Андрей Константинович ловко отскочил от противника. Не испуганно, скорее игриво, и закружил среди верстаков и ящиков, за каждым из которых вполне мог спрятаться взрослый мужчина.
Хромоногий ринулся за ним, придерживаясь за углы, размахивая ножом, шипя и ругаясь, но граф с легкостью избегал хоть сколь-нибудь опасных выпадов отточенной стали.
– Данька! – все с тем же неестественным смехом закричал Пудовый. – Да будет тебе плясать, хватай ты уже барина!
Усатый супротив Ильи тоже обнажил нож. Добротный, охотничий.
Харитонов потратил на его изучение ровно секунду, затем сделал шаг назад, выхватил «Княжича» и сразу, без предупреждения и не целясь, выстрелил противнику в живот.
Тот взбулькнул, охнул, захрипел, и боль в голосе бандита мешалась с неподдельным удивлением. Он завалился на бок, роняя нож и вцепляясь в рану скрюченными пальцами.
– Вот же шельма! – заревел Пудовый.
На этот раз он обрушился на Илью всерьез, без хохота или былой шаловливости.
Харитонов уклонился от молниеносного тычка в голову и едва успел ускользнуть от захвата. Попытался поджать руку с револьвером, чтобы хоть от живота пустить неприцельную пулю в вожака разбойников, но тот отмахнулся куда быстрее обычного человека – и угодил по стволу.
Кисть Ильи пробило гадкой дрожью, револьвер выдрало из пальцев и отшвырнуло под разобранный экипаж на цепях…
Единственный совершенный выстрел словно сбил оцепенение с неподвижных доселе механиков. Один из них с руганью бросился к дверце в свежевозведенной дощатой стене, второй затравленно выставил перед собой сорванный со стены молоток, а третий неожиданно вынул из-под обеденного стола немолодую охотничью двустволку…
Илья снова ускользнул от Пудового.
Качнулся в одну сторону, сделал обманный рывок, метнулся в другую… но вихрастый в «вээсконе» лишь хищно щурился, футбольным вратарем покачивался на месте и ни в какую не пропускал Харитонова добраться до отлетевшего оружия. Конструкция его шипела и лязгала, будто механизированное чудовище из фантастических новелл.
Вот вожак замер, бросил быстрый взгляд в угол с механиками и закричал:
– Стреляй, дурень!
Работяга прицелился в Илью, но линию пальбы перекрывал сам Пудовый; перевел стволы на мечущегося за ящиками графа. Губы работника дрожали, двустволка в руках ходила ходуном.
То ли отчаявшись выбрать цель, то ли чтобы не нарушать приказа, он наконец пальнул, но многим выше голов, почти в полоток, едва ли не для шумихи и отвлечения.
Усатый Данька от внезапности присел. Пригнулся, витиевато выругался, а затем перехватил нож за клинок и неожиданно метнул в Протасова.
Тот на мгновение побледнел, но вовремя вскинул трость в защитную дуэльную позицию и ртутью утек за деревянный столб. Вонзившийся в колонну нож завибрировал так протяжно и глубоко, что у Харитонова заныли зубы.
Воспользовавшись замешательством графа, бандит вытянул из-за пазухи револьвер… но в руке Андрея Константиновича уже матово поблескивал его собственный наган. Протасов выстрелил первым, дважды, не особо целясь, но вынуждая головореза отскочить за штабель.
По складу ощутимо потянуло пороховым дымом. Он растекался, заползал в закутки и охотно смешивался с ароматами дешевого табака, стружки, опилок и химической смазки для разобранного мотора.
Механик, однако же, стрельнул еще.
Теперь куда прицельнее, смелее – облако дроби накрыло столб, за которым укрывался Андрей, и ящики; почти зацепило и Протасова, и Даньку, а еще – чудом миновало подвешенную на крюк керосиновую лампу.
– Ты чего творишь, выблядок?! – заревел усатый, падая на бок. – Сгорим же, сучий сын!
Высунувшись из-за ящика, он прямо с пола прицелился в укрытие Протасова и несколько раз выстрелил в изжеванную дробью подпору.
Пудовый же продолжал наседать на Илью.
Наступал без спешки, с пугающей скоростью размахивая руками, любое попадание которых могло оказаться фатальным.
Не дозволяя тому приблизиться, Харитонов закружил по свободному пятаку и выхватил пату параоа. Теперь он вертелся натуральной юлой, более не имея возможности приглядывать за графом; его немигающий взгляд не отрывался от скелетной рамы на теле Пудового.
Вот тот замер, будто бы прицеливаясь всем телом, и бросился вперед…
Работник цеха переломил ружье для зарядки, но патроны из трясущихся пальцев только и сыпались на солому. Его подельник с молотком по-прежнему застыл истуканом, так и не решив, что же предпринять.
Усатый еще несколько раз выстрелил в Протасова, пули прошли в считаных сантиметрах от графского плеча; тот дважды отстрелялся в ответ, снова не целясь, будто бы для демонстрации сопротивления, но Данька вдруг вскрикнул. Схватился за пробитую шею, извернулся на полу, закорчился.
Еще дважды Андрей выстрелил в механика с двустволкой, но тоже не на убой, а чуть поверх головы. Тот завопил, отбросил ружье и пустился наутек. Мужичок с молотком огляделся, верно оценил ситуацию и бодро припустил за ним…
Граф выступил из-за столба и прицелился в Пудового, но теперь на линии возможного огня метался Харитонов. Вожак же несся вперед, и все трое уцелевших в схватке понимали, что единое лишь соприкосновение с ним будет стоить Илье переломанных костей…
Хау Ки`но застыл на месте.
До ужаса рискованно.
До самого последнего момента…
А затем нырнул вперед и в сторону, упал на колени под распахнутыми объятьями Пудового, скользнул по опилкам, вскочил и набросился на здоровяка со спины. Оседлал, уцепился.
Вожак зарычал.
Потянул руки за спину, но механизмы сыграли с гибкостью тела дурную шутку и не позволили ухватить. Он завертелся по залу кабаном, на загривок которому вскочил охотничий пес, и заверещал.
Казалось, организация «вээскона» позволяла ему совершенно не ощущать на спине веса взрослого мужчины. Через мгновение блондин замер, вдруг сообразив решение, и бросился к ближайшему столбу припечатать верткого Илью, но этой заминки Харитонову вполне хватило.
Он вбил заостренный край заокеанской дубинки под один из резиновых шлангов, подцепил рычажно, с усилием рванул на себя. Шипение стало оглушительным, почти в лицо Илье ударила струя горячего пара, а Пудовый внезапно припал на колено.
Тем же заостренным краем пату параоа Илья срезал еще пару кабелей; ловко, будто бы ежедневно практиковался, повторил прием с рычагом и отстегнул от бандитского плеча второй шланг.
Армейская конструкция застыла, словно примороженная к месту.
Пудовый попытался пошевелиться, но в повиновении осталась только левая рука. Он отчаянно выматерился, а затем рухнул лицом вниз.
Илья успел соскочить, причем очень мягко, как дикий кот. Наклонился и для надежности остриг с «вээскона» еще пару вспомогательных шлангов…
Пудовый взвыл.
Рванулся, попытался барахтаться или хотя бы просто перевернуться на бок, но сейчас кудрястый как никогда походил на крысу в проволочной ловушке.
Вожак сыпал проклятьями с безудержностью умалишенного, но татуированный противник его более не слушал – бросил пату параоа в подмышечные ножны, нырнул под разобранный экипаж, подхватил «Княжича» и завертелся, высматривая новые возможные угрозы.
Теперь Андрею стало очень хорошо заметно, что за общей стеклянностью Харитоновского взгляда царило настоящее боевое безумие…
– Граф?! – воскликнул Илья.
– Цел, друг мой… цел…
Протасов тяжело опустился на ящик неподалеку от поверженного усатого, в его потяжелевших руках повисли трость и револьвер.
– Перезарядите, – наждачно сухим голосом распорядился Харитонов, – возможно, отступать придется с боем!
– Конечно, друг мой, конечно…
Андрей Константинович нащупал патроны в кармане сюртука и понадеялся, что Илье незаметно, как подрагивают его пальцы. Нервно хмыкнул и дотянулся до слетевшего стетсона, облепленного грязной соломой. Словно не заметив на фетре мусора, граф надел и оправил шляпу.
Илья метнулся по залу, подскочил к двери во внутренней стене, подергал, но та была закрыта беглецами на засов. Он сделал еще один круг по цеху, лишь тогда окончательно убедившись, что противников не осталось.
Усатый с раной в животе тихо скулил и методично, словно насекомое, сучил ногами; его подельник Данька с пробитой шеей не шевелился вовсе.
Пудовый же продолжал сыпать проклятьями.
Илья обернулся к нему, как будто бы только теперь услышав. Подступил, наклонился, сунул руку сквозь перфорированную конструкцию на бедре и ощупал штанину.
– Смотри-ка, – глухо пробормотал он, – не надул…
Он выпрямился, поморщился от боли в ребрах и поднял к свету золотистый портсигар. Бегло осмотрел, сунул во внутренний карман сюртука, но тут же схватился за виски, чуть не разбив правый сжатым в пальцах револьвером.
– Заткнись! – закричал Харитонов в пустоту, заставив Андрея вздрогнуть. – Сейчас не время!
Протасов хотел что-то сказать, утешить и ободрить, но вместо него голос подал вдруг притихший Пудовый.
– Ну что, падаль, – просипел тот, зверино отфыркиваясь от лезшей в лицо соломы, – давай, сука, стреляй уже, раз стреножил… Не боялся никогда смерти, и ты бояться не заставишь!
Илья обернулся.
Его тяжелый взгляд будто бы обвалился внутрь, в самые мрачные глубины человеческого сознания. Он опустился на колено, поднял револьвер и приставил к виску бандита.
– Господин Ха… друг мой! – тут же встрепенулся Андрей. – Милейший друг! А можно обойтись без этого?
Харитонов поднял голову, и теперь в его глазах подмечалось чуть больше осознанности. Он несколько секунд понаблюдал, как граф перезаряжает свое оружие чуть треморными пальцами, и снова вернул внимание вожаку разбойников.
– При общении с подобными господину Пудовому, ваше сиятельство, – внятно и очень неспешно проговорил Илья, – оставлять таковых средь живых будет означать для нас лишь постоянное ожидание мстительной пакости.
Солома угодила Пудовому в нос, и он оглушительно чихнул. Протасов вздрогнул, решив, что этого точно хватит, чтобы палец компаньона дернулся на спусковом крючке. Но Илья даже не пошелохнулся.
– Не стану я пакостить… – промычал бандит.
– Не станет, слышите? – повторил Андрей с нервным вибрированием в голосе. – Давайте признаем, он не производит впечатление ловкого обманщика…
Харитонов бросил на него столь насмешливо недоверчивый взгляд, что и добавлять ничего не требовалось. Протасов же, как оказалось, мысль свою был готов развивать.
– Сами судите, – предложил он, не с первой попытки убирая заряженный наган в карман сюртука, – цыганчик посыльный нас и правда к нему привел, как и обещано было. Да и портсигар опять же на месте оказался.
– Еще скажите, – Илья прищурился и чуть сильнее придавил ствол «Княжича» к вихрастой голове, – что он правда деньги нищим на инстанты раздает…
Пудовый вдруг дернулся. Не в решительной попытке высвободиться-таки из разломанного «вээскона», а как задетый за живое или несправедливо оболганный.
– Мамкой клянусь, это правда! – хрипло выкрикнул он. – Весь Приинской про это знает, кого хошь спроси!
– Вот прямо-таки и клянешься?
– Клянусь отпечатком матери в камне! – шкурой почуяв, что роковую пулю можно отсрочить, Пудовый изогнулся, чтобы хотя бы искоса, но в глаза Харитонову заглянуть. – Дядь, да у меня семья по миру пошла когда-то от недостатка рублей на инстанты… Но я тебе так скажу, дядь, пусть я по взрослости на скользкую дорожку и свернул, об том ни на день не забываю!
Илья вздохнул. «Княжича» от вспотевших волос отнял, но в кобуру убирать пока не спешил. Спросил тихо, проникновенно, словно некроиерей на наставлении:
– И мы никогда более не увидимся по твоей воле?
– Зуб даю!
– И ни ты, ни твои вшивые подельнички не станете вынашивать никаких планов мести?
– Да сдалась мне твоя мстя, дядь… – Пудовый всхлипнул, немало удивив Андрея резкой сменой настроения. – Я ж и сейчас-то не со зла, дядь, кокаин это все! Думал, повеселимся чутка да господ важных попугаем… А тут, стал-быть, вон оно как…
Харитонов легко пристукнул стволом по наплечной раме «вээскона».
– А если кокаин через пару дней прикажет тебе поменять мнение? – чуть игривее спросил он.
Бандит, впрочем, смены тона не уловил. Теперь вихрастый здоровяк говорил с отчасти плаксивым жаром, будто на исповеди, торопливо и сбивчиво.
– Тогда, ваше высокоблагородие, сразу в сердце и стреляйте, даже укрываться не стану, – позволяли бы руки, Пудовый бы обязательно рванул на груди рубаху. – И товарищей моих стреляйте! Но клянусь, ваш-лагородие, ни сам, ни с ними зла вам учинять не стану!
Харитонов еще раз задумчиво приложил ствол к каркасу. И еще раз. Размеренно, звонко, словно часы время отбивали. На каждом пристуке Пудовый вздрагивал, а веко Протасова чуть подергивалось. «Час», другой, третий…
– Со всем почтением, друг мой, я обязан заявить, – отметил Андрей Константинович с малозаметным нервическим трепетанием, – что несколько иначе представлял себе наши с вами приключения…
На пятом «часе» Илья перестал звенеть по перфорированной рамке.
– Однако же признайте, – криво улыбнулся он, – что вам решительно нескучно.
– О, – Протасов насмешливо закатил глаза, – это уж несомненно!
Его соратник наконец встал с колена и отряхнул штанину от опилок.
– Ладно, – тихо признал Харитонов в спину пленника. – Не стану искушать тебя, обозначая фамилию твоего спасителя, Пудовый, но ты этого разговора лучше не забывай, – вернул револьвер в кобуру. – Там на улице есть еще твои люди?
– Нет… – облегченно выдохнул Пудовый, основательно приложившись виском о железную раму, но даже не заметив. – Были бы, на пальбу бы сбежались давно. Но если нагрянут, вам уж лучше тика`ть, а то, стал-быть, я и слова могу не успеть замолвить…
Словно в подтверждение его слов дверь пакгауза приоткрылась.
Мягко и бесшумно на идеально смазанных петлях, но Харитонов уловил, заметил, почуял легкий промозглый сквозняк. Вскинулся, снова выдергивая «Княжича»; Протасов без лишних наставлений скатился на другую сторону ящика и тоже выхватил оружие.
Кудрявый вожак взвыл. В этом коротком вое было горестное осознание, что его дружки прознали, нагрянули на выручку, новой драки не избежать, и он получит-таки свою последнюю свинцовую пилюлю…
Но на пороге стояли вовсе не бойцы Пудового.
– Спокойно, ваш-бродь, – ласково попросили из полумрака. – Ты пушку-то опусти, а то пальнешь ненароком…
Держа обе руки высоко поднятыми, в круг света от керосиновой лампы медленно вступил косоглазый блондинистый мордоворот. Свежий длинный синяк на его правых виске и скуле налился тяжелым и сочным. За первым мужчиной, тоже демонстрируя раскрытые ладони, показался приятель, чей нехитрый гардероб теперь был дополнен гипсовым шейным корсетом.
Пудовый умолк, заерзал в попытке извернуться и оценить новую угрозу.
– Чего там?! Дядь, чего молчишь?!
Протасов сглотнул липкий комок и покосился на Илью. Тот оружия опускать не спешил, и Андрей решил последовать его примеру.
– Вероятно, – тихо поинтересовался Харитонов и на шаг отступил к разобранному экипажу на цепях, – компенсация на выпивку оказалась недостаточной, и молодые люди пожаловали за полноценной сатисфакцией?
Светловолосый улыбнулся. Пожевал спичку, переместил в другой уголок рта. Его напарник, глядя на Илью с видом сонного бычка, ответил хрипло и растягивая слова:
– Не бзди, арапчонок. Мы тут по приказу бати.
Харитонов кивнул, словно бы поверив, но в то же время мысленно ругая себя, что не удосужился перезарядить собственный револьвер. Ладно, хоть отстрелять, в отличие от Протасова, успел всего ничего…
– Мы проделали что-то недопустимое? – спокойно уточнил он, стволом «Княжича» указав на раненого в живот, еще постанывавшего и сучившего ногами в пятне слипшейся кровавой соломы. – Это ведь не ваши люди…
– Не наши, – важно подтвердил Чудной и даже кивнул. Пожевал спичку. – Мил-человек, я руки-то спущу, ладно? А то затекают жуть…
– Опусти, – разрешил Илья. – Только попрошу без резких. Так вы поясните, чем мы обязаны этой внезапной швартовке?
Ответил снова Волокита. Глядел теперь не на Харитонова, а дремотно осматривал цех, склад, детали мотора, экипаж на цепях и торчащие из-за ящика ноги убитого Даньки.
– За помощь поблагодарить, – сказал он и тоже медленно опустил руки.
– Прошу прощения? – вмешался Протасов, выступая на свет. – Я не ослышался?
– Да едва ли, ваш-бродь, – Волокита хотел пожать плечами, но корсет помешал, и мужик поморщился от боли. Добавил, небрежно махнув на Пудового, будто муху сгонял: – Если вправду говорить, ваш-бродь, то батя никак не ожидал, что вы ему подсобите. Однако ж получилось…
Илья едва сдержал непроизвольный смешок.
– Так вы искали не нас, а Пудового?!
Чудной же сдерживаться не стал, откровенно хмыкнул. Сделал шаг к запертому в клетке «вээскона» светловолосому главарю, наклонился, уперся руками в колени и с интересом рассмотрел.
– Да его-то чего искать? – он помотал головой. – А вот нору евоную скрытную, где товарищ Пудовый безжалостно расчикивает краденые моторизированные коляски, это вопрос другой… Страсть у него к механике, не иначе. Но это ты, мил-человек, и сам по наряду евоному заметил, точно ж?
– Не исключено, – с прохладцей признал Илья. Затем мягко опустил взведенный курок и попросил в сторону: – Граф, пожалуйста, отнимите палец от крючка. Пока мы не намереваемся открывать огонь.
Волокита по дуге прошелся от ящиков до поверженного Пудового, оглядел Андрея и Илью, задержался мутным взглядом на налипших опилках, всклоченной одежде и волосах, покачал головой.
– Никак в толк не возьму, ваш-бродь, откуда ж вы такие сыскались… но вы и впрямь чуднее Чудного…
– Нас, знаете ли, о подобном уже уведомляли, – сипло ответил Протасов, но палец со спускового крючка убрал. – Однако же что случится дальше?
– Дальше что? – эхом откликнулся Чудной, и снова почмокал спичкой. – Шли бы вы отсель, вот что… Там чисто, на улице, не тронет никто.
– А с ним? – уточнил Илья, стволом «Княжича» указав на Пудового.
Чудной снова опустил голову, улыбнулся. Выпрямился, повел плечами.
– Жить будет, – с насмешкой пообещал он. – Но жить будет чуть иначе. Чтоб заработками делился не со швалью нищей подзаборной, а с уважаемыми людьми из центра, откуда и пропадают экипажи. Точно же, Пудик?
Тот фыркнул, закрутился в зажиме, снова сдул из-под лица солому.
– Ты за дела-то погоди лепить, – весьма дерзко прошипел вожак. – Высвободи наперво, а там и потолкуем…
– Идите, – Волокита стянул кепи и потер лысину ладонью. Встал так, чтобы путь к двери остался полностью свободен. И вдруг добавил, небрежно, как о чем-то малозначительном: – Кстати, ваш-бродь, от нас вам в качестве подарка и жеста доброй воли – чтоб знали, что камня за пазухой нет: два шпика, что за вами весь вечер вынюхивают, спят в карете у реки. Эт если интересно…
Протасов с интересом взглянул на Илью, но тот не отреагировал. Волокита же эмоцию графа воспринял по-своему, поспешив успокоить:
– Да живые они, живые. Просто вздремнули, так что можете ускользнуть.
Харитонов вздохнул, чуть помедлил и все же спрятал револьвер. Тут-то и оказалось, что Волокита прощальную речь еще не окончил.
– А вот парнишку на мотоциклете мы трогать не стали, – назидательно добавил он. – Молодой совсем, щенок прямо. А мы с твердыми понятиями…
Андрей и Илья снова переглянулись, и теперь удивления не смог скрыть даже Харитонов. Граф опустил наган в сюртук, перехватил трость.
– Благодарю вас, господа, – поклонился он, перемешав в жесте насмешливость и неподдельную признательность. – Надеюсь, случившиеся меж нами разногласия с этого дня останутся в прошлом.
– Ага… – косоглазый блондин широко улыбнулся, – останутся.
Пудовый же хохотнул, заворочался, скрипнул каркасом.
– Святый Петр! – просипел он с пола, пытаясь снизу вверх посмотреть на Чудного. – Так эти двое и вам бока намять успели?!
– Ох, Пудик… – Волокита подступил, поднял ногу и каблуком надавил на конструкцию «вээскона», где та болезненно пережимала бедро. Кучерявый застонал. – Помолчал бы ты, а?
Харитонов забрал с верстака шляпу, подошел к двери. Выглянул в ночь, выпустил графа и вышел следом; спиной вперед, все еще поглядывая на людей Чингисхана, но те определенно потеряли к странным господам всяческий интерес и теперь задумчиво осматривали раненого усатого.
Дверь закрылась, оставив компаньонов во влажной морозной темноте.
Протасов заморгал, привыкая к отсутствию света, а Илья вдруг замер и прижал ладонь к левому виску.
– Не сейчас! – прошипел он, и в тишине окраины голос показался преступно громким. – Замолчи, или я сейчас же вышвырну в реку!
– Все в порядке? – с сочувствием поинтересовался Андрей Константинович.
Илья издал неопределенный звук, стиснул зубы и кивнул.
– Теперь да…
На лице графа появилась нервная улыбка.
– Ох, и говорил нам Шалль не связываться с Пудовым… – прошептал он.
– Говорил, – признал его татуированный спутник. – А нелюбимая вами мерзкая лгунья из арендных комнат советовала не связываться с Чингисханом, помните? Но помог в итоге нам именно он…
– Тоже верно… – Андрей покивал, не скрывая еще переполнявшего возбуждения.
Харитонов в это время подступил к углу склада, осторожно выглянул.
– Есть интерес выяснить личность парнишки-мотоциклетчика? – поинтересовался он через плечо.
– Не уверен, – честно сознался Протасов, но тут же пожал плечами, – но вы же сейчас явно заявите, что это необходимо?
– Пожалуй, что так.
Мужчины неспешно обогнули постройку, стараясь не споткнуться и больше нужного не испачкать подметки в липкой грязи. Замерли, вглядываясь в темноту. К своему стыду, Андрей не заметил ничего подозрительного, но Илья почти без промедления прошептал, едва слышно и почти прильнув к графу:
– Вон там слева, ваше сиятельство, выше по проулку, в тени. Вероятно, звуки выстрелов туда не донеслись… Вижу отблеск фары. Вы бегите той же дорогой, что пришли к кабаку… вы запомнили? Отлично. А я попробую настигнуть напрямую. И еще, граф… далее мы окажемся не в речных заброшенных складах, так что револьвером пользуйтесь только в случае крайней жизненной необходимости.
Протасов вздохнул.
– Как будто я только и мечтаю пустить его в ход…
Он оправил шляпу, перехватил шилейлу и пошел вперед, причем вполне естественно, даже не глядя в сторону предположенной засады моторизированного шпика.
Харитонов выждал пару мгновений. Позволил глазам окончательно привыкнуть к полумраку, а затем осторожно, но твердо ставя ноги в грязь и огибая лужи, двинулся вдоль стены склада.
Стремительно пересек улочку, вдоль стены угольного склада направился дальше; прикинул, что теперь от примеченной в темноте фигуры его отделяет не больше тридцати шагов.
В далекой подворотне пьяный голос затянул «Ой мороз, мороз», ему подпела не совсем трезвая женщина, и это словно послужило сигналом…
Фара, до этого едва бликовавшая в лунном свете, вспыхнула, заставив Илью вжаться в стену. Мотоциклет кашлянул, завелся. Его всадник тут же крутанул машину на месте, со шлепками разлетелась влажная земля.
Мотор фыркнул, еще раз, и двухколесный скакун рванулся прочь.
Илья бросился бежать, уже не скрываясь и стремясь в одном мощном рывке нагнать злодея. Сократил дистанцию, приготовился к прыжку.
При ближайшем рассмотрении мотоциклетист оказался и вправду худосочным, что еще сильнее подчеркивалось кожаным комбинезоном. Когда до того оставалось не больше пяти метров и Харитонов уже тянул руку, чтобы с легкостью сорвать таинственную персону с седла и приложить оземь, мотор заработал в полную силу, и цель буквально выскользнула из пальцев…
Заюзив по вязкой луже и чуть не опрокинув мотоциклет, паренек пригнулся, прибавил скорости и свернул в проулок слева. Илья тихо выругался, мимолетно перевел дух, глубоко вздохнул и припустил следом.
За время переговоров с Пудовым и его людьми дождь окончательно стих. Однако менее мерзостной погода от этого не сделалась, благодаря чему улицы по-прежнему оставались почти безлюдны. Только шарахнулся в сторону припозднившийся пропойца – юный наездник лихо обогнул его и устремился к выезду на куда более благопристойные проспекты.
Илья побежал широкими шагами, стараясь держать дыхание и ни в коем случае не оскользнуться. Слева потянулись кирпичные склады, чуть более ладные, чем секретное логово Пудового; справа – приземистые жилые дома с закрытыми на ночь лавками на первых этажах. Фонари тут тоже наличествовали, но все так же не горели.
Мотоциклет увеличивал скорость.
Харитонов, темпа тоже не сбавлявший, вдруг осознал, что не догонит. Задумал бросить погоню. Может, даже пальнуть в воздух и вынудить совершить ошибку, врезаться в мусорную кучу или столб… но тут в конце улицы мелькнул знакомый силуэт.
Граф Протасов выскочил ровно посередь проезда. Лихорадочно, будто заяц в свете фонаря, огляделся, а затем шлагбаумом вытянул руку с тростью, а во второй гонщику подмигнул вороненым железом револьвер.
Мотоциклетист вскрикнул тонко и жалобно. Машинально скинул газ, но в последний момент задумал-таки идти напролом и обогнуть безумца, перекрывшего улицу… однако мотор неожиданно фыркнул и заглох. Фара погасла, оставив от Андрея Константиновича густо-черный трафарет на фоне далеких огней.
Илья стиснул зубы, хищно усмехнулся и снова перешел на бег.
– Не двигайтесь, любезный! – громко, но не переходя на крик, распорядился Протасов. – Мне не хочется пускать оружие в ход, но, если вы спровоцируете, я непременно сделаю это!
Парнишка взвыл. Несколько раз дернул стартер ногой, но чудо персональной транспортной техники словно решило предать.
Когда до шпика оставалась дюжина шагов, Илья замедлился и выхватил дубинку.
– Ни с места! – рявкнул он. Добавил уже тише, чтобы не привлечь лишнего внимания из окрестных домов: – Ответишь на наши вопросы и останешься цел, обещаю!
Паренек обернулся, отчаянно и нервно; верхнюю часть его лица скрывали крупные овальные очки поверх кожаного шлема, нижнюю – намотанный шарф.
Руки в толстых крагах лежали на руле, но Харитонов внимательно следил, чтобы наездник не потянулся за возможным оружием. Илья был все еще весьма разгорячен дракой с Пудовым и его людьми, и совсем не хотел перестараться, как это случилось в переулке за «Лебядью»…
Все медленнее, почти приставным шагом, он приблизился к мотоциклету.
Узкие плечи водителя поникли, он опустил голову. Затем пяткой выщелкнул проволочную подножку и опустил предательский транспорт на левый бок. Остался в седле, опираясь на выставленную ногу.
Илья продолжал медленно подступать.
Теперь он говорил тише и спокойнее, чтобы усыпить бдительность противника и не позволить тому произвести какую-нибудь глупость, способную стать одинаково неприятной для всех участников встречи.
– Как вижу, молодой человек, у вас новомодный мотоциклет Даймлера? – спросил он, покачивая дубинкой. – Если бы пользовались отечественным Костовича, то не заглох бы…
Наездник нервно хохотнул и помотал головой, будто никак не мог поверить в происходящее. Вздохнул глубоко и утомленно, и Харитонов невольно сдвинул брови.
– Граф, – тихо попросил он, – спрячьте оружие.
Уточнил, мягким тоном обращаясь к неизвестному:
– Ведь в нем нет необходимости?
– Ровным счетом никакой…
Илья нахмурился еще сильнее. Голос паренька показался знакомым, весьма знакомым, да вот только догадка все никак не желала ловиться в сети измышлений. А еще ему показалось, что парнишка лишь кажется таковым…
– Снимите, пожалуйста, очки! – приказал он.
Обогнул мотоциклетиста, застыл у переднего колеса и прицелился в шпиона дубинкой. Протасов, тяжело дыша, подступил и остановился за спиной товарища.
– Добрый вечер, господа! – кивнул наездник и поднял на лоб массивные желтоватые очки на резиновом очелье. – Что ж, вынуждена признать, вы действительно поймали меня…
Илья окаменел, рот его приоткрылся. Протасов выдвинулся вперед, вцепился в плечо компаньона, прищурился в полумрак и ошарашенно прошептал:
– Лариса Михайловна?!
– Во плоти, – улыбнулась Ростовцева и ослабила шарф на подбородке. – Ума не приложу, как вы меня вычислили, но изловить помогло сущее везение!
И она рассмеялась. Заливисто и музыкально, что на полуокраинной, темной и вымоченной дождем улице выглядело совершенно неуместно и даже отчасти инфернально.
– Но как?! – забормотал Протасов, все еще не веря глазам. – Почему?! Откуда и отчего вы здесь?!
Он торопливо спрятал револьвер в кармане сюртука и испуганно огляделся, но улица оставалась пуста, а до более оживленной, откуда Андрей и прибежал, их отделяло не меньше двух дюжин шагов.
– Ох, господа, оставьте притворство, что вам это неизвестно…
Лариса чуть сильнее размотала шарф и стянула его тканевые волны на грудь. Ее зеленые глаза сверкали, большой рот гнулся в улыбке, в которой мешались истеричная радость и горечь от собственного провала.
Харитонов, однако, свое замешательство поборол куда быстрее графа. Опустив дубинку, он прокашлялся, склонился в легком поклоне и сказал:
– Ваше сиятельство, не сочтите за дерзость, но мы все же будем настаивать на получении объяснений.
Лариса, продолжая улыбаться, перевела взгляд на его татуировки, в скудном освещении выглядевшие провалами в бездну.
– Прямо здесь, милостивый государь? – усмехнулась она. – Сейчас?
– Боюсь, – ничуть не смутился Илья, – того требуют обстоятельства. Зачем вы выслеживали за нами, да еще и в столь неблагополучном районе?
Мотоциклетистка вздохнула, не самая миниатюрная грудь под комбинезоном соблазнительно гуляла вверх-вниз, словно от своих преследователей девушка удирала пешком. Графиня стянула правую крагу, расстегнула один из трех кожаных кошелей на широком поясе; вынула компактный портсигар, оттуда – папиросу и бензиновую зажигалку.
– Итак, – непреклонно повторил мужчина с белой серьгой, – ваше сиятельство?
– По множеству причин, – она задумчиво постучала папиросой по второй перчатке, глаз не поднимала, – в том числе, чтобы убедиться, что вам не будет грозить опасность.
Харитонов почти нахмурился, но вовремя сдержался.
– Вы предполагали, что нам может грозить опасность?
– Я наблюдала ваш визит в Дом Чествования, – ответила девушка, и теперь в словах прозванивало трудноуловимое раздражение. – Положу, там вы пытались связаться с отпечатком Павла, и я так же положу, что безуспешно. А вот дальнейшие ваши передвижения, господа, до сих пор остаются для меня полнейшей загадкой. Мне показалось, или я слышала выстрелы?
– Показалось, – спокойно солгал Илья. – А наш поход в Некрофамилианский Дом никак не соотносится с Павлом Константиновичем.
Она подняла на него зеленые глаза, теперь наполненные недоверчивостью. Еще секунду поигралась папиросой.
– Почему вы убегали? – с недоумением вклинился Протасов.
– Кристаллическая поляризация линз по методике Френеля, – Ростовцева многозначительно постучала пальцем по очкам на лбу, – разработанной им и учениками через сорок лет после смерти. Если кратко, позволяет недурно видеть в темноте.
Мужчины переглянулись, девушка утомленно вздохнула и соблаговолила пояснить:
– Я просто заметила, что вы разоблачили мой наблюдательный пункт…
– И все же, – заведенным автоматоном повторил Харитонов, – зачем эти игры?
Лариса щелкнула зажигалкой и на секунду озарила игривую ямочку на подбородке. Закурила, причем без мундштука, с пальцев. Неспешно выпустила в небо струю дыма, смешанного с паром от разгоряченного дыхания.
– Андрей Константинович, – наконец задумчиво откликнулась она. При этом смотрела она теперь на темный фасад двухэтажного дома напротив, не поворачиваясь ни к Илье, ни к графу. – Боюсь, мое предприятие секретно и пояснениям не подлежит. Но позволь по старой дружбе вместо ответа на бессмысленные подозрения сделать тебе совет?
Она снова затянулась папиросой, бросила короткий взгляд на Харитонова, затем, исподлобья – на все еще растерянного графа, и, не дожидаясь ответа:
– Оставь это дело, – теперь в голосе графини отсутствовали малейшие намеки на лукавство или смех. – Паша посвятил себя благородному делу, но судьбе оказалось неугодно позволить ему пройти этот путь до конца. Тебя же заклинаю искренне и без задних мыслей – не следуй его примеру. Иначе в следующий раз выстрелы могут мне не просто показаться…
Андрей сипло прокашлялся и помотал головой.
– Боюсь, графиня, я вас не совсем понимаю…
Лариса вздохнула, вновь не удостоив его взглядом.
– Предлагаю развязаться со слежками и неспокойными деньками, хорошо? – сказала она, по-прежнему глядя в темноту. – Просто отдайте его дневники. Я уверена, они хранятся в надежном месте особняка. Найдите их и передайте мне, и после этого я навсегда покину вашу интереснейшую жизнь…
Мужчины в очередной раз переглянулись, хоть во мраке это оказалось и совсем не просто. Протасов выглядел откровенно пораженным, а вся его поза словно призывала Харитонова на выручку. Но вдруг граф потер лицо, ликующе застонал, а затем воскликнул – сдавленно, словно сам испугался возможной громкости:
– Позвольте-ка предположить!
Затем Андрей Константинович вскинул руку и без какой-либо этичности навел палец на Ростовцеву, словно метил из револьвера; да так стремительно и резко, что с рукава взлетел веер дождевых капель.
– Буревестник! – еще более драматично выдавил Протасов. – Лариса! Чайка! Так это вы?!
По лицу молодой графини скользнула тень. Она нахмурилась, поджала губу. На подбородке снова образовалась ямка, но Илья был готов спорить, что сейчас отнюдь не от радости или азарта.
– О-о, – с пониманием протянула Лариса, – значит, хотя бы часть записей вами уже обнаружена…
Девушка покивала, улыбнулась – причем не скрывая грусти, и снова затянулась папиросой.
Харитонов, обратившийся в статую, боялся пошелохнуться и искренне радовался спасительному полумраку, скрывавшему стыдливый румянец на загорелых щеках. Он покосился на Андрея, в который раз оценив остроту его ума и пожурив себя, что до такого мог бы додуматься и сам…
Протасов же умолк, будто потерял механический завод; он мучительно подбирал последующие вопросы и косился на окаменевшего компаньона все тем же умоляющим взглядом. Илья незаметно кивнул, прочистил горло и заставил себя снова включиться в деликатный разговор.
– Лариса Михайловна… – негромко произнес он, все-таки удостоившись небрежного взгляда, – при всем уважении, простите, что позволяю себе столь фамильярное общение с вашим сиятельством… но случившееся этой ночью на берегу Ини также не имеет ровным счетом никакого отношения ни к покойному Павлу Константиновичу, ни к его записям…
Девушка пожала плечом и щелчком отшвырнула окурок, зашипевший в луже.
– Может быть, может быть…
Она натянула толстую защитную перчатку, поежилась от царящей вокруг сырости и добавила с кисловатыми оттенками безразличия:
– В таком случае меня и впрямь мало интересуют ваши похождения. Но должна повторно предупредить: если вы не послушаете моего совета и не избавитесь от дневников, ваша жизнь более не будет безмятежной.
А затем она всем корпусом повернулась к Харитонову, вскинула твердохарактерный подбородок и посмотрела мужчине прямо в глаза:
– Вы осознаете, на что я намекаю, милый граф?
Стоящий за плечом товарища Протасов издал странный сдавленный звук, шумно выдохнул, а Илья сжал губы и медленно, с избыточной обстоятельностью спрятал дубинку под сюртук…
Мельбурн
июль-август 1885 года (20)
…Густой и противоречивый клубок чувств, воспоминаний и эмоций никак не желал упорядочиваться, оформляться в доступную простоту и естественную ладность для восприятия.
Бывало, что в редкие и непредсказуемые моменты просветления граф Протасов ловил-таки себя на чистейшем осознании: вот он на больничной койке, а кругом суетятся сестры милосердия в фиолетовых передниках.
Но затем, и весьма вскоре, в голове снова наступали тьма и полнейшая чересполосица, какие проявляются после удара головой обо что-то крепкое, для удара головой совсем не предусмотренное.
Обрывки самых противоречивых образов вспухали в его сознании, словно пузыри на болотной тине – взрастали, надувались и набирали объем, а затем взрывались клочками картин, совершенно иррациональным образом пугая Андрея и вызывая физическую тошноту.
Относительное успокоение наступило лишь через сутки, когда Протасов наконец смог сесть в узкой койке, выпить чашку бульона и выслушать от сестры-во-смертии Тамары ужасающие новости о случившемся в ночь жуткой бури…
– Обережники ранним утром вас нашли, болезного, – с горечью говорила она.
Причем чуть ли не слово в слово повторяла уже третий или четвертый раз, словно опасалась, что пострадавший граф не запомнит.
– Как шарахнуло, они из служебки подвальной-то и повыскакивали, неладное почуяли, да уже поздно было. Вас сразу сюда и снесли, прямо под ливнями, благо тут до госпиталя от Дома Укрепительства всего-то квартал. А некроиерей наш, благочинный владыка, любимый собрат-во-смертии Маркус… он-то мертвый был уже совсем, его сразу в холодную спустили. Машины замкнуло, говорят, накрепко… повезло еще пожару большому не случиться. Ах горе-то какое, утрата какая! Удар был силы страшенной, перстень его некроиерейский даже сгорел и расплавился, остатки и с пальца-то снять не смогли.
А потом Тамара заботливо склонялась к нему и заглядывала в глаза, словно пыталась что-то разглядеть на их дне.
– А вы, собрат-во-смертии, так и не припомнили, кем будете? Другом собрата Маркуса, как обережники сказали? Родственником ему, может? Вы не спешите, болезный, поправляйтесь, вспоминайте…
Протасов слеплял веки и что на третий пересказ-вопрос, что на четвертый отвечать не спеша, и все еще ощущая себя будто бы после сильнейшего мозгового сотрясения.
Знакомство с пожилым голубоглазым некроиереем, их неоправданно разгульная пьянка, походная авантюра, совместные возвращенческие планы и жаркие убедительные речи старика – все казалось истлевающими лоскутками сна, от которого просыпаешься в поту…
Тамара ухаживала исправно.
И подушку оправлять заходила, и взмокшую простыню меняла быстро, и попить подносила по одному молчаливому жесту. Разве что сетовала да жалилась бесконечно.
Дескать, хороший человек был некроиерей Маркус, ох, хороший… какое же, дескать, несчастье, а ведь совсем недавно прибыл, и вообще по возможному единогласию столичной Духовной коллегии мог в следующем годе вернуться и возглавить… до чего же трагично случилось.
– А еще, – она понижала голос, будто Андрею Константиновичу подобные некрофамилианские сплетни могли быть интересны, – жуть как пугающе.
Потому что, дескать, молния, в Дом ударившая и машину повредившая, странный сбой в системах вызвала. И сколько бы младшие служители-некроиереи на инстант с Маркусом выйти ни пытались, не обнаруживает Дар его отпечатка. Вот прямо совсем!
Оно, дескать, конечно, может и так случиться, что на приложение по прибытию в Мельбурн его владычество Маркус и не ходили вовсе, а отпечаток его мортинитовый нынче исключительно в столичном русском Даре покоится… но разве ж в такое честный некрофамилианин вообще поверит?
Андрей слушал молча.
Старался не стонать от головной боли, принимал разведенные порошки, пил бульон и снова проваливался в полузабытье…
…Из госпиталя его отпустили только через три дня, ровнехонько после скромных похорон уважаемого некроиерея Маркуса. Кремация во все еще недоверчиво настороженной к некрофамилианству Австралии в цивилизованных местах была строго запрещена, потому хоронили седовласого деда по старинке, на пригородном кладбище Карлтон-Норт.
Отпустили Андрея Константиновича, лишь получив с него честное слово, что после воспоминания о своем происхождении, восстановления физических и ментальных сил он всенепременно вернется в Дом Укрепительства. Чтобы, так сказать, в полной мере пояснить случившееся особенной комиссии и принять посильное участие в расследовании, проводить которое пока было решено собственными мощностями, без привлечения лишнего внимания имперской столицы.
Разбитый, сотрясаемый мигренью и едва переставлявший ослабевшие ноги, Протасов изловил драймена и в тряском экипаже добрался до двухкомнатной квартиры, что каждую зиму традиционно снимал в промышленной зоне почти на берегу залива. А добравшись – рухнул на кровать, не снимая сапог, и снова погрузился в кошмар, продлившийся еще два бесконечных дня…
…Когда Андрей Константинович впервые услышал голос Маркуса, ему показалось, что это говорит отягощенная виной совесть. Но уже через секунду осознал, что это не его внутренний голос, искусно подражающий интонациям старого некроиерея, а действительно он сам – чужеродный и незваный, но прозвучавший прямо в голове.
Сознание взорвалось очередным газовым пузырем; на глаза будто надавило изнутри, и старик спросил робко, но вовсе без страха в голосе:
– Что происходит, мой дорогой Андрей Константинович?
Несмотря на изнурительную боль внутри черепа и шее, молодой граф подскочил на кровати. Оглядел пустую комнату, осознав себя с револьвером в руке. А в следующий момент Маркус заговорил многим смелее, хозяйственнее, и после этого не умолкал уже ни на минуту.
Ему хотелось разобраться.
Он не верил.
Требовал зе`ркала, поездки на погост, разговоров с коллегами-некроиереями, похода на инстант, снова зе`ркала. Чтобы граф незамедлительно уколол себе руку иглой. Чтобы ни при каких обстоятельствах не думал о крысах, мерзких гадких крысах. Чтобы ночь просидел с приложенным ко лбу дорогущим льдом. Крепкого сна требовал. Немедленного приложения в Доме Духовного Укрепительства. Еще более срочного телефонирования в Ново-Петербург. Чтобы отец выпустил его из страшной бездонной ямы. Рому. Колдовской бушменской пыли. Опять рому. В очередной раз – зе`ркала.
Он мешал думать, он глухим и беспринципным нахлестом перекрывал и заглушал собственные мысли Андрея…
Сначала Протасов пытался стойко игнорировать голос Маркуса.
Затем попытался договориться. Но невидимый старик упорно отказывался признавать, что во время их взбалмошного похода в Дом приложения случилось что-то… чему пока нет ни малейших объяснений.
Еще через день граф приспособился мало-мальски вести быт, почти при этом не срываясь в приступы жутчайшего головного онемения, – смог прибрать в комнатах, сходить в лавку и даже согреть воды для умывания.
Было непросто. Но Протасов стискивал зубы и пер сквозь шторм негодований мертвого некроиерея, словно на абордаж под встречным огнем…
Еще через день он придумал заглушить голос выпивкой.
Помогло, но едва сознание вернулось к похмельному графу вместе с зябким зимним рассветом, тут же образовался и вездесущий отныне Маркус. Причем не галлюцинация, не морок, не воспоминание и определенно не психонервический недуг.
Настоящий Маркус.
Бесплотный, но настоящий, каким-то роковым образом подселившийся в чужое мышление.
Настойчивый.
Наглый, если угодно…
Тогда Андрей Константинович попробовал таблетки яньмо и сушеный «горячий снег». Криоконит, не до конца истраченный в злополучную ночь. Даже «жабью глину», раздобытую у китайских рыбаков через морщинистую хозяйку дома.
Ядовитые снадобья помогали… но ненадолго, как и обжигающие нутро продукты перегонки. А затем его владычество снова возвращался, причем требовательный, властный и громкий, каким явственно умел быть на посту некроиерея.
Он заставлял Андрея скрежетать зубами, подвывать по ночам, плакать и даже тихонечко молиться, хотя граф и сам не понимал, к какой высшей силе относятся его мольбы…
Случившееся с собой Протасов начал воспринимать как влетевший в голову осколок картечи. Он немало слышал о судьбе бедолаг, получивших сходную рану, и за годы мореходства даже повидал некоторых, но никогда до самого конца не осознавал, что те переживают… и вот судьба решила ему наглядно продемонстрировать. Только без бортового залпа перехваченного британского корвета, а через импозантного старика с мортинитовым перстнем на пальце.
Большую часть времени Маркус настаивал на возвращении Протасова в Дом Укрепительства. Причем призывал того сразу примириться с мыслью, что с наибольшей вероятностью «они с Андреем» – теперь невидимый старикан все чаще использовал именно такую формулировку – наверняка взойдут на жертвенник науки. Но раз сам Маркус уже смирился с легкостью наступления смерти, да и от бренного тела избавился, его другу графу тоже стоит скрепить сердце и всучить себя ученым мужам…
Протасов посылал некроиерея к черту. На дно океана. К демонам островных племен. А еще по куда более непристойным, совершенно неподобающим для графского лексикона адресам.
Снова пил, хотя бы ненадолго проваливаясь в благословенную тишину, где назойливый чужеродный голос не разрывал черепную коробку изнутри. А потом возвращался в реальный мир и обреченно наблюдал, как день за днем становится бледнее лицо, как натягивается кожа на скулах, как жизнь и силы жить покидают его сознание и тело…
…А еще через два дня сморщенная Цюй Сяотун принесла телеграмму.
Надежная старуха, год за годом предоставляющая жилье и стойко хранившая тайну о личности морского разбойника, она входила в полдюжины на весь Мельбурн людей, знавших об истинном происхождении квартиранта, и именно благодаря ей Андрей мог без риска организовывать коммуникации с российским посольством.
Открыв столетней китаянке, Протасов невнятно поздоровался на ее родном языке и протянул руку за брикетиком с картинкой огненного дракона на упаковке.
Затем задумался.
Вспомнил, что больше умаотнимательного пока не заказывал, и поднял глаза.
Застыв на пороге, госпожа Цюй скользнула взглядом по изможденному лицу молодого графа. Синеватые губы старухи дернулись, но она ничего не сказала. Но поклонилась так трагично и медленно… протянула конверт так почтительно и робко, что временно заткнулся даже незатыкаемый Маркус.
– Это снова твой брат, я полагаю? – поинтересовался старик, прочитав скупую телеграмму глазами Андрея.
– Убирайся из моей головы… – пробормотал тот, наливая себе рома и бросая в бокал ядовитую каплю.
Эта фраза стала его мантрой. Универсальным ответом на любое высказывание подселившегося в сознание варяга.
Он ждал, что сейчас Маркус снова ввернет что-то якобы мудрое, дельное с его точки зрения, хозяйственно-командное, будто старик считал себя вправе не только жить в новой оболочке, но и командовать ей на правах полноценного обитателя.
Однако мертвый некроиерей вдруг промолчал.
Причем так долго, что Андрей даже не донес до губ бокал со спасительным напитком.
– Ты ведь все еще здесь? – тихо спросил он в пустоту комнаты.
– Здесь, Андрей Константинович… – на этот раз тон Маркуса был незнакомым. Не виноватым, отнюдь, но куда более… смиренным. – Куда же мне теперь деваться?
Протасов отставил опасное питье, вздохнул и осторожно уселся за стол. Повертел в пальцах послание о внезапной кончине старшего брата. Уточнил с осторожностью:
– Готов спокойно поговорить?
– Вероятно, выбора мне не предоставлено, – ответил старик. Не без горечи, но и без былого хамского напора. – Если я позволю тебе еще неделю травить себя, это тело в итоге не достанется вообще никому…
– Хорошо, – Андрей облизнул губы, притянул кувшин и плеснул в пустой стакан питьевой воды. – У тебя появилось понимание, как ты вообще… попал в мою голову?
– Ни малейшего. Такого рода сбой в машине приложения… замыкание, нужно полагать, спровоцированное небесным импульсом, к тому же отягощенное полуторной петлей… Ни один человек на всей Земле не был способен предсказать такие последствия…
– Хорошо, – повторил Протасов, хотя ничего хорошего себе даже представить не мог. Глотнул застоявшейся воды. – Раз уж нам какое-то время суждено делить одну каюту, быть может, у тебя появились мысли, как… провести разделение? Без скальпеля в моей голове, разумеется. Ты же умный. Ты про некрофамилианство знаешь в разы больше меня, недоучки. Либер Веритатис, небось, наизусть вызубрил…
– Ты, кстати, проделывал большие успехи, – мягко вставил некроиерей. – Зря бросил, хоть теперь я и понимаю причины…
Андрей выпрямился.
Впалые, давно небритые щеки окатились румянцем, проступившим даже сквозь непрошибаемый океанский загар.
– Ты что же это, – прошипел он, стискивая кулаки, – мысли мои читать обучился?
Маркус вежливо откашлялся. Ну или Андрей это так ощутил, но эмоция была очень яркой, наглядной, и вдруг позволила осознать, что старику… неловко?
– Отчасти, – тихо признал тот. – Отголоски. Словно бы отпечатки отпечатков. И только не там, где ты запрещаешь даже себе…
Протасов выругался. Негромко, но необычайно чувственно.
– Ты выбора мне не оставляешь, – пробормотал он.
Дотянулся до небольшого ножа, перепачканного, липкого, уже много дней немытого. Покрутил перед собой, отложил на конверт, в котором принесли телеграмму.
– Я тебя вырежу, – сказал Андрей ровно. Без эмоций, не угрожая, а будто бы констатируя невеселый факт. – Просто вырежу из собственной головы. Помру, так тому на роду и написано. Но такого тебя я оставлять в себе никаким образом не могу…
– Прости, Андрей, – вздохнул Маркус, – но прошу, не спеши. Я только учусь себя контролировать. И новым нормам приличия, если позволишь, тоже…
Выпуклый бок стеклянного кувшина ухмыльнулся графу его собственным отражением, кривым и болезненно искаженным.
– Страшишься умереть повторно?
– Едва ли, – в неслышимом голосе старика действительно не обнаруживалось испуга. – Но врожденный оптимизм настаивает, что мы все же способны найти выход.
– Появились мысли?
– К сожалению, пока осмысление возможных перспектив разделения представляется прожектерством.
Андрей хмыкнул чуть громче. Взглянул на бокал с наркотическим питьем, но снова подлил лишь относительно чистой воды.
– И ты… – уточнил он после пары глотков, – это точно ты?
– Да, – спокойно признал Маркус, – я – это точно я. Всецело. И, в отличие от классических некрофамилианских следов в мортините, я осознаю, что… что моя физическая оболочка окончила земной путь.
Протасов встал и походил по комнате, с ужасом подмечая, в до какой степени свинских условиях был вынужден жить последние дни. Вернулся за стол, утомленно навалился на локти и подпер небритые щеки ладонями.
– Почему ты не желаешь дать мне покоя?
– Пока я не совсем понимаю, как, – с обманчивой честностью признал старик. – Ощущения, граф… они, конечно же, совсем не такие, как при жизни. Меня постоянно что-то гнетет, куда-то тянет. Я будто бы стал злобной лярвой, причем по совершеннейшей несправедливости… неупокоенным духом в ржавых цепях, о которых так любят сочинительствовать мистики. И да, Андрюша, это выше моих контролирующих сил. Даже возмечтай я дать тебе покоя, не уверен, что справлюсь…
Протасов чуть не взвыл.
– Ты хоть осознаешь, что в таком состоянии я ничего не смогу? – то ли продумал, то ли вслух прошептал он, глядя в бесперспективную бездну перед собой. – Ни командовать экипажем, ни вести переговоры. Сучий хвост, да я даже на поминки родного брата отправиться не смогу…
Старик реагировать не поспешил. Молчал, как если бы притаился, но Андрей прекрасно ощущал его совсем рядом, на самом краю осмысления, притаившегося словно крыса за трюмовой бочкой.
– Ты вообще здесь? – устало подумал он.
– Да, – откликнулся Маркус. – Но я думаю. Нащупываю…
– И что же именно?
– Ориентир. Гарантию. Маяк. Якорь, если рассуждать знакомой тебе терминологией.
Андрей Константинович откинулся на спинку стула и вдруг осознал, что впервые за две недели кошмара ощущает себя почти в безопасности одиночества.
За узким зашторенным окном опять шел дождь. Но не яростный, а ленивый и моросящий, и Протасов едва не задремал сидя, как тут Маркус снова подал голос.
– Кажется, я кое-что разглядел, – произнес-промыслил он, но теперь вовсе без властно-капризного нажима, как привык за минувшие дни, а спокойно, отчасти даже робко. – Не уверен, что это подействует, но образы… и ожидания… Знаешь, я бы как минимум попробовал. Однако лишь при условии, что ты собираешься-таки вернуться в столицу для переполучения дел покойного брата…
Андрей подобрался.
Впервые за мучительные полмесяца он ощутил нечто, похожее на голод. Попробовал вспомнить, когда в последний раз нормально ел. Пусть даже не нормально – просто хоть что-то ел?
Не смог.
Выпил еще воды.
Маркус терпеливо ждал.
– Говори! – приказал Протасов.
Он попробовал сопроводить распоряжение мощным ментальным сигналом, ненатуральным давлением, своего рода ярким и сознательным маркером хозяина… и у него вдруг получилось – сущность некроиерея поддалась, продавилась резиновым мячом, послушно уменьшилась в размерах, если таковые категории вообще применимы к пульсирующим в голове образам.
– В Питере ты съездишь на Змеиногорскую, – послушно откликнулся его владычество, – дом укажу и детали дам. Там я снимаю… снимал апартаменты для… скажем так, для отдыха от дел некрофамилианских. И для своего мирского прошлого, выбросить трусливая рука не поднялась. Сыщешь хозяйку, представишься моим знакомцем, достоверные подробности я тоже сообщу. Среди вещей заберешь портсигар. Простенький, но памятный. Если фото, спрятанное под крышкой, не остановит моего беззвучного резонерства… если не утихомирит пожара, который я испытываю бестелесно… тогда… тогда окончательное решение принимать тебе.
Он будто бы вздохнул, или же это сделал сам Андрей…
– Выдержишь месяцы путешествия? – уточнил Маркус, и давления в его голосе было разве что на намек. – Только без медикаментов и шаманских снадобий, на силе воли и вере в нашу общую викторию?
Протасов встал, в тот же момент немедля ощутив, до чего же вымотан. Снова без особой цели прошелся по комнате и приоткрыл окно, впуская стылый влажный воздух.
– Увидишь снимок моими глазами и угомонишься? – вопросом на вопрос уточнил Андрей Константинович у мелкой мороси вдоль околопортовой улицы.
– Большего обещать не могу, – ответил приятный мужской голос в его голове. – Надеюсь. Верю. Изо всех сил, что еще остались у этого подобия моей сути, я клянусь, что постараюсь вернуть тебе покой, и уже после этого мы станем раздумывать, как поступить дальше. Если же ничего не выйдет и ты решишь стреляться… пожалуй, к этому времени я уже окончательно смирюсь с бесследным растворением в Бесконечной Мгле.
Граф снова зашагал вокруг стола, чуть покачиваясь и спотыкаясь, как юнга в первый шторм. Брезгливо заглянул в спальню, прокуренную, вонючую и давно не проветренную.
Остановился подле умывальника, несвежим рушником протер мутное забрызганное зеркало. Взгляд его казался донельзя обреченным, но, когда он упал на татуировку и серьгу, в нем прибавилось еще и явственное сомнение.
– Хорошо, – сказал Андрей самому себе, всецело уверенный, что его владычество Маркус сейчас тоже наблюдает этими самыми бледно-голубыми глазами. – Однако отправляться придется инкогнито, в таком виде петербуржский свет меня категорически не восприемлет.
Старик как будто бы кивнул. Во всяком случае, граф так ощутил. Равно как и легкое колебание уверенности.
– Ну что еще? – покривился Протасов и мельком подумал, что стÓит, наконец, побриться.
– Тайный визит не позволит тебе решить вопросы с семейным наследством, – ввернул Маркус, и впервые за две недели его тон напоминал тот самый приятельский, с которого и началось их внезапное знакомство в «Пинте». – Повидать урну с прахом брата. Подписать бумаги, решить адвокатские споры.
Граф презрительно сморщился:
– Будто бы тебе есть до этого дело?
– Я бы предпочел путешествовать в компании русского графа, нежели безродного бродяги…
Протасов поиграл желваками, не спеша признавать правоту старика.
– Если есть идея получше, – с обреченным вызовом бросил он отражению, – самое время поделиться…
– Вероятно, есть, – протянул Маркус. А затем вздохнул, протяжно и с легкой грустинкой в несуществующем голосе: – Но для ее развития первым делом потребно выяснить, куда отгастролировала одна знакомая труппа.
Он улыбнулся – или лишь заставил Протасова это ощутить? – причем с налетом меланхолии и легкой вины, а затем добавил:
– Подумать только, дорогой мой Андрей Константинович, нам все же суждено вернуться в Россию вместе. Пусть даже и совсем не так, как это было задумано…