Рот управляющего вытянулся в идеально круглую баранку. Но до того, как из него вылетело хоть слово гневной отповеди, Протасов с улыбкой подтвердил:

– Прошу, не удивляйтесь, господин Чхве. Это Илья Шихаович Харитонов, мой… компаньон, старпом, распорядитель, и во всех вопросах верная правая рука.

Пузатый кореец сжал губы.

Моргнул еще раз.

Сглотнул комок и поклонился, теперь чуть мельче.

– Как будет угодно вашему сиятельству. Флигель с графского благословения занимает наше семейство, но Наталья подготовит вашему камердинеру наиболее удобную комнату в подкле…

– Не утруждайте себя, – мягко, но настойчиво перебил новый господин. – Илья займет комнату брата.

Глаза Чхве снова округлились. Андрей улыбнулся, подступил. Добавил по-дружески, в довесок потрепав ошеломленного бедолагу по плечу:

– Ну же, Арсений Гуевич, пóлноте удивляться. Мне еще только предстоит заново привыкнуть к столичным этикетам, но пока…

Он многозначительно проглотил вывод, и широким хозяйским шагом двинулся к дому.

– Разумеется, ваше сиятельство, – ответил Чхве спокойно, но с легкой дрожью в тоне. – Как прикажете.

Затем махнул рукой и коротко приказал на корейском.

Теперь за чемоданы взялись все трое отпрысков. Супруга же отворила графу дверь, а сам Чхве последовал за ним по пятам, с определенной намеренностью опередив Харитонова на входе в особняк.

– Кофий готов, ваше сиятельство, – наконец подала голос Наталья, и он оказался у нее на редкость сильным и грудным, – пусть и распогодилось, но разодеты вы шибко уж легко. Простуду подцепить сейчас не сложнее легкого, проходите испить первейшим делом!

Процессия обстучала ноги, миновала главную лестницу на второй этаж, вывернула в просторную прихожую, откуда граф проследовал в гостиную. Там, дождавшись появления детей Чхве, Протасов и дал указание составлять багаж.

Дом наполнял приятный аромат пыли, стряпни, прогорающих в печи дров и натирки для деревянной мебели. Под пыхтение младших Чхве чемоданы сгрудились в углу.

Андрей же тем временем прогулялся по гостиной, способной вместить до двух десятков гостей. Осматривался он с откровенным любопытством человека, давно не бывавшего дома. Бросил перчатки и шляпу на стул, миновал пару игровых столов, легко прикоснулся пальцами к спинкам нескольких кресел, приоткрыл двустворчатую дверь в семейную столовую.

Наконец уселся, отставил трость, расстегнул сюртук и ослабил шейный платок.

Илья беззвучно водрузил саквояж на стол для маджонга. Тоже быстро прошел всю комнату, но вдоль окон, выглянул в каждое. Испепеляющего взгляда Арсения Гуевича он, казалось, сознательно не замечал.

Закончив с инспектированием улицы, Харитонов вернулся в порог и подпер плечом дверной проем; теперь мужчина тоже изучал убранство залы, но взгляд его казался отстраненным.

Споро метнувшаяся в кухню, Наталья выплыла обратно с большим овальным подносом, на котором, однако же, кроме кофейника и блюдца с сахаром, обнаружилась всего одна чашка. Выставив на стол у окна, госпожа Чхве наполнила ее густым дымящимся напитком, но Андрей попросил:

– Будьте любезны, уважаемая Наталья, еще чашки вашему супругу и моему компаньону. А еще, быть может, сыщется рюмка коньяку?

– Ой… – та разве что руками не всплеснула. – Простите, ваше сиятельство, сразу не смекнула… Рюмок прикажете одну нести?

– Три, – тепло улыбнулся ей Протасов.

– Две, – осторожно ввернул Арсений, – если дозволите…

– Одну, – негромко добавил Илья.

– Как пожелаете, – отмахнулся граф. А Наталье добавил: – И петрушки веточку.

Уже через пару минут на поднос добавились серебряная рюмка, штоф с янтарно-кирпичным внутри, блюдце с зеленой разлапистой веточкой и еще две кофейных пары. Супруга управляющего чинно разлила, не забывая при этом негромко оправдываться:

– Ваше сиятельство, вы за коньяк только не серчайте, не Шустова производства. Но продавец обещал качество, да и брат ваш изредка ценили… А вот петрушка хороша должна быть, туркестанская, самый наисвежайший привоз!

– Да пóлноте оправдываться, Натали, – улыбнулся Андрей.

Поднял рюмку, жестом приглашая остальных угощаться кофе. Арсений и Харитонов взяли – первый с блюдцем, второй проще, – и почтительно разошлись на прежние наблюдательные пункты.

Граф выпил, довольно крякнул, похрустел веточкой.

– Ах, люблю это сочетание! – шумно выдохнул он. – На чужбине ее найти редкость была величайшая… – закинул ногу на ногу, снизу вверх изучая старшего Чхве. – Ну что же вы, Арсений Гуевич, молчите? Мне новости из вас клещами тянуть? Или вы меня к грандиозному подготавливаете?

Толстячок стремительно помрачнел.

Осторожно приблизился к столу; бережно, но с легким перезвоном о блюдце вернул недопитый кофе на поднос, словно рассказ его требовал предельной сосредоточенности и свободных рук. Илья наблюдал за ним поверх тонкостенной чашки, прихлебывая самыми мелкими глотками.

– Ох, ваше сиятельство… – начал Чхве, но Андрей нахмурился.

– Давайте-ка проще, уговор?

– Виноват, Андрей Константинович… – кореец еще раз поклонился сидящему графу, сомкнул ладони у груди. – Пожалуйста, позвольте выразить личные соболезнования по утрате брата.

Протасов тоже потемнел лицом. Бросил быстрый взгляд на Харитонова, покрутил в пальцах пустую рюмку.

– Чего уж там, Арсений Гуевич… восемь месяцев миновало. Да и сибиряку ли по своим мертвым плакать?! Но благодарю сердечно…

Дальше Чхве продолжать отчего-то не стал.

Покусывал губу, потирал сложенные ладони и подбирал слова, оставаясь объектом пристального интереса со стороны Харитонова. Наконец, едва Андрей потерял терпение и хотел поторопить, заговорил. Негромко, быстро, но не тараторя.

– Признаться откровенно, Андрей Константинович, вас мы уже какое-то время полагали погибшим в колониях. Да и не только мы, если откровенно говорить дозволите. Вам-то же я самолично грамотки в департамент отправлять сносил, а вот ответных все не следовало, ни передачей, ни пневмопочтой. Даже весточки малой не приходило, а инстанции высокие о положении дел молчали, хоть тресни!

Он бросил быстрый взгляд на стоявшую поодаль жену, и та едва заметно кивнула, предлагая не робеть.

– Адвокаты уже шарманку завели, что род Протасовых пресекся, – виновато добавил Чхве, а Андрей задумчиво побарабанил пальцами по верхней губе. – Если дозволите предположить, я почти уверен, что они наверняка начали сбор бумаг по отчуждению наследия вашего к ветви Бахметевых…

Протасов вздохнул. Со звоном поставил рюмку на поднос и вдруг улыбнулся, поочередно осмотрев всех в зале.

– Ну что же, друг мой Арсений?! Ан нет! Вот он я – живой и здоровый, разве что обветрен больше необходимого, да самую толику отвык от столичных масштабов!

– Ох, да, ваше сиятельство, – улыбнулся в ответ Чхве, закланялся мелко и часто, ладонями опять потряс, – радость это превеликая! Адвокаты же рехнутся от новостей, так пусть им черт мозги лечит!

Он вдруг замер и втянул воздуха:

– Однако, Андрей Константинович, вынужден также предупредить, когда мы получили весточку от вас и новость, что вы возвращаетесь в Россию, то раньше конца мая не ждали. Так что, полагаю, документы по передаче наследства еще не до конца оформлены, но я обязательно ускорю…

Андрей легко хлопнул в ладоши, прерывая управляющего. Без усилия поднялся на ноги. Протянул руку, одобряюще положил на плечо Чхве.

– Обстоятельства непреодолимой силы заставили меня прибыть раньше! – торжественно провозгласил он. – Вынудили, так сказать, оседлать попутный ветер! Но да это ничего, Арсений Гуевич, что не готовы бумажки-то. К деловым вопросам и наследству мы и вовсе чуть позже перейдем. А пока, друг мой, позвольте выразить вам сердечнейшую благодарность за сохранение родового гнезда в его изумительно-первородном виде!

Он перехватил ладонь немало удивленного толстячка, заключил в своей и пожал, без шутки и баловства, а искренне и крепко.

– Спасибо, господин Чхве! Действительно спасибо, что все это время заботились о текущих делах и доме, будто о собственном! Вы обязательно будете за это вознаграждены.

Тот охнул, пытаясь одновременно отвечать на рукопожатие и кланяться.

– Ваше сиятельство, право не стои…

Протасов не позволил, перебил все так же решительно и громко:

– Вы, кстати, не бедствовали?! Требую отвечать честно!

Теперь, как заметил Харитонов, смутился не только пухлый Чхве, но и его жена. Потупилась, затеребила передник.

– Ни в коем разе, ваше сиятельство, – степенно отчитался Арсений, наконец-то избавленный от крепкой хватки графа. – От времени смерти Павла Константиновича и до дальнейшего разбирательства я взял на себя смелость уважительно распорядиться средствами имения. Распорядиться экономно и рачительно, о чем могу предоставить все необходимые доказательства расписками и строгим перечетом трат, но…

– Это прекрасно, – кивнул Андрей, в который раз осаживая управляющего. Добавил чуть мягче, доверительнее: – У меня нет ни малейших оснований усомниться в вашей рачительности, господин Чхве.

И вдруг прищурился, снова продемонстрировав Харитонову уникальное умение читать по мимике:

– Но позвольте угадать, ведь это же не все причины для беспокойства?

Арсений чуть не прикусил губу, вовремя сдержался, но Наталья снова ухватилась за передник, будто тот срывало ураганом. Илья скрыл улыбку за глотком кофе – челядь определенно не ожидала такой проницательности вернувшегося господина.

– Увы, Андрей Константинович, но вы правы, – уже не так уверенно пробормотал Чхве, на этот раз места рукам не находя и чуть ли не пальцы заламывая. – Вопрос как раз особняка касаемый… раз уж вы его состояние так высоко оценили… но в том дело…

– Арсений Гуевич, – сказал Харитонов без малейшей эмоции в голосе, и даже не поменяв позы, – рассказывайте уж как есть, не томите.

Тот вздрогнул.

Медленно повернулся к Илье и вовремя проглотил что-то нервно-злобное, готовое вырваться на свободу; смерил дикарские татуировки очередным презрительным взглядом; глубоко вздохнул в попытке восстановить спокойствие; повернулся к графу за помощью, однако тот легким жестом подтвердил законность высказанной просьбы.

– Так вот, – кореец облизал губы и судорожно пригладил нелепую бородку. – Про сохранность дома, так сказать… Пару недель назад, Андрей Константинович, в имение проникли злодеи. Положу, решили, что раз за полгода никто из господ не заселился, то и слуги сбежали давно… Вскрыли замки, вошли ночью, причем необычайно тихо. Мы, как вы знаете, в пристройке обитаем, да и дробовик под рукой, но тут я ничего не услышал, виноват…

Илья перестал подпирать дверной проем.

Прохаживающийся по зале Протасов остановился и с тревогой взглянул на управляющего.

– Много снесли? – уточнил он.

– Слава богу, почти ничего… – Чхве смиренно поклонился. – Немного совсем денег из шкатулки вашего брата на столе, да кой-какие украшения покойной Юлии Сергеевны. Но бардаку все же навели, мерзавцы! Весь кабинет перевернули, каждую полку вытряхнули…

Харитонов отставил пустую чашку на ближайший столик. Спросил тихо, но Арсений Гуевич все равно встрепенулся:

– Жандармы, конечно, бессильны?

Чхве не удостоил выскочку взглядом. Ответил непосредственно графу, которого, судя по виду, неприятность вовсе не расстроила.

– К сожалению. К делу даже приставили чиновника по особым поручениям Ново-Петербургского сыска, но он только и дивится отсутствию следов и зацепок. Когда вы телеграфировали из Иркутска, что скоро окажетесь дома, он просил наипременнейше связаться с ним для разговора.

Протасов взглянул на Илью. Тот оставался непроницаем.

– Сыщик оставил карточку? – уточнил граф.

– Хранится у меня в секретере, – быстро ответил Чхве, – непременно принесу!

– Хорошо, Арсений Гуевич, – пробормотал Андрей, хотя остальным в гостиной было не очень понятно, что же тут хорошего. – И с этим делом мы тоже разберемся чуть погодя…

А Харитонов, совершенно невозмутимый к волчьему взгляду управляющего, вдруг распорядился.

– Прикажите нагреть воды, – попросил он, обращаясь одновременно к Наталье и ее мужу, – первым делом нам непременно нужно вымыться с дороги. Кто, вы говорили, заведует кухней?

– Я… – только и успела сказать женщина.

В следующий миг супруг одарил ее молнией из глаз, мол, ты перед кем ответ держать удумала? Это ж сущий каторжник с виду, да и манерами не лучше! Однако в голос раздражению пробиться не дал, пояснил важно и с откровенной гордостью:

– За воду, Андрей Константинович, беспокоиться не извольте. К позаминувшей зиме Павел Константинович распорядились подрезать особняк в систему центрально-районного отопления. Недешево, конечно, но своего до малой копейки стóит… Если пожелаете, покажу вам прачечную в подклете, не узнаете! А уж до чего же с этим жить стало проще!

Вот теперь Протасов казался по-настоящему впечатлен. Даже покивал, причем отчасти недоверчиво. Схожие эмоции отразились и на лице Ильи, но тот воспринял новость многим спокойнее.

– Переоборудование уборных основательно поубавило сбережения вашего брата, – добавил Чхве таким тоном, будто самолично залез в родовую казну и растранжирил денег, – но граф до последнего верили, что это прекрасные вложения. А уж как тепло зимой!

Илья снова пришел в движение.

Повторил прежний маршрут вдоль окон и быстро осмотрел Шпалерную в обе стороны, а затем задернул шторы под ошарашенными взглядами прислуги. Чхве заметно покраснел, но самовольные действия гостя снова оставил без ответа.

Однако же, когда Харитонов завертел головой в поисках стенника или иной керосиновой лампы, важно подступил к выходу и с демонстративным презрением на лице щелкнул настенным выключателем.

Под потолком залы вспыхнули две электрические люстры.

Андрей потрясенно охнул, Илья с недоверчивым прищуром уставился на проложенные по потолку кабели.

– Подумать только, – хмыкнул Протасов, – домашнее электричество!

– Ваш брат, Андрей Константинович, – с поклоном и вновь не без гордости прокомментировал Чхве, – старались моментально перехватывать любые новинки прогресса, способные сделать жизнь комфортнее.

– Впечатляет, – выразил общее мнение граф. – Однако же, если никто не против, давайте вернемся к делам насущным? Арсений Гуевич, было бы действительно неплохо немного почистить перья после путешествия, а затем, если еще не совсем стемнеет, я отправлюсь в ближайший Дом Даров и проведу инстант с последним приложением брата.

Морщины на бородатом лице стали глубже, и Илья невесело кивнул, словно только того и ждал. Продолжил кружить по просторной комнате, с видом знатока изучая картины на стенах. Несмотря на угрожающий вид, сейчас он казался усталым и немного грустным.

Протасов, заметив невольную реакцию управляющего, всплеснул руками, но все же уточнил:

– Предположу, Арсений Гуевич, что сейчас вы подтвердите мои самые невеселые предположения?

– Увы, Андрей Константинович… – охнул Чхве, уставился в пол, затеребил край длинного купеческого жилета. – Предположу, что Павел Константинович об этом распространяться не стали даже в ваш адрес… Но после увольнения со службы его сиятельство становились все более открытым отрицателем и следов на камне не оставили.

Толстячок вдруг екнул, словно лишнего сболтнул:

– Нам-то его сиятельство ничего не запрещали… впрочем, и не поощряли. И сами в некрофамилианский храм-то хаживать изволили, конечно, причем нередко… но по слухам все на инстанты. Ее сиятельство Юлия Сергеевна, упокой Господь ее душу, тоже тому пути последовала. А к концу весны прошлой Павел Константинович и вовсе на экстракцию решились…

Кореец в очередной раз втянул воздуха, будто собираясь с силами, и действительно поделился с Протасовым, застывшим за спинкой кресла:

– Не велите казнить, ваше сиятельство, как на духу признаюсь, но я взял смелость проверить. Хотел посоветоваться. Узнать, как особняк лучше содержать, как развитие вести. И даже не один обол из личных средств на это употребил. Но Юлия Сергеевна в мортините многократно более меланхолична, чем при жизни, в беседы вступают, словно силком тянешь, а следов господина Протасова сыскать и вовсе не случилось…

Илья остановился у камина, задумчиво провел пальцем по чугунной статуэтке лошади на мраморной полке. Склонил голову, будто прислушиваясь к уличному шуму за окнами или внимательно обдумывая слова Чхве. Андрей побарабанил пальцами по резной спинке кресла, уставился в дальний угол и покивал сам себе.

А Наталья вдруг всхлипнула, причем громко, гулко, но совершенно по-бабьи:

– Горе-то какое, вашсятельство… Так и не услышал дом этот детского смеха, но так хоть вы теперь возверну…

Харитонов повернулся в ее сторону совсем чуть-чуть. И велел-то негромко, но прозвучало так хлестко, будто кнутом тяжелым щелкнули.

– Немедленно прекратить! – бросил он, продолжая разглядывать статуэтку.

Женщина умолкла на полувсхлипе, прижала ладони к лицу и выскочила в смежную комнату.

Арсений побагровел, стиснул кулаки и даже надвинулся на Илью, сейчас стоявшего к нему спиной. Скрипнула паркетина, тот чуть склонил голову, плечи окаменели, но Протасов звонко прихлопнул ладонью по игровому столу.

Чхве замер, обернулся; сглотнул комок, отступил на прежнюю позицию.

– Прошу извинить моего помощника, Арсений Гуевич… – задумчиво сказал Андрей, хотя искреннего извинения в голосе не прозвучало. И вдруг сменил тему, заставив управляющего особняком даже приоткрыть рот: – А вы, как я сумел уловить, тоже ко двору некрофамилианскому дружеских сношений не имеете?

Кореец смерил крепкую спину Харитонова уничижительным взглядом, затем запоздало поклонился графу.

– Никак нет, Андрей Константинович, – ответил он, и голос еще подрагивал от злости. – Православные мы, ваше сиятельство. Однако ж если иконы способны недовольство вызвать, я лично уберу все…

– О, не стоит утруждаться, к ним я привык еще при жизни папеньки… – Андрей потрогал пальцем кончик носа. – Во всяком случае, пока точно оставьте. Этот вопрос мы решим позже, но я не думаю, что кто-нибудь окажется обижен.

Он заметил нерешительность на лице Чхве и кивнул, дозволяя любой последующий вопрос.

– А вы, Андрей Константинович, не сочтите за дерзость и дозвольте также узнать? – Арсений переступил с ноги на ногу и торопливо пояснил: – Для управления домом любая мелочь важна, знаете ли…

– Не отрицатель ли я?

Протасов улыбнулся, немного невесело, немного едко.

– Что же, господин Чхве, – признал он и чуть развел руки в мнимом покаянии, – так уж вышло, что к таковым можно отнести и вашего покорного слугу. Даже несмотря на энное число курсов училища и прохождение духовных практик некрофамилианства в русских колониях. Однако нетерпимости не испытываю ни к одной из конфессий, включая упомянутое взаимодействие с Дарами. Да и веры в отсутствие смерти как таковой решение сие не убавило. Не так ли, Илья Альбертович?

Теперь Харитонов развернулся к камину спиной, скрестил руки на груди и оперся лопатками о каминную полку. Глаза его – вновь безжизненные, будто у опасной змеи, – впились в графа.

– Все так, ваше сиятельство, – прошелестел он. – Мне бы не удалось описать ваше отношение к духовности более метко.

Арсений Гуевич чуть-чуть отступил от Ильи, смутился, оправил заправленный за ремень картуз.

– Где похоронен Павел? – вдруг спросил Протасов.

– Здесь он, в особняке и остался! – выпалил Чхве, определенно обрадованный переменой темы: – Павел Константинович ведь даже когда… когда отрицательствовать начали, все больше про кремацию упоминали, дабы по стопам деда вашего Николая Александровича… А к началу осени адвокаты вопрос в эту сторону и порешили. Костей на убранство Домов, конечно, брать не дозволили, но прах вашего брата домой возвернули. В семейном колумбарии он, во дворе и покоится…

– Идемте, – незамедлительно распорядился Андрей.

– Сейчас же?

– Да, сейчас же. Ванна обождет, особенно если не нужно тратить время на разогрев десятков ведер воды!

Прежним путем в обход главной лестницы граф, за ним Чхве и следом Харитонов вернулись во дворик особняка. Наталья тут же неслышной тенью проскочила в гостиную прибрать чашки и кофейник.

В дверях Чхве что-то пробормотал по-корейски. И будто бы даже надулся, решив при помощи физических комплекций не позволить иноземному выскочке выйти прежде него, но Илья и не стремился опережать. Улыбнулся, бросил котелок на пуф и покинул дом последним.

Снаружи Харитонов осмотрелся. Внимательно оглядел подпирающие двор окрестные дома, запертую калитку, пустующие пока, но уже вычищенные от жухлой травы клумбы.

Вечерело, на столицу опускались торопливые весенние сумерки.

Беседка семейного колумбария оказалась крохотной, два на два метра внутренней площади; но красивой, выстроенной с любовью и недешево. Множество пустующих ниш с безликими заслонками перемежались редкими поименованными. В том числе – Павла Константиновича Протасова и его супруги.

Чхве отпер узкую дверь ключом с массивной связки.

– Арсений Гуевич, вы ведь обождете?

– Разумеется, ваше сиятельство…

Когда Харитонов молча последовал за графом внутрь, кореец снова возмущенно охнул, но возразить не посмел. Однако же взглядом пламенным вновь одарил, да еще и сплюнул незаметно и беззвучно.

Внутри, как граф и запомнил, колумбарий оказался украшен выразительными барельефами и символами культа, изготовленными для семейства Протасовых добрую сотню лет назад. Красное место, естественно, занимал главный символ некрофамилианства – открытая книга на фоне перевернутой пирамиды и шестеренка с расходящимися от нее лучами света.

По левой стене растянулась Смерть, на протянутых руках которой прилег отдохнуть мужчина в римской кирасе и с птерюгами на поясе; он совсем не выглядел больным или изможденным, он улыбался и одной рукой нежно приобнимал костлявую за плечо.

Под потолком на стене напротив на коленях Смерти восседала юная дева, а совсем рядом, но за оградой из колючего кустарника, толпились люди – ее семья. На мраморных лицах не было заметно ни скорби, ни тоски, и одни только позы сообщали, что родня разговаривает с девушкой и вовсе не опечалена ее отдаленностью.

Андрей оглянулся на отступившего к скамьям Арсения Гуевича, затем вздохнул и приложил ладонь к плите с именем брата. Илья, наполовину оставшийся в пороге, осматривался с равными долями угрюмости и безразличия.

– Понимания не случилось, – негромко, чтобы не расслышал Чхве, сказал Протасов. С той же нежностью погладил плиту, закрывающую нишу своей снохи. – Что может заставить взрослого здравомыслящего человека, к тому же состоящего на сносящейся службе, отвернуться от некрофамилианства? Затем сочинить странное и до последней строчки тревожное письмо, сгореть от коварного приступа и все же настоять на кремации? Вы, господин Харитонов, не находите такое сочетание странным?

– Не без этого, граф, – на лице Ильи играли желваки, он задумчиво изучал компоненты главного символа. – Остается лишь предположить, что ключевым условием огненного погребения было его будущее соседство с прахом любимой жены. А еще подобие гарантии, что младший брат обязательно вернется в отчий дом, чтобы почтить память старшего…

Андрей покивал. Судя по сжатым зубам, от его благостного настроения не осталось и следа. Не оборачиваясь, он протянул Илье руку:

– Позволите еще раз письмо? Может, что-то прояснится…

Харитонов вынул из внутреннего кармана узкое кожаное портмоне, развязал шнурки, раскрыл и бережно вынул втрое сложенный лист. Передал графу, и Протасов поднес измятую бумагу выше – в утихающие лучи вечернего солнца, проникавшего в колумбарий через прорезные элементы под потолком беседки.

Андрей перечитал. Снова. Мысленно покатал на языке отдельные фразы, словно здесь – в сакральном для Протасовых месте – был способен осознать чуть больше, чем удалось на другом конце известного мира.

– Полагаю, – совсем тихо уточнил Илья, – яснее не стало?

– Увы, друг мой.

Граф с прежней бережностью всучил письмо компаньону, и тот тоже пробежался взглядом по ровным строкам, чуть перепачканным кляксами. Нахмурился на описании баталии, отстраненно потрогал серьгу.

Было вполне естественно, что когда-то молодые графья увлекались военной историей и изучали кровопролитные сражения прошлого. Но чтобы один из них, уже взрослый и умудренный жизнью, через весь белый свет прислал другому грамотку, напитанную откровенной депрессией и рассуждениями о пустоте этой самой жизни? Да в придачу без особой причины, с немалой долей подробностей и таким же количеством ошибок затронул ход Полтавской битвы?

В довесок кончив многозначительным и еще более тревожным, не очень-то отражающим ладный и взвешенный характер Павла Константиновича: «доверия нынче никому нет»?

– Что думаете? – Протасов понизил голос, чтобы ожидающий снаружи Чхве никаким образом не смог расслышать вопроса. – Он мог адресовать эпилог домашней прислуге?

Илья аккуратно сложил письмо, вернул в портмоне.

– Пока оснований полагать так не имею. Но и отбрасывать эту версию пока тоже не стоит…

Андрей же заново протянул руку и осторожно погладил барельеф с римским воином. Граф казался потерянным, задумчивым и чуть напуганным. Снова коснулся имени Павла на мраморе. Прошептал с горечью, которую даже не пытался скрыть:

– Мне очень жаль, ваше сиятельство, что так все вышло…

Илья чуть заметно вздохнул за его спиной, покрутил в пальцах портмоне, затем решительно спрятал во внутренний карман.

– Вы что-то чувствуете, господин Харитонов? – спросил Андрей, оборачиваясь и не стесняясь стоявших в глазах слез.

– Только пустоту, дорогой граф.

Лицо Ильи казалось навершием загадочного североамериканского идола, вырезанного из красного дерева и украшенного выжженным узором.

– Может быть, еще немного печали, – добавил идол. – За годы, проведенные на чужбине и при весьма злых обстоятельствах, я обучился равно ничтожно оценивать как собственную жизнь, так и жизни прочих. Пусть даже самых близких. Смерти нет, Андрей Константинович. Рекомендую вам держаться в осознании сего научного факта…

– Вы не лукавите?

Андрей прищурился, и теперь в его глазах сверкнула тревога.

– Смерти нет, – убежденно повторил Илья. Он улыбнулся, но взгляд едва ли переполняло веселье. Он ободряюще кивнул графу и негромко добавил: – Этернум!

– Этернум, – тихо повторил Протасов и первым покинул тесную постройку.

В еще более сгустившихся сумерках Чхве запер дверцу и передал ключ графу. Затем трое мужчин прежним порядком вернулись в особняк. Наталья, уже успевшая прийти в себя после выходки Харитонова, встречала их у лестницы, на этот раз чуть более отстраненная, чем при первом знакомстве.

– Ужин, ваше сиятельство, в готовности через час окажется, – басовито уведомила она и уточнила: – Вы уж простите заведомо, но мы с супружником посмелились сделать его побогаче, чем обычно… в честь приезда, если позволите… Что-то еще теперь приказано будет?

– Праздничный ужин? Пустое, но раз уж вы все подготовили… Нет, Натали, пока распоряжений больше не имею, благодарю. А кофе был прекрасен!

Она немного зарделась, но на Илью по-прежнему не смотрела.

– Однако перед трапезой мне действительно требуется освежиться, – добавил Андрей, окидывая взглядом крепкую каменную лестницу. – Господин Харитонов – черепаховый чемодан и саквояж, будьте любезны, остальное позже.

Он заглянул в гостиную, подобрал шляпу и черную трость. Илья забрал указанные вещи и устремился на второй этаж под негодующим взглядом семейства Чхве. Андрей вздохнул и начал подниматься следом.

Наверху оба остановились, рассматривая двери комнат.

– Это, насколько припомню, моя комната?

– Вероятно, Андрей Константинович. В таком случае эта станет моей.

Илья вошел в комнату высокорожденного компаньона, поставил чемодан у двери. Внимательно осмотрелся, на короткую секунду прикипая взглядом к каждой вещи и предмету мебели.

Несмотря на суточное проветривание, пахло пылью, мышиным пометом, но одновременно и свежевыстиранным бельем. Ребристая чугунная конструкция в углу давала достаточно тепла, под потолком обнаружилась еще одна люстра.

– Осмелюсь предположить, – поделился Илья, возвращаясь в коридор, – здесь ничего не трогали с самого момента отбытия.

– Похвальная бережливость, – согласился граф, входя и расстегивая сюртук.

Стянул верхнюю одежду, бросил на застеленную покрывалом кровать, энергично покрутил руками.

– До чего же подобные путешествия выматывают…

– С вашего позволения, граф, я осмотрю выделенные мне апартаменты.

Не дожидаясь приглашения, Харитонов вошел в комнаты Павла. В отличие от крыла, в котором обитал младший Протасов, здесь первым располагался рабочий кабинет, весьма просторный и с окном во двор.

Илья оглядел открытый книжный шкаф во всю стену, трио стульев, кресло, неудобную софу; поставил саквояж на письменный стол, занимающий добрую четвертину пространства.

Судя по всему, тут тоже давно ничего не трогали, хоть и куда меньше времени. И тоже регулярно прибирались.

Хотя все равно оставалось заметно, что недавно в кабинете был бардак, вынудивший провести еще одну уборку. Пачка старых газет на углу стола была сложена не очень ровно и не по порядку выхода, их определенно собирали со всего пола; книги в полки оказались возвращены без ожидаемой опрятности, в спешке, временами перевернутыми и определенно не в том порядке, что предпочитал покойный граф. Под столом темнело пятно от пролитых чернил, уроненный настольный светильник так и не обзавелся новой лампой взамен разбитой.

Илья обошел стол, мельком заглянул в смежную спальню, оттуда в уборную вела узкая дверь. Вернулся и с удовольствием скинул на резную спинку рабочего кресла кожаный сюртук, под которым обнаружилась сложная нательная портупея.

Под левой рукой конструкция была отягощена кобурой с 9-миллиметровым шестизарядным «Княжичем» – компактным и мощным револьвером системы Кольта-Мосина. Под правой в особом чехле покоилась короткая дубинка пату параоа из китовой кости.

Расстегнув и сняв портупею, Илья аккуратно скрутил ремни и уложил на стол, за которым еще прошлой зимой заседал Павел Протасов. Огляделся, еще раз убеждаясь, что все убранство комнаты сообщало о спокойном и лишенном авантюризма нраве ее бывшего хозяина.

Каждая безделушка, книга, писчий прибор или картина на стене буквально кричали, что обитатель кабинета предпочитал безамбициозную чиновничью долю, а выбор пойти по стопам деда и поступить на службу в Комиссию духовных училищ стал осознанным и старательно взвешенным.

Оставалось лишь понять, отчего это вдруг в характере столь уравновешенного и мирного человека произошли определенного рода перемены, вынудившие того отказаться от приложений к Дарам, а затем и вовсе покинуть лоно некрофамилианства…

Легкий скрип напольной доски сообщил, что на пороге возник Андрей Константинович.

– Ваше сиятельство, – тонко улыбнулся Илья, – в умении подкрадываться с вами не посоревнуешься…

– О, мой недобрый Хау Киʹ но, – вздохнул тот, – вы мне определенно льстите…

Он прошелся по кабинету, выглянул в окно. Остановился у книжного шкафа, погладил корешки дюжины книг, одними губами проговаривая названия.

– Вынужден признать: скукотища, – наконец констатировал граф и даже покачал головой.

Вдруг перевел взгляд на глухую деревянную тумбу, намертво прилаженную к стене у шкафа.

– Взгляните-ка, господин Харитонов! Это выглядит куда интереснее!

Он пробежался пальцами по периметру крышки, довольно хмыкнул, щелкнул крохотной задвижкой, а затем крыльями бабочки распахнул две сдвижные дверцы из тонких дощечек.

Харитонов приблизился, куснул губу и молча уставился на содержимое.

– Автоматонный «Кригшпиль»! – восхищенно прокомментировал Андрей. – Поверить не могу, что такая старинная вещь осталась в столь идеальном состоянии!

Граф с интересом склонился над содержимым тумбы, рассматривая механическую диораму горящими глазами десятилетки.

На углубленной столешне метр на метр разыгралось настоящее сражение: десятки плоских оловянных, но разноцветно выкрашенных солдатиков готовились к наступлению на аналогичную армию в другом конце доски. Причем каждое из подразделений имело возможность передвигаться в специальных латунных пазах вокруг припыленных холмов, рощ, редутов и даже миниатюрной деревни из папье-маше.

Нельзя было не отметить, с какой любовью и старательностью создатели игрушки подошли к вопросу. А вот настоящими униформологами их назвать было бы непросто, ведь многие мундиры оказались весьма собирательны. Правое воинство цветами и фасонами напоминало русскую армию конца прошлого – середины уходящего веков; левое – условно европейскую.

Андрей протянул руку и ласково погладил ближайшего драгуна по чуть облезлой каске, все еще цветной, пусть и поблекшей. Илья едва слышно кашлянул.

– Граф, – тихо попросил он, – прошу вас. Если мы хотим разобраться…

– Да, конечно-конечно, друг мой… – Протасов моментально отстранился. – Поверить не могу. Сколько же этой замечательной игрушке лет?

Харитонов выгнул бровь, что с ним случалось нечасто.

– Полагаю, ваше сиятельство, что подобный полуавтоматонный шедевр и игрушкой-то назвать можно лишь в оскорбительном порядке… Более тридцати. Или даже сорока.

– И он до сих пор сохранил ее, – задумчиво пробормотал Андрей, постукивая по носу кончиком пальца. – Могу лишь предположить, что у Павла Константиновича с этой батальной механикой было связано что-то…

– Личное и безусловно важное, – спокойно подтвердил Илья. – Уверен, Андрей Константинович, разыгрываемые молодыми графьями сражения оставили очень теплый и значимый след и в вашем сердце…

Тот встрепенулся, словно задремал наяву. Оправил челку, осторожно закрыл легковесную крышку. Ответил будто бы в смущении, но с жаром и грустью, уже продемонстрированной в колумбарии:

– Да-да, господин Харитонов, вы совершенно правы…

Илья развязал шейный платок, обнажив еще один фрагмент бесконечной, убегающей под одежду татуировки. Шагнул в угол, потрогал основательно прогретую чугунную этажерку, соединенную трубами с общедомовой системой.

Заговорил через плечо, немного фамильярно, но с неожиданным оптимизмом, отчего граф взглянул на компаньона с подлинным интересом.

– И пусть воспоминания и предметы интерьера родового гнезда вновь вернули вас на путь ностальгии и скорби по ушедшим близким, – сказал Харитонов, расстегивая жилет, – я осмелюсь напомнить, что первоочередной задачей нашего предприятия по возвращению является нечто иное…

– Разумеется, господин Киʹ но… – на лице Анд-рея, пусть и утомленном странствиями, проступил румянец. – Полагаю, начнем с утра же?

– План прежний, дорогой граф, – улыбнулся тот, впервые за день продемонстрировав эмоцию, больше присущую человеку из плоти и крови, нежели мистическому еврейскому голему, – начнем с утра. А сейчас – ванна, ужин, сон. Ну и теперь от глотка коньяку не отказался бы и я.