Дальше, спроси кто Илью, произошло нечто сумбурное, скоротечное и настолько переполненное адреналином, что тот бы определенно затруднился пояснить в деталях…

Полукружьем снизу вверх в свете фонарей сверкнула костяная дубинка, привезенная в холодную Сибирь из далеких южных океанов; раздался хруст перебитых пальцев, и опасная бритва отправилась в полет по широкой опасной дуге.

Ктырь взвыл и прижал к груди изувеченную кисть.

Освободившаяся Лариса мигом рванулась вперед, а Протасов тут же схватил ее за руку и отбросил прочь к мотоциклету.

Парнишка, названный Школяром, вмиг развернулся на пятках и припустил прочь. Пухлощекий студиозус без промедления последовал за ним. А вот третий юноша, к безошибочности предположений графа, потянулся-таки за оружием, равно как и прочие незнакомцы.

Из-под влажной одежды показались железные пруты, тонко прозвенела цепочка выпущенного на волю кистенька.

Но Андрей и не думал останавливаться…

Метнулся вправо, крутясь в ему одному известном танце, рубанул наотмашь, затем вдарил рукой; изогнулся немыслимо, избегая опасного поцелуя дробящей части кистеня, ухватил уже атакованного противника за окровавленное горло и швырнул на старика.

Рванулся влево, намеренно цепляя ногой фонарь, опрокидывая и гася.

Стало вдвое темнее, и тут Лариса все же вскрикнула.

Это вывело Илью из невольного транса, показавшегося вечным, трясинно-затягивающим, и артист вздрогнул всем телом.

Перехватив трость обеими руками, он бросился к графу, вовремя подставляя свое витое орудие под летевший в голову Протасова прут. Содрогнулся от вибрации в предплечьях, пнул ногой в чье-то бедро, и вот тут-то они закрутились по-настоящему – двое среди пятерых.

Дальнейшее Харитонов смог бы описать еще путанее, уж слишком чрезмерно стучало в висках, уж слишком багровело в глазах…

Театр теней на стене ближайшего дома казался диким и вакханальным, а картины схватки распались на множество мозаичных осколков.

Вот Андрей прикрыл голову локтем и отшатнулся; дубинка задела-таки его по плечу, но чудом не прицепила ухо.

Вот белая ритуальная пату параоа перешибла очередные пальцы, глухо звякнул по деревянным мосткам оброненный прут.

Вот Ктырь, все еще шалевший от ярости и боли, левой рукой неловко потянул из-за пазухи компактный револьвер, а в следующую секунду Протасов шибанул его прямо в лицо; подвернув палицу притупленной стороной, наискось, от виска к кончику горбатого носа.

Вот шляпа Ктыря отлетела далеко прочь, его левый глаз припадочно дернулся в последний раз, а затем раздался тошнотворный звук переломленной лицевой кости, и мужчина завалился на спину в зловещем молчании…

Харитонова тоже ударили. Причем не раз, он ощутил это левым бедром и ребрами, но приказал себе не отступать и за наганом не тянуться. Скакал, будто бешеный, наверчивая тростью и с удовлетворением слушая, как витая терновая трость – именинный подарок великана-ирландца из труппы – врубается в чужую плоть, да старался не угодить под выпады собственного графа…

А тот превратился в ожившую тьму.

В черной коже, едва блестящей остатками дождя на плечах и спине, Андрей Константинович вертелся, кружил и щедро раздаривал удары, каждый из которых мог переломить руку врага. Разил без промаха, расплескивал лужи, рычал сквозь зубы и совершенно не замечал крови, натекающей в правый глаз из рассеченного виска; двигался быстро и тягуче, будто недавняя схватка с Пудовым была лишь разминкой и вот теперь-то Недобрый Ветер смог набрать полную силу…

Все кончилось очень быстро. Как обыкновенно и бывает, хотя по внутренним ощущениям Харитонова они сражались всю ночь, будто спартанцы при знаменитых Фермопилах.

Илья отскочил за пределы светового круга, оставленного уцелевшим фонарем. Пригнулся, тяжело дыша, и по-шпажному выставил трость перед собой.

Однако больше его подмога в бою не требовалась – низко присев на расставленных ногах и раскинув руки, Андрей Константинович Протасов крабом переминался с места на место и вдруг издал глубокий, примитивно-горловой, откровенно канибалистический звук:

– А-ай-маа!

Дернулся влево, тут же вправо, высматривая новую жертву. Но таковых, к глубинному облегчению Харитонова, более не наблюдалось. К облегчению, потому что вид графа в бою оказался диким настолько, что устрашал даже союзников…

Трое злоумышленников, считая Ктыря, лежали на мокрой земле неподвижно. Еще двое глухо стонали и пытались неловко отползти. Протасов надвинулся на одного, на второго, и оба тут же застыли, словно притворившиеся мертвыми перед медведем в тайге.

Андрей встрепенулся. Выпрямился и развернулся, и Илья тоже вспомнил про мотоциклет и его бесценного наездника.

Лариса застыла за транспортом с раскладным ножом в руке. В драку девушка лезть не спешила, но по лицу было видно – она готова к любым последствиям схватки. Щеки графини бледнели покойническим серым, полные губы подрагивали, но слез не наблюдалось и в помине.

Вздохнув, словно несколько минут судорожно задерживала дыхание, она сложила нож и спрятала в один из кожаных подсумков на широком поясе.

– Всемогущий разум, это было… – голос Ларисы заметно подрагивал. – Андрей, я никогда не видела подобного…

Тот выпустил воздух сквозь сжатые зубы, прямо на глазах теряя облик бешеного зверя. Подошел, все еще покачиваясь, словно на палубе в шторм.

– На все пойду ради те… – просипел он, но спешно сжевал фразу, кашлянул, поморгал и добавил спокойнее: – Ради вашей безопасности. Вашей и моего уникального помощника, разумеется…

Теперь Андрей явно смутился, почти опустил глаза, но вдруг заметил неладное и протянул руку. Лариса вздрогнула, но заставила себя не отшатнуться; позволила прикоснуться к шее и оттянуть мягкий шарф.

– Он тебя все-таки порезал, – с возвращающейся в голос злостью признал Протасов.

– Это сущий пустяк…

Девушка тоже покраснела, что было заметно даже в полумраке. Провела пальцами по случайной ране и невольно коснулась перчатки графа.

Илья совершенно внезапным образом вспомнил, что у драки могли оказаться случайные свидетели, и принялся вертеть головой, и краешком глаза не наблюдая за Ларисой и Андреем.

А дальше тот вдруг произнес таким спокойным тоном, что Харитонов чуть не обомлел. Даже повернулся все же к графу и графине, но лишь только убедиться, что ему не показалось…

– Предлагаю отступить к моменту, на котором нас прервали, – без намека на волнение сказал Протасов. Теперь он стоял в допустимой близости от Ларисы, старательно протирая пату параоа платком одного из поверженных противников. – Что-то и вправду угрожало жизни моего брата? Эти удальцы? Ты была с ними заодно? Советую отвечать честно.

Изначально Харитонов решил, что девушка сейчас смутится. Или станет протестовать. Может быть, даже наконец-таки устроит истерику. Вместо этого Буревестник приосанилась и покачала головой.

– Это долгая история, Андрей… – голос Ларисы полнился чувствами, но Илье было сложно определить, какие именно доминировали. – Еще четверть часа назад я действительно была «престольщиком», как и эти… эти люди… Но Павла мы бы никогда не тронули, клянусь. Он – во всяком случае, по первости – был необычайно близок нам по духу и даже отчасти вхож…

– Тогда кто? – тон Протасова был холоден, словно апрельская лужа.

Щеки Ростовцевой снова зарделись, но теперь не от стыдливости, а по совсем иной причине.

– Я расскажу, обещаю! – воскликнула она и с презрением покосилась на разбросанные по улице тела. – И про «престольщиков» расскажу. И про нашу связь с Павлом Константиновичем. Но хочу предупредить, что правда тебя оглушит…

Андрей отшатнулся.

Илья подумал, что причина кроется во вспышке внезапной ревности, места которой он в этой пьесе пока не мог даже представить… но граф вдруг вцепился в виски до боли знакомым жестом.

Протасов поморщился, только сейчас осознав, что правый глаз спекается от натекшей крови. Часто заморгал и прошипел неслышно, но очень даже злобно:

– И ты готов поставить на это свою душу?!

Лариса вздрогнула и испуганно оглянулась на Илью. Артист, припадая на отшибленную ногу, незаметно поманил графиню к себе. Та приблизилась. Медленно, плавно, стараясь не казаться шокированной; так отступают от знакомой вроде бы собаки, непредсказуемо оскалившей зубы…

Андрей Константинович сместился еще на шаг назад, почти за границу света. Едва не споткнулся о распластанное тело, лихорадочно потер слипающийся глаз тыльной стороной кисти.

– Вот как? – хохотнул он. – Дерьмо?! И ты хочешь сказать, что знаешь, о чем пойдет речь?

Протасов задумался, словно прислушиваясь к звукам далекой улицы. А затем выплюнул гортанно, громко, почти на всю улицу, как минуту назад разразился дикарским воплем победы.

– Мечтай!

Лариса встала поближе к Илье. Не исключено, что оставайся молодой граф в себе, такое теснососедство ему, возможно, пришлось бы и не очень по нраву, но Андрей Константинович сейчас не видел и не слышал ничего, кроме…

– С кем он говорит? – тихо спросила Ростовцева.

– О, дорогая моя Лариса Михайловна, – задумчиво откликнулся Илья, даже не заметив легкого фамильярства, – у каждого из нас в голове сидит некто, с кем можно душевно отбеседовать…

Андрей тем временем крутанулся на пятках, будто старый некроиерей подкрадывался из темноты сзади. Оскалился, скрючил пальцы.

– Сначала поясни! – рявкнул он.

Тут же застонал и наклонился; уперся ладонями в колени, выдохнул чуть слышно:

– Сука…

Сделал паузу, снова прислушиваясь к чему-то беззвучному.

– Такой исход представляется мне весьма печальным… – теперь Андрей Константинович говорил устало, будто в полудреме. – Потому что в погоне за этой безделушкой мне пришлось сломать пару носов…

Он обернулся, искоса и снизу вверх глядя на Харитонова и будто не замечая оцепеневшую рядом Ростовцеву.

– Проклятье… – пробормотал граф, едва ворочая пересохшими губами. – Нужно было отдать его тебе еще на складе. Чтобы не моими глазами… чтобы ты заведомо знал… Если фото нет, Илья, мне конец.

Тот сглотнул комок, едва не поперхнулся, но постарался ответить как можно спокойнее и увереннее.

– Единственный способ выяснить, ваше сиятельство, – он расправил плечи, – это открыть и убедиться!

В гудящей голове Протасова снова прорезается голос. Чужеродный, но ставший родным; старческий, но полный неукротимой силы. Маркус говорит:

– Твой доппельгангер прав, Андрей, ты не сможешь вечно держать его закрытым. Давайте, граф, пора принять очередной вызов судьбы.

На этот раз Хау Ки`но не стал отвечать мертвому старику.

Выпрямился, хрустнул позвонками и зачарованно осмотрел поле брани. Перевел взгляд на девушку и актера, но стеклянность его была такой ощутимой, что Илья даже не осознал, на кого именно сейчас смотрел его наниматель.

– Друзья, – пробормотал Протасов, – мне потребно всего пару минут… прошу не мешать…

Илья нахмурился и двинулся вперед, даже не заметив, что Лариса невольно попыталась придержать за рукав. Подошел, стараясь не хромать, и вдруг отрезал, сам поразившись переполняющей голос дерзости.

– Ни в коем случае, граф! Прямо сейчас нужно скрыться. Немедленно! Драку и крики наверняка слышали, и скоро тут будут жандармы…

Андрей заморгал, словно его разбудили легким похлопыванием по щеке. Огляделся, теперь куда осмысленнее, но все же помотал головой.

– Едва ли скоро…

Он повернулся к далекой улице, еще более безлюдной в ночной час. Распорядился, чуть-чуть более человечный и знакомый, чем десять секунд назад:

– Господин Харитонов, помогите ее сиятельству завести мотоциклет. Лариса Михайловна, садитесь в седло и поезжайте к нашему дому. Быстро, главными проспектами и без остановок. Пожалуйста, заруливайте со стороны сада, Арсений Гуевич вас непременно узнает и впустит…

Ростовцева выдохнула так быстро и жгуче, что устыдилась бы и чувственная семинаристка:

– А ты?!

Смутилась, поджала губу, покосилась на Илью, но тот с интересом изучал низкое небо.

– А ты? – уже спокойнее уточнила Лариса.

– Срочное дело… – дыхание Протасова становилось все более тяжелым, совсем не таким, как во время драки. – Мы… с его сиятельством нагоним тебя предельно быстро…

Лариса заломила пальцы. Поворотилась к Илье, но тот только пожал плечами, снимая с себя всяческую ответственность.

Наконец девушка кивнула. Надела желтоватые очки, заправила окровавленный шарф под ворот комбинезона. Когда графиня вернулась в седло, Харитонов подступил сзади и надежно ухватился за металлическую рамку за сидушкой.

Перебирая ногами, Ростовцева повела мотоциклет к выезду, осторожно огибая разбросанные тела; Илья помогал, направляя и подталкивая.

– Готовы? – уточнил он, когда батальный пятак остался за спиной.

– Толкайте! – распорядилась графиня и начала насиловать стартер.

Илья поднатужился, стараясь не обращать внимания на боль в отбитых местах. Нацелил транспорт в сторону улицы, почти перешел на бег, и через пару секунд мотор ожил с неприятным звонким хлопком.

Уже выруливая из переулка, Лариса напоследок обернулась, но Андрей Константинович стоял неподвижно, глядя в кирпичную стену перед собой…

Когда шум мотоциклета стих и переулок наполнили только сдавленные стоны раненых, Протасов спросил в мерзлую пустоту перед лицом:

– Что означает узор на крышке? Орел и мертвая крыса?

Маркус стискивает невидимые кулаки:

– Это сугубо личное, дорогой граф, и тебе не должно быть дела!

Андрей улыбнулся. Не совсем естественно и совсем нездорово, так что вернувшийся к нему Илья обреченно опустил руки и совершенно не представлял, чем помочь.

– У нас с вами, – зачарованно прошептал Протасов, теперь глядя в ночное апрельское небо, – уже давненько не осталось ничего личного. Давай откровенно, старик. Начистоту. Потому что с этой минуты у нас уже не будет секретов…

Некроиерей в его голове молчал долго. Почти минуту. Но все же откликнулся.

Маркус тихо поясняет:

– Знак победы над незначительным умственным недугом. Возможно, фамильным. Мне удалось с ним совладать. Совсем незадолго до гибели Марии и самоубийства жены, но Сашенька успела преподнести мне этот символический подарок…

Андрей закрыл глаза.

Теперь Илья видел по его лицу, как сильно граф измучен неведомой хворью, объяснения которой не сыскалось бы ни в одном справочнике на всем белом свете. Смуглые скулы прорезались, стали острыми, как словно бы у чахоточного; под глазами затемнели жутчайшего вида круги, а щетина на всегда гладком подбородке казалась трехдневной…

– Я исполнил свою часть сделки, – проговорил Протасов звездам, едва заметным за облаками. – Клянешься следовать договоренности? Оставишь мое сознание в покое, перестанешь мучить мигренями и сводить с ума?

Маркус вздыхает, если такое вообще возможно:

– Как я уже и заявлял еще на старте нашей кооперации, дорогой граф, я обещаю сделать все, что в моих возможностях. Сила, живущая во мне – в самой сердцевине того, что я сейчас ощущаю собой, – сообщает, что искомый образ принесет покой. Возможно, нам обоим.

– Добро… Ва-банк!

Андрей вдруг ударил в ладоши. Не очень-то и сильно, но в почти полной тишине этот звук показался Харитонову револьверным выстрелом.

– Однако это не все, – вдруг прошептал Протасов. – Когда я был на инстанте, то почти убежден, что ты скрытно переговорил с отпечатком сэра Уитстоуна. Односекундно, что доступно лишь отпечаткам вне времени. И теперь ты расскажешь все, что еще узнал про шифр и его ключи.

Чужак в голове вспыхнул сгустком чернильной злости, от чего граф снова схватился за висок. Беспомощно, машинально, будто был способен примять, размягчить и выдавить из себя непрошеного спутника…

Маркус говорит, чуть повышая тон:

– Граф, на самом пороге возможной виктории вы вздумали выкручивать мне руки?

Протасов ответил сразу, причем спокойно и без раздумий.

– Полагаешь, нет возможностей?

Расстегнул пуговицы сюртука, затем кобуру «Княжича».

– Как будет угодно. В таком случае сейчас я попрощаюсь со своим преданным помощником и пущу в висок пулю. Ты должен знать, что осечек мое оружие не дает.

Харитонов застонал и подался вперед, совершенно не представляя, что ему делать. То ли руки графа хватать, то ли револьвер отнимать, то ли вовсе не вмешиваться в чужую войну… Почти до крови прикусил губу, стиснул кулаки, но трогать Андрея все же не решился.

Маркус взрывается:

– Не сметь!

Маркус продолжает чуть спокойнее:

– Даже думать о таком не сметь!

Маркус смиряется, хоть голос его и звенит в голове Протасова:

– Я расскажу. Все, что знаю. Но приготовься, что это не придется тебе по нраву…

– Ловлю на слове…

Андрей Константинович выдохнул, с виду победно, но бледный Илья уловил в этом и оттенок облегчения.

– Но расскажешь позже. Первым делом я выслушаю Ларису…

Рука графа скользнула за отворот сюртука, и Харитонов принял решение – если дворянин таки осмелится, он непременно выбьет оружие из его пальцев. Даже если это будет стоить ему совершеннейше шикарной работы и сломанного ребра… но Андрей только застегнул кобуру и вынул портсигар.

Затем обернулся к Харитонову и невесело улыбнулся.

– Ваше сиятельство, – знакомым ровным тоном попросил он, – окажите мне любезность? Подайте, пожалуйста, фонарь.

От облегчения у Ильи чуть не подкосились ноги, но он этого не выказал.

Чинно кивнул, брезгливо перешагнул через руку неподвижного студента. Нагнулся, сморщился от болезненной вспышки в грудной клетке, но подхватил увесистую жестяную конструкцию. Приподнял, теперь с еще большей ясностью разглядев, до чего же побелел граф. Даже сквозь густо-кофейный загар…

– Осмелюсь внести предложение, – сказал Харитонов и остался в отвращении от слабости собственного голоса.

Андрей Константинович, однако же, покосился вопросительно, без ожидаемого нетерпения.

– Не здесь, господин Харитонов, – многозначительно пояснил «граф» и повел глазами по кругу. – Эти люди… – он кончиком трости описал дополнительный полукруг над павшими «престольщиками», – кто еще в сознании, разумеется… так вот они и так могли услышать излишне много ненужного…

Протасов коротко встрепенулся. Будто бы получил игольный удар током и только сию секунду разглядел за пределами светового круга переломанных людей, живописно раскиданных по лужам.

– Иллюминацию мы возьмем с собой, – продолжил Илья, приободренный отсутствием протестов, – не думаю, что это будет низко. Временно реквизируем. Это ведь морской термин?

Протасов устало потер переносицу.

– Пожалуй, вы правы…

Кровь на его перчатке уже засохла, поэтому он не испачкался, но больше рук к лицу не подносил.

– Идемте, граф… – устало попросил он. – Пожалуйста, держите фонарь за плечом…

По следу мотоциклетических шин в жирной уличной грязи двое мужчин медленно направились к началу улицы. Обогнули тела, оставляя за спиной стоны одних и безмолвие прочих, все тем же неспешным шагом вывернули в направлении, в котором чуть раньше умчалась Лариса Ростовцева.

Андрей Константинович наконец поднял к лицу портсигар, по-прежнему сжимаемый в пальцах. Большим пальцем провел по выпуклому узору, явственно заказному и не лишенному красоты. Чуть притопил клавишу запирания, словно полноценное нажатие на нее могло спровоцировать страшнейший взрыв, и покосился на спутника – Харитонов старался держаться ровно за левым плечом и мужественно тянул вверх неудобный фонарь.

Протасов вздохнул и, не останавливаясь, отщелкнул крышку.

Тихую, почти не потревоженную голосами гуляк улицу наполнила мелодия музыкальной шкатулки. Со всей очевидностью многим более энергичная в оригинале, при исполнении на миниатюрных зубцах и выступах она казалась сонно-приторможенной.

Харитонов нахмурился, пытаясь вспомнить, но Андрей проявил эрудицию и избавил его от гаданий.

– «Хоровод духов», – тихо произнес он. Двумя пальцами брезгливо подцепил внутри самолепный бумажный конвертик Пудового с порошком вполне определенного назначения, надорвал и бросил под ноги. – Скерцо Бадзини середины века… ей очень нравилась эта мелодия…

В машинальной опрометчивости Илья едва не уточнил, о ком идет речь, но захлопнул рот и подпер дно фонаря набалдашником шилейлы – руки начинали затекать. Однако свет убирать было никак нельзя, потому что…

Под крышкой опустошенного портсигара действительно обнаружилось фото: миловидная девчушка четырех-пяти лет на высоком стуле на фоне рисованной березовой рощи; в руках она держала куклу.

Качество снимка оставляло желать лучшего, по всему выходило, что сделан тот был не меньше тридцати лет назад, и совсем скоро Протасов это предположение подтвердил.

– Это Мария, – тихо сказал он, медленно шагая под вскинутым фонарем и глядя в раскрытый портсигар. – Его дочь…

Только через несколько гулких ударов сердца Харитонов вдруг сообразил, что молодой граф повторяет за голосом в голове, причем почти слово в слово.

– Его дочь, – снова произнес Андрей. – Погибла в пятьдесят четвертом. В пожаре. Совсем вскорости после данного фотографирования… Еще через месяц жена Саша пролезла в петлю.

Короткая мелодия встроенного инструмента стихла.

Илья захотел прочистить горло кашлем, но постарался лишь бесшумно сглотнуть. Таким подавленным он не видел своего высокородного спутника ни разу за все месяцы необычного знакомства…

– Они опасались некрофамилианства… – задумчиво продолжал Протасов.

Впервые за долгое время в голосе нанимателя не сквозило натяжения или признаков нервического истощения. Он был спокоен, но не по-змеиному, а по-человечьи, какими бывают наконец-то отдохнувшие от длительного тяжелого труда.

Теперь мужчины шагали по улице с редкими и даже отчасти работающими газовыми фонарями. Но свою жертвенную ношу Харитонов опускать не спешил, будто от этого зависело нечто необъяснимо важное.

– Были умеренными православными и столь же умеренными отрицателями, – сказал Андрей, не оборачиваясь, но прекрасно осознавая, что компаньон его слышит. – Горе оставило его в бесповоротном одиночестве. Ему тогда едва исполнилось двадцать пять, как мне сейчас. Сразу после второй трагедии Юрий Гончаренко разорвал все деловые сношения, окунулся в некрофамилианство и бесповоротно перевоплотился в некроиерея Маркуса…

На улице почти не встречалось людей, а возвращающиеся домой пьянчужки совершенно не обращали внимания на странную парочку под фонарем. Однако же Илья все равно посчитал своим долгом оглядываться, высматривать и наблюдать за окрестностями в ожидании неприятностей, ведь теперь Андрей Константинович вышагивал едва ли не в гипнотическом трансе.

– Он убедил себя… – в горле графа запершило, но тот справился, – что если более никогда не сможет услышать голоса любимых, то хотя бы начнет урезонивать в необходимости этого других. По мнению Маркуса, это бесценный дар, но многие осознают сей факт чересчур поздно… Да, еще он всерьез опасался, что его не примут на обучение по старости возраста… Но мы с вами, Илья, – Протасов вдруг бросил вполне осмысленный взгляд через плечо, – даже не представляем, какую карьеру господин Гончаренко сумел-таки осуществить…

Андрей Константинович умолк. А Харитонов перевел дух, только теперь сообразив, что на время тихой мистической исповеди почти задержал дыхание.

Улица сменилась новой, но таблички с названиями терялись во мраке.

Граф оправил кожаный воротник, и его таинник вдруг также осознал, что на улице стало многим холоднее вечернего и сам он давно оледенел.

Илья быстро водрузил еще сияющий фонарь на отмостку ближайшего дома, нагнал удаляющегося Протасова, затянул шарф и тоже поднял ворот сюртука. Отбитая нога вынуждала прихрамывать все сильнее, но темпа Харитонов постарался не сбавлять.

Андрей осторожно, почти без щелчка, закрыл портсигар и спрятал в карман.

– Ты все видел. И слышал, – капитанским тоном констатировал он, и двойник графа не сразу сообразил, что тот продолжает разговор вовсе не с ним. – Доволен? Хм… И больше не испытываешь потребностей червем прогрызать мое сознание? Допускаю… Это действительно так? Приятно поражен, что ты тоже способен на метафоры, в особенности такого рода… И это означает обоюдовыгодный покой?

Еще через секунду Протасов кивнул; устало, но с видимым облегчением.

– Я принимаю твое заверение… Теперь снимок со мной, сможешь находить в нем утешение в любой момент. А теперь расскажи, что смог понять о дневнике Павла и его новых товарищах.

Маркус вздыхает…

Маркус светится розоватым сгустком сдержанного обещания…

Маркус говорит:

– Как, Андрей, ты уже мог догадаться при общении с графиней Ростовцевой, твой брат имел определенные связи с «Правдоборцами всемирового земного престола».

– Впервые слышу про такое сообщество, – негромко прокомментировал тот, вынуждая Харитонова мучительно гадать, о чем же идет речь.

Маркус усмехается:

– Тараканы тоже не очень любят выбираться на свет…

Маркус теряет шутливый тон:

– В их наивные первоочередные задачи входит освобождение человечества и сокрушение так называемой «тирании некрофамилианства»…

Протасов приподнял бровь, но припечатать ремаркой о донельзя преступном кощунстве таковой миссии не успел.

Маркус добавляет:

– К их опасным иллюзиям мы еще вернемся, а пока про дневник. Я несколько дней читал его твоими глазами, но в шифрах должной компетенции не имею. Понимаю обрывочно и едва ли больше твоего, но кое-что от англичанина действительно уловил и помогу копнуть глубже. Однако буду откровенен: если Павел заигрался и каким-то образом выведал нечто запретное… я не обещаю, что найду в себе право раскрыть тебе все до последней буквы. Ты, Андрей Константинович, обязан понимать, что даже в таком состоянии меня и доселе удерживают сан, клятвы и объективные обстоятельства сокрытия таинств некрофамилианства от непосвященных.

Если Протасов и испытал определенные сомнения относительно услышанного, то пока предпочел оставить их при себе. Причем таким образом, чтобы чужак в его сознании этой колебательности уловить никак не сумел.

– Но ты все же поможешь? – осторожно уточнил он.

– Кое в чем помогу…

Маркус говорит спокойно, впервые за многие месяцы без раскаленного давления, вызывающего оглушительные головные боли:

– И не поленюсь повторно предупредить, что, о чем бы ни поведала Лариса Михайловна, «правдоборцы» идут по доподлинно ложной дорожке. Небезопасной, но ложной. Павел, кажется, это осознал. Было бы неразумно повторять его ошибки…

Андрей Константинович Протасов остановился. Безымянная улица выходила на проспект, куда более оживленный даже несмотря на поздний час, с жандармом на углу, с редкими экипажами ночных гуляк, с шумом и музицированием из ближайшего кабака.

– В подобном, – пробормотал граф, – чаще всего убеждает тот, кто сам желает запутать следы…

Маркус многозначительно молчит.

– Ложна ли выбранная Павлом дорога или подлинна, – продолжил Андрей и снова обрел излюбленный взгляд в пустоту, сейчас расцвеченную электрическими рекламами, – но Лариса указала на реальную угрозу моему брату. Это тобой допускаемо?

Маркус вздыхает.

Маркус говорит:

– К сожалению, таковое побочное действие возможно. Положу, что в дневнике могут иметься обрывки всамделишных энигм, для кого-то весьма щекотливых. Так что, Андрей, отчасти я могу согласиться с госпожой Ростовцевой. И даже осмелюсь выдвинуть осторожное предположение, что твой брат мог покинуть жизнь вовсе не естественным путем…

– Полагаешь предательство и удар в спину?

Маркус пульсирует в недоверчивом сомнении:

– Едва ли. Кажется, внезапная утрата исследований Павла Константиновича стала для «правдоборцев» потрясением столь крупным, что их участие в его смерти я бы исключил… Однако взломай дневник, и как пить дать вычислишь истинных интересантов твоим братом.

Протасов повернулся к Илье.

Тот послушно переминался с ноги на ногу в шаге от высокородного ровесника и явственно мучался от безуспешных попыток свить цельную нить беседы из уловленных от того фраз.

Из-за холода и пережитых потрясений актера начинало зримо потряхивать, хоть тот всеми силами и старался держаться настоящим молодцом.

Андрей Константинович вздохнул и невесело улыбнулся.

– Что ж, друг мой, господин Харитонов, – совсем негромко сказал он, подступил и положил руку на подрагивающее плечо артиста, – вероятно, планы нашей крохотной труппы подлежат корректировке, и нам с вами придется-таки ненадолго задержаться в прохладных объятьях гостеприимного Питера…