунь, и носил аккуратную густую бородку. Когда внезапный посетитель сбросил мокрый капюшон, стала заметна аккуратная лысина в обрамлении коротких белых волос на затылке и висках. Голубые глаза неспешно, с внимательным прищуром изучили помещение и всех его обитателей.
Традиционная фиолетовая накидка определенно выглядела походной, прорезиненной, отчего на ткани почти не задерживалась дождевая вода; плечо оттягивала столь же надежная сума, еще один очевидный символ странника Даров.
Узкоглазые мгновенно оценили некрофамилианина, но разом потеряли к нему интерес. Ирландцы взглянули хмуро, исподлобья, перекрестились, но снова запыхтели трубками и больше недовольства не выразили ничем. Индус и бушмен вошедшего и вовсе взглядами не удостоили.
– Могу я вам как-то помочь, господин? – с протяжным гэльско-австралийским акцентом уточнил хозяин, удивленный не меньше Протасова.
– Полагаю, что да.
Некроиерей отвечал на куда более внятном английском, и Андрей поразился, до чего густой и выразительный у того голос. Мужчина улыбнулся и развел руками.
– Я ведь верно прочитал вывеску и попал в место, где угощают пилигримов? Как можете видеть, уважаемый хозяин, я отношу себя к таковым. Правда, если будет дозволено выбирать, я бы предпочел не пенное и кислое, а кое-чего покрепче!
Уолш хмыкнул и что-то пробормотал под нос. Но, в отличие от более чистокровных земляков, опасливо креститься не стал. Зазвенел бутылками под стойкой, извлек из коробки стакан. Седовласый некроиерей тем временем неторопливо пересек кабак и остановился напротив Протасова.
– Вы определенно русский, не так ли? – негромко поинтересовался он на языке Пушкина и Достоевского.
Андрей хмыкнул, откинулся на спинку стула и приподнял бровь.
– Выходит, маскировка под местного обитателя не очень-то помогает?
Некроиерей улыбнулся, осторожно, вежливо, но все равно очень по-доброму:
– Открою вам тайну, у меня просто острейшее чутье на соплеменников.
Он стоял по другую сторону круглого стола, внимательно изучая лицо Андрея Константиновича, будто хотел запомнить каждую морщинку.
– Странный выбор места для служителя Даров, – прокомментировал молодой граф, с достоинством выдержав пронзительный взгляд. – Притом что в центре города найдется немало приличных заведений для белых…
Старик покачал головой, стряхнул с рукава несколько дождевых капель и огладил бородку.
– Знаете, – доверительно понизив голос, поделился он, – сказать по чести, британская корона не считает русских людьми белой расы. Да и отчего бы скромному служителю не пропустить рюмку сугубо экзотического? Может быть, даже в компании соотечественника…
Протасов улыбнулся столь непосредственному речевому маневру, пожал плечами и небрежно указал на свободный стул.
– От компании не откажусь. Ждал своего шкипера, но тот, вероятно, в очередной раз трухнул зимнего дождя…
Дважды некроиерея приглашать не пришлось, и через секунду он присел напротив графа; стянул сумку, уложил на пустой стул рядом.
– Никак не могу привыкнуть, – посетовал он, подворачивая рукава балахона, – что в июле тут самый разгар зимы…
– О, да, – охотно согласился Протасов, – первое время это воспринимается очень странно. По нашим меркам – злая осень. По их меркам – лютый мороз, когда тепло даже до двадцати не дотягивает…
Хозяин-полукровка принес наполненный стаканчик, поставил перед стариком. Тот потянулся за пазуху, но Андрей Константинович опередил. Жестом фокусника вынул пару монет, припечатал к столу и придвинул Уолшу.
– Я угощаю, если позволите, – сообщил он не предполагающим возражений тоном. Однако же добавил с легкой улыбкой: – Но с условием, что поможете расправиться с остатками вот этого…
Старик смерил бутылку взглядом, уважительным кивком оценил объем и улыбнулся:
– С превеликим удовольствием!
Мужчины сдвинули костяные стаканчики, с чувством выпили.
На среднем пальце седобородого блеснул еще один символ очень высокого статуса – простенький серебристый перстень со вставкой из куда более ценного мортинита, густо-фиолетового с тонкими белыми прожилками.
Посмаковав напиток, старик прищурился, втянул воздух открытым ртом:
– Внушает… что это было?
– Местный пряный ром, – хохотнул граф, тоже выдыхая невидимое пламя. – Вон то чудесное дитя любви двух концов света гонит сей нектар самолично, хотя я никогда не вникал в рецептуру…
– Пожалуй, то, что нужно для дождливого зимнего вечера! – покивал некроиерей. Аккуратно поставил стаканчик перед собой, поднял на графа голубые глаза и наконец представился: – Меня зовут Маркус. Могу ли называть вас собратом-во-смертии?
Андрей Константинович сжал губы, но передумал улыбаться и ответил как можно проще:
– Пожалуй, нет, уважаемый Маркус.
Тот покивал, и не помышляя вдаваться в расспросы.
– А с кем я имею честь делить этот прекрасный напиток?
– Граф Андрей Константинович Протасов к вашим услугам, – тот склонил голову и отдал шутливый салют двумя пальцами от виска. – В Мельбурне нахожусь в традиционном вынужденном отпуске. А еще вынужден предупредить, что инкогнито, так что прошу обойтись без титулов.
– Что ж, понимаю.
Протасов придвинулся к столу, притянул к себе стакан Маркуса и разлил еще; старик благодарно кивнул. Негромко чокнулись, продегустировали до дна, сошлись в молчаливом одобрении.
Ром пился легко, особенно в такую мерзкую погоду. Окружающие не пялились, печь в углу если на полноценное тепло и скупердяйничала, то дровами трещала уютно и грела одним только образом.
Какое-то время молодой граф и некроиерей болтали о разном ненавязчивом, формальном и положенном по этикету, вроде местных обычаев, отвратительных ядовитых многоножек и не менее отвратительного климата.
После третьих полста Маркус подсел чуть ближе к столу. Лицо его раскраснелось, глаза сверкали все более живо. Свой следующий вопрос старик задал осторожно, явно не желая обидеть, но в буквальном смысле изнывая от любопытства.
– Андрей Константинович… – он деликатно прокашлялся. – Прошу извинить мою бестактность, но позвольте узнать, чем вы вообще занимаетесь на этом краю света?
Протасов покрутил на дне стаканчика последний глоток, выпил, аккуратно – без стука – поставил перед собой. Молчание его затянулось, и старик уже решил еще раз извиниться да поменять тему, но граф все же ответил, тихо и задумчиво:
– Скажем так, последние годы я специализируюсь на океаническом перераспределении финансовых потоков от избыточно богатых к нуждающимся.
Седая ухоженная бровь некроиерея зашевелилась. Он уточнил в тоне, допустимом лишь по эту сторону экватора:
– Это Российская-то империя в нуждающихся ходить начала?
Андрей Константинович тонко улыбнулся. Несмотря на прохладу в помещении, за столом становилось все теплее и уютнее. Обжигающий напиток разогревал скрытое и располагал к беседе, новый знакомый казался понимающим и умеющим держать язык за зубами.
– У меня, – тактично парировал Протасов, – есть своя точка зрения на этот счет.
В следующий момент Маркус ожидаемо не сдержался. Но хоть уточнил чуть менее громко и по-русски, что здесь понимали предельно редко:
– Выходит, вы пират?
Теперь Андрей улыбнулся чуть шире, но с отчетливой долей грусти.
– Нет, уважаемый Маркус, не пират, а инструмент судьбы, – он поерзал на стуле и бросил быстрый взгляд на троицу подкосевших ирландцев, уже собиравшихся уходить. – Это она распределяет кому и сколько. В данный момент мирового времени судьба Российской империи крепче прочих государств, поэтому и я выбран ей на этот ответственный капитанский пост, отнимать и раздавать, кому сочту нужным. Это стало моим жизненным кредо, и, если судьба решит иначе, – я безропотно подчинюсь.
Маркус задумчиво поскреб белоснежную бородку, кивнул. Граф принял это за намек и снова взялся за бутылку, уже изрядно опустошенную.
– Имеете какое-то отношение к эскадре контр-адмирала Асланбегова? – теперь совсем уж тихо уточнил некроиерей, вдруг продемонстрировав основательные познания в геополитике.
– Ни малейшего, – сразу и спокойно ответил граф. – Он тут проездом, да и все разговоры о контрибуции оказались газетными утками. А я тут живу. И служу. Без помпы и фанфар.
Они снова сдвинули стаканчики, соприкоснувшиеся с приятным костяным перестуком. Причмокнув, Маркус снова покивал, на этот раз задумчиво, и спросил:
– А что императорскому престолу вообще понадобилось на этом дурацком, пересушенном, набитом тьмой ядовитых тварей и совершенно безжизненном континенте, куда бритты уже много лет свозят отпетых уголовников?
Протасов честно пожал плечами. Хмыкнул, откинулся на спинку стула.
– Хороший вопрос. Да толком пока ничего. Вопрос, скорее, состоит в том, что может на этом иссушенном континенте отпетых уголовников понадобиться бриттам и франкам. Отсюда и наши интересы… А после закрепления в Поднебесной и успешного освоения Юго-Восточной Азии мы просто естественным образом расширяемся в направлении пингвиньей родины. Это, уважаемый Маркус, своего рода общеполитический эволюционный процесс…
Казалось, описание ситуации старика удовлетворило. Он тоже отвалился на спинку, его широкие плечи обмякли, на щеках еще явственнее проступил хмельной румянец, голубые глаза блестели.
– Предвосхищая ваш резонный вопрос в отношении моей персоны, – проговорил он и взглядом проводил выходивших из паба католиков, – я прибыл из Ново-Петербурга в местную миссию чуть больше трех месяцев назад.
– Вероятно, для транспортации анимакарт? – небрежно уточнил Андрей.
– В том числе, – пожилой некроиерей уважительно склонил голову, сверкнула лысина, – а еще для временной помощи в проведении процедур и обучения местных служителей. Подметил, что вы осведомлены о тонкостях доставки заполненных анимакарт в хранилища Вечного Клавдия?
– В общих чертах… – Протасов повел плечом, и в этом жесте старику вдруг почудилось легкое раздражение. – Собственно говоря, я и сам-то в Австралию десантировался в схожих обстоятельствах. При спокойном православии папеньки старший брат еще до недавнего служил при Комиссии духовных училищ, меня по схожему пути нацелил да по шестнадцатилетию своим патронажем в практику заокеанскую-то и определил, если желаете знать…
– Потрясающе!
– Куда более, чем вы можете предположить… – Андрей усмехнулся не без кривизны и будто бы досады. – Цепко род наш был когда-то с этим делом повязан. Дед в Духовной коллегии обер-прокурорствовал, а прадед и вовсе Надзирающим некроиереем службу нес, Тверским, Казанским, да еще каким-то…
– Вы не разыгрываете?
– Ничуть.
– В таком случае это поразительно, ушам не верю… – служитель Даров поднял глаза в припоминании и задумчиво погладил перстень кончиком пальца. – Протасов, значится? Служил такой Владыка Амвросий, если не ошибаюсь… Так это предок ваш? Удивительнейшее дело! Однако же вы, положить осмелюсь, до духоотмечения не добрались?
– Предпочел остаться без сана.
Теперь Маркус казался еще более удивленным.
– Но почему вы оборвали обучение?
Андрей Константинович покачал головой, словно это все объясняло, но пожилого собутыльника такая реакция не устроила. Он навалился на стол и спросил с искренним жаром:
– Неужели несколько лет погружения в таинства не убедили вас в их реальности? Это же величайший прорыв человеческой науки с момента открытия огня!
– Нет.
Повторный ответ графа был резким и отрывистым, как хлопок по столу.
Он взялся за бутылку и начал наливать, следя за процессом с такой внимательностью, будто это стало самым важным делом его жизни. Говорить, однако же, не перестал.
– Не сочтите нигилистом, но именно здесь, в этой опасной варварской стране, я окончательно осознал, что все бессмысленно. И религии, и некрофамилианство. А новая околонаучная вера – лишь очередной костыль, позволяющий людям впустую надеяться на чудо…
Андрей встрепенулся, словно тема доставляла физическое неудобство, и сменил курс:
– Но я заметил и печатку, и хвостовик пояса… Весомые символы, так почему же в далекий Мельбурн бросили именно вас?
Маркус задумался, как если бы вопрос застиг его врасплох. Пожевал губу, пригладил седые усы.
– Вероятно, потому что Мельбурн стал одним из богатейших городов Британской империи по эту сторону Индийского океана? Здесь многочисленная русская община, и некрофамилианство желает укрепить позиции в самом крупном городе южного полушария. Такое дело простому мортификатору не доверишь…
Андрей недоверчиво хмыкнул:
– Наших собственных колоний на севере континента уже не хватает?
Маркус принял из его пальцев наполненный стаканчик, безрадостно улыбнулся:
– Нам всегда будет мало. Равно как и людям вашей профессии.
Граф поднял костяную рюмку перед лицом.
– На брудершафт не настаиваю, местные не оценят… но на «ты» перейти предложу.
– Поддерживаю, – улыбнулся старый некроиерей, на этот раз куда более тепло.
Андрей выпил, причмокнул, поставил стакан на стол и ослабил шейный платок.
– Уолш, дружище! – громко позвал он на английском, привлекая внимание кабатчика-метиса. – Достань-ка нам еще одну бутылочку твоего удивительного пойла. И чего-то пожевать.
Полукровка с пониманием оскалился, закивал, и через несколько секунд притащил на столик еще одну безэтикеточную флягу и тарелку холодной копченой рыбы. Маркус расплылся в довольной и слегка пьяной улыбке…
…О письме заговорили к самому донышку второй бутылки, когда в паб завалилась выпить и без того перегарная шайка китайских матросов.
Заговорили, уже основательно размягченные крепкими травами сахарного напитка, уже успевшие без всяческой скромности обсудить доступность местных женщин, их красоту – не способную, разумеется, никоим образом сравниться с красотой русской девы, – безжалостную политику Британии и даже обрывочные столичные новости.
Видимо, они-то и послужили основной причиной, по которой Андрей вынул бумагу.
– Вот… – пояснил он, уже чуть спотыкаясь в словах, и протянул лист седовласому собеседнику. – Сплошнейший поток эмоций, прямо-таки как у абсентового поэта, совершенно необъяснимая тоска… А если это письмо да с уходом от службы сопоставить, так можно решить, что в некрофамилианстве Пашка разочаровался вовсе, и как бы на экстракцию не осмелился. Вот скажи, некроиерей, с чего ж такое возможно?
– Ну так ведь и ты сам, граф…
Протасов угрюмо вздохнул и подпер голову рукой.
– Ну ладно я-то, – не без злости добавил он, – у меня причины! Но братец… Никак в голове не уложу… Редко мы общаемся, ой редко, плохо это. Но находит же меня как-то, все весточки шлет… Но чаще телеграфом, а тут неделю назад на тебе, и находит меня, значит, неприметный чиновник из посольства нашего, и на тебе, граф Протасов, грамотка… а там черт знает что, не разбери!
Маркус близоруко сощурился, еще раз пробежался взглядом по письму.
– Грустно слышать такое о родном брате… – с пьяненькой задумчивостью пробормотал он. – Ну да это ладно, граф… вот вышел ты из лона некрофамилианского, династийность оборвал, обучения бросил, но экстракцию-то зачем учинил?
Казалось, старик почти не слушал причитаний Протасова, отягощенный чем-то личным и весьма болезненным. Но в бумагу все же всматривался, бережно держа на вытянутой руке. Однако в чтении ром Уолша добрым помощником не являлся, и строчки плясали, далеко не сразу пожелав сложиться в осмысленное.
– Взаправду тревожное письмо, – наконец констатировал старик.
Пока он дочитывал, Андрей Константинович успел рассчитаться за очередную бутылку и теперь снова разливал по костяным рюмкам.
– Вот и мне тоже так показалось! – с обидой воскликнул он, словно не заметив, что повторяется. – Прямо аж сердце защемило!
– «Доверия никому нет», – процитировал Маркус, вздохнул, – это же, ну, вконец тревожно, друг мой… странно и тягостно…
– Еще как! Уж не парафрения ли у брата? Ты вчитайся, вчитайся! Там же сплошная невнятица прет! А ведь он при Комиссии состоял, так с чего бы такой перемене быть?! Сил нет, как задумаюсь… Волнительно, что спать мешает, места не нахожу…
Они сдвинули стаканчики, употребили, зажевали рыбой.
– И что, за все эти годы ни разу не виделись? – вдруг спросил Маркус.
– Нет… – выдохнул Протасов и как-то разом обмяк. Сейчас он выглядел словно был готов рвануть рубаху на груди, но руки отяжелели, не поднимались. – Родителей похороны прошляпил, сучий сын, жены братниной в придачу… Девять лет уж минуло, а я все флибустьерничаю безоглядно…
У Маркуса округлились глаза, старик торопливо огляделся.
– Андрей, тс-с-с! – заговорщицки зашипел он, словно разговор могли подслушивать.
– Да пусть попробуют взять!
Ромовая смена настроения произошла, как обыкновенно и бывает, весьма стремительно – граф нахохлился и оскалил зубы.
– Я в этом городе каждую зиму, не таясь почти! Надо было бы, давно бы рискнули, да только зубов-то лишних не имеют!
В следующий миг он снова скис. Опустил плечи, вздохнул и задумчиво поднес письмо к лицу. Маркус же утер губы краем балахонного рукава, отставил пустую рюмку и вдруг решительно посоветовал:
– Нужно повидать. Просит же, причем открыто.
– Кого? – заморгал Протасов.
– Брата, конечно! – теперь воодушевляться пришла очередь некроиерею. – Поверь, Андрей, общение с родными – это самое важное в жизни! Самое-самое! Пока можешь…
Старик вдруг тоже замолчал. Хмельно взглянул на узловатые длинные пальцы, недвижимо лежащие на грязном столе. Помотал головой, то ли в подтверждение сказанного, то ли в нерешительном опровержении.
– О, друг Маркус, – пробормотал Протасов и с пониманием поджал губу, – вижу, сполна ведаешь ты, о чем толкуешь…
– Можно сказать и так, граф, можно сказать и так…
Тот совершенно внезапно затрепетал, будто в сапог заползла одна из ядовитых жужелиц, которых местная фауна предоставляла в ощутимом избытке. Но опасения оказались счастливо напрасными, а причина возбуждения крылась в посетившей идее.
– А поехали со мной! Я же еще месяц всего, и обратно анимакарты увозить! – теперь в голосе Маркуса было больше азарта и доброго воодушевления. – Вернешься в столицу, хоть бы ненадолго, брата повидаешь! Да и старику не так тоскливо будет на родину добираться!
Андрей Константинович Протасов вздохнул так громко и протяжно, что проснулся задремавший за соседним столиком пухлотелый индус.
– Да куда мне домой-то?! – охнул, как только русские умеют, граф. – После жизни такой, да в этих условиях?! Нет, друг Маркус, мне там окажутся не очень-то рады…
Некроиерей совершенно по-крестьянски фыркнул, заставив графа изумленно улыбнуться, а индуса, только-только смежившего веки, с недовольством покоситься на шумных соседей.
– А тебе не наплевать ли?! – хохотнул Маркус и покачал седовласой головой. – Ты же граф, Андрей! Ну и наплюй на них всех с высоты своего графского разумения!
Тот поджал губу.
Глаза его сузились, внутри заплескалось что-то суровое, решительное. Протасов подбоченился и покосился на собутыльника с той важностью, которой обладают лишь гусары или изрядно подпившие. И вдруг выпалил, окончательно растревожив недовольного толстяка:
– А поехали! – Он кивнул и даже прихлопнул по столу ладонью. – Будь что будет, пусть вон Силиверстов команду принимает! Отпускную Протасову! А если нет, патент в рожу швырну!
– Этернум! – решительно подтвердил Маркус, и придвинул к нему пустую рюмку…
…Выпили еще. А потом бесповоротно разгоряченный Протасов предложил чихательного.
Вынул из жилета табакерку, не с первого раза открыл, чуть не опрокинул и почти рассыпал легкую коричневую пыльцу внутри; зашикал на Маркуса, чтобы не привлекал лишнего внимания, – хотя сам сейчас привлекал куда как больше, – и протянул старику.
– Вот! – многозначно подытожил он. – Предлагаю отметить судьбоносное решение о совместном возвращении на родину!
– Андрюша, дорогой, это еще что такое? – старик отстранился, рассматривая подношение с подслеповатым недоверием. – Склонности потреблять не имею, но могу еще выпить с то…
– Что ты, друг мой?! Это местное, – пояснил Протасов, наконец, понизив голос до приемлемых тонов. – Криоконитом кличут, название шведы притащили, будь они неладны, шельмы! Из корешков тутошних, с кофием ближайший дружочек… Здесь вообще все самое лучшее – местечковое, а завозное, ну, чистый пшик! Особливый тонизирующий и стимулирующий состав самого осторожного применения. Популярность имеет среди зубрящих студиозусов и ночных сторожей.
Просверкни в голубых глазах статусного некроиерея явная подозрительность или страх, молодой граф бы тут же отказался от своего смелого предложения. Но тот теперь смотрел на препарат с интересом, основательно подогретым совершенными возлияниями.
Однако же последующая реакция Маркуса Андрея все же удивила.
– Почему ты утратил веру в некрофамилианство? – вдруг спросил он, поглаживая перстень с мортинитом в серебряной оправе.
Протасов нахмурился.
– Полноте, друже, это ведь личное!
– Но если кратко? – не отступил тот.
Граф пожевал губу. Раздумывал долго, как прогулявший лекцию студент на сдаче предмета. Наконец:
– Я веру утратил не в некрофамилианство, а в жизнь, – в голосе еще гуляли оттенки бравады и пьяной дерзости, но теперь там слышалось и не по годам утомленное. – И не хочу терять ее в посмертие. Хочу думать, что там буду принадлежать не всему человечеству, а только высшей силе, если таковая имеется…
Маркус вздохнул:
– А если нет, то раствориться в Бесконечной Мгле…
– А если нет, раствориться в Бесконечной Мгле, – твердо повторил Андрей.
– Не одобряю… – некроиерей почти икнул, но сдержался, – однако крепкое мужское решение твое принимаю в целости…
Он задумался, все еще глядя в раскрытую табакерку.
– Допустим, – кивнул старик, теперь поглядев графу в глаза. – Согласен осмелиться на экспериментирование, друг мой, но с одним условием.
– Вот те раз! – рассмеялся Протасов. – А пусть даже и так, уговорщик! Давай свое условие, поторгуемся!
– Мы вкусим твоего криоконита, но после заберем сию замечательную бутылку и направимся в ближайший – и он же единственный – Некрофамилианский Дом!
Андрей снова изумился, на этот раз продемонстрировав совершенно юношеский темперамент.
– Вот те раз, да еще раз! Это еще зачем?!
– Пойми, граф… – негромко, чуть распевно от пряного рома ответил Маркус. – Я же судьбину посвятил переубеждению таких вот упертых, как ты. И в данном случае манкировать обязательствами тоже права не иму.
– Якорь мне под хвост… да зачем же тебе это?
– Причина имеется… – лукаво улыбнулся некроиерей. – Потому вот тебе мое условие – идем в Дом, там я покажу тебе всю мощь некрофамилианства со стороны, которой определенно не было и быть не могло в твоем душнейшем училище! И уж если после посещения ты не переменишь своего отрицательного отношения… Что ж, тогда я тему клянусь более не поднимать.
Протасов рассмеялся и пригладил волосы.
– Ох, некрофамилиане, все бы вам финтить да народ в Дома заманивать!
Маркус нахмурился, но беззлобно; отмахнулся, как мог бы сделать другу, которого знавал не первый день.
– Перестань, граф! – попросил он, снова удержав икоту. – Русский русскому глаз не выклюет, Андрюша, во всяком случае – на чужбине. Ты ничего не теряешь, я тоже, ну и ноги разомнем. А то на стуле этом клятом уже весь афедрон в камень отсидел…
Андрей Константинович покусал губу, его ладонь с доселе раскрытой табакеркой качнулась, опасно накренилась, но он удержал порошок от просыпания.
– Прогуляться идея заманчива, – наконец кивнул Протасов, – даже пусть и в храмину твою, черт с ней. Но погода, друг Маркус? Не пугает? За родным забором в такой ливень собаку на улицу не выгоняют!
Седовласый некроиерей Маркус взглянул на него с таким видом, словно граф сморозил очевидную нелепицу.
– ПÓлноте, Андрюша! – воскликнул он и все-таки громко икнул. – Когда это жалкая непогода была способна остановить двух русских с бутылкой в кармане?