Андрей вынул часы.

– Мы останемся на наставления?

Харитонов покачал головой.

– Не тот день, ваше сиятельство. Но если желаете, можно купить прослушивание записи в специальном отделе Дома. Видите передающие фонографы на стенах?

Тот обернулся, заметил, кивнул.

– Может быть… – задумчиво пробормотал Протасов. – Зависит от того, как много времени вам, господин Харитонов, понадобится на… общение, так сказать.

Илья только пожал плечами, а затем увлек господина вправо в традиционную пареклесию, где со специальной кафедры молодой мортификатор продавал оболы.

Здесь пришлось отстоять короткую очередь. Сначала пухлощекая купчиха приобрела шесть инстантов, затем две совсем юные гимназистки – по три, после чего подошел черед Харитонова.

– Доброго дня, собратья-во-смертии, – с кафедры им смиренно улыбался молоденький, щекастый и гладко выбритый служка в фиолетовом капюшоне накидки. – Вы здесь для общения с неушедшими?

– Доброго дня, собрат-во-смертии, – негромко поздоровался Илья. – Десять инстантов, пожалуйста.

– Ровно рубль, собрат.

Граф за спиной Харитонова многозначительно и длинно хмыкнул. Мортификатор, однако же, реакцию уловил. Выпрямился, посмотрел с тенью осуждения.

– Понимаю твое впечатление, собрат-во-смертии, – приятным голосом откомментировал он, – но прошу – оглянись. Системы Некрофамилианских Домов весьма сложны, а поддержание их в полнейшей исправности и недопущение сбоев – это работа невообразимой сложности и множества привлеченных служителей.

Он бегло осенил себя знаком шестеренки, неофициальным, но весьма распространенным. Голос его был тих и проникновенен, как и натаскивали в духовных училищах. Забрав у Ильи протянутую купюру, служка почтительно выдал тому десять матовых чеканных кругляшей.

– Но оглянись еще раз, – с чуть усиленным нажимом добавил мортификатор, улыбаясь графу и его спутнику. – Ты видишь слезы счастья на лицах этих добрых некрофамилиан? Видишь, как счастливы они, внимая своим родичам, будто живым и поныне?

Он вздохнул и расправил плечи, как если бы готовился к полноценному наставлению.

– Когда я вижу эти улыбки и слезы, сердце мое переполняется гордостью, и я понимаю, что все не зря, – капюшон склонился в почтительном поклоне, приятный басок продолжал литься из темноты под его складками. – Потому для любого истинного некрофамилианина деньги, в непременном и безграмотном сравнении с усовершенствованием аппаратов для приложения и инстантов – лишь бренное и пустое.

Мужчина поднял голову, глядя на гостей с взаправдашним вдохновением:

– Могу чем-то еще помочь своим собратьям-во-смертии?

Илья молча отошел от кафедры, граф сдержанно кивнул служителю и следом за компаньоном вернулся в целлу. Харитонов равнодушно осматривал кабины, при этом негромко позвякивая горстью оболов в руке.

– Позволите поинтересоваться? – Протасов заглянул ему через плечо.

– Разумеется, – Илья протянул ему один из жетонов.

Андрей бережно взял столичный обол, увесистый, потертый, с рельефным изображением черепа в короне из костей, круге из лавровых веток и с символами некрофамилианства на аверсе. Покрутил, вернул с тем же почтением.

– Желаю удачи вашему предприятию, друг мой, – тихо напутствовал он, отступая к тяжелым скамьям. – Стану ожидать здесь.

Илья без промедления двинулся к северной стене храма, где ровным рядом выстроились почти двадцать конфессионалов. К плоским крышам кабин, цепляясь к стенам на массивных металлических зажимах, от распределительных машин тянулись внушительные пучки кабелей.

Харитонов уже приметил свободную камеру, но тут мимо прошествовал приглядывающий за инстантами комитатур. Графский нукер замер, мимолетно обдумал идею, опустил оболы в карман сюртука, а затем решительно нагнал служителя Дома.

– Здравствуй, собрат-во-смертии, – тихо сказал он, почтительно держа шляпу на уровне груди.

– И тебе долгих лет жизни, собрат-во-смертии, – обернулся тот. Взглянул на татуировку, шрамы, непривычный сибирскому глазу загар над шейным платком, но эмоциям пробиться не дозволил: – Могу ли я чем-то помочь?

– Возможно, – Илья склонил голову, убедился в отсутствии лишних вокруг и рассказал: – Брат моего… господина, графа Протасова, перед кончиной часто захаживал в ваш Дом.

Пожилой комитатур важно кивнул.

– Под своды Чествования Всеприсутствующих приходит много людей, и высокородных, и простолюдинов, наши двери открыты каждому.

Но Илья уже успел заметить в его взгляде все, что требовалось.

– Я ощущаю, собрат-во-смертии, что ты знаешь, о ком идет речь, – чуть тише и проникновеннее сказал Харитонов, – совершенно точно знаешь.

Служитель вздохнул, причем немного нетерпеливо. Отстранился, и Илья не мог винить его за такую реакцию – за последние годы он с отточенным профессионализмом научился располагать людей строго против себя, и внешность играла в этом деле не последнюю роль.

– Даже если это так, собрат-во-смертии, – терпеливо добавил комитатур, однако зрительного контакта избегал. – Последний из рода Протасовых действительно был частым гостем этого Дома. Увы, он свернул на путь отрицателей и даже решился на экстракцию… хоть говорить с немертвыми и не перестал…

Илья поджал губу.

– Во-первых, Павел Константинович не был последним из рода Протасовых, – осторожно сказал он, сверля служителя прохладным кинжальным взглядом, – и живое доказательство этому ты можешь наблюдать за моим левым плечом. А во-вторых, мог бы ты помочь брату покойного и рассказать, с кем из немертвых граф разговаривал чаще прочего.

Комитатур сделал еще один шаг назад. Бросил невольный взгляд на Андрея Константиновича в глубине целлы, облизнул губы, но спохватился и не позволил себе выглядеть испуганным.

– Я точно знаю, что у Служителей Даров есть механистические возможности для определения собеседников, собрат-во-смертии, – добавил Илья, теперь чуть мягче, но не теряя напора. – Не пугайся, его сиятельство щедро отблагодарят Дом Чествования за любую информацию о жизни покойного брата…

Вот теперь комитатур не смог скрыть смятения.

Как и любой прочий служитель некрофамилианства, он видимо воодушевлялся при любых упоминаниях о пожертвовании в адрес Дома… но победа была недолгой, и ожидаемый результат все же ускользнул из рук Харитонова.

– Прошу простить, собрат-во-смертии, – поклонился служитель, напустив на себя нарочито смиренный и кроткий вид. Сложил руки на животе, спрятал пальцы в широких фиолетовых рукавах и покачал головой. – Но говорить о подобном мне настрого запрещают уставы.

Илья придвинулся, совсем чуть-чуть, чтобы не напугать, но и не позволить окружающим услышать ненужного:

– Скажи лишь, собрат-во-смертии, сколько стоит самое наилегчайшее отступление от устава?..

Глаза комитатура снова вспыхнули. Но лишь на миг, очень короткий миг. Язык скользнул по губам, щека дернулась, однако мужчина все-таки помотал головой. Хотел что-то сказать, замялся, передумал, развернулся и поспешно удалился к дальнему краю конфессиональных камер.

Харитонов выругался, едва слышно, сквозь зубы, но с чувством. И пусть кое-какой информацией он и завладел, изначальный план обернулся крахом.

Вздохнув, он подступил к кабинам, снова выбирая свободную.

Таковых было не очень много – об этом сообщали специальные механические флажки в дверных оконцах. Однако – и тому имелись весомые материальные причины – внутри редко задерживались надолго.

Проходило две, пять, максимум десять минут, и люди выходили из камер; почти всегда щеки женщин блестели от слез, мужчины угрюмо стискивали зубы, и лишь каждый десятый нес на лице печать удовлетворения и тихой мирской радости…

Илья занял свободный конфессионал, аккуратно прикрыл и запер дверь, переключил сигнализационный флажок.

Внутреннее убранство камеры осталось ровно таким же, как он и запомнил по последнему, весьма давнишнему посещению. Пространство ее не превосходило пары квадратных метров, одну из стен почти целиком занимала машина, густые кабели от которой прятались в потолке.

Миниатюрная электрическая лампа над головой искусно притворялась настоящей свечой; бÓльшую часть пространства оккупировал удобный стул, обтянутый кожей.

– Обойдусь без комментариев… – раздраженно пробормотал Харитонов в пустую стену конфессионала.

Помассировал правый висок, расстегнул сюртук и уселся. Набросил шляпу на один специальный крюк, со второго снял массивные наушники на резиновом налобном ободе; наспех протер платком, отрегулировал и надел.

Панель управления аппаратом выглядела простой настолько, чтобы с ней смог сладить даже подросток. Однако Илья все равно не спешил, раз за разом мысленно повторяя последовательность процедур. Вздохнул, закрыл глаза, помотал головой и со все нарастающим раздражением сказал в потолок:

– В последний раз повторяю, не мешай! Ты только затягиваешь дело…

Снова пробежавшись взглядом по панели, Харитонов щелкнул главным рубильником и активировал инстантор. Поднял два рычажка подачи питания на прием и отправку, отдельным реле убавил верхний свет.

Затем легко покрутил рифленую шайбу основного реле, отполированного прикосновениями миллионов некрофамилиан, и удобные чаши наушников наполнил легкий гул. Через пару секунд он стал еще тише, еще через пять почти растворился, а по истечении десяти между ушами Харитонова словно бы образовался пузырь полнейшей, чистейшей, всеобъемлющей пустоты.

Он сдвинул крышку приемника и опустил в латунную прорезь первый обол.

Сосредоточился, закрыл глаза.

Протянул руку, вслепую вынул из паза переговорный раструб на телефонном проводе, поднес к губам.

– Чарльз Уитстоун, – негромко продиктовал Харитонов невидимому оператору, – англичанин, сэр, уроженец Глостера, год смерти… – он самую малость замешкался и вспомнил страницу некроперсоналистического альманаха, минувшим вечером позаимствованного из библиотеки особняка, – семьдесят пятый, место последнего приложения – Ново-Петербург.

Вернув раструб в паз, Илья плотно сжал губы и приготовился ждать.

В отличие от прочих, сидящих через стену от него использователей инстанторов, ему не нужно было говорить вслух, от этой примитивной привычки мужчина избавился весьма давно. Позволив сознанию освободиться от суетливой бренности за порогом кабины, Харитонов мысленно ухватился за желаемую формулировку и не без усилий переключил мышление на английский язык.

Сначала было непросто, особенно с непривычки, даже несмотря на ночные упражнения и принуждение себя к иноязычной ментальности. Но уже меньше, чем через минуту, его сознание все же начало мягко переплавляться, а измышления и внутренний голос зазвучали на языке далекого туманного острова.

Илья еще немного помедлил, окончательно убедился, что думает и подбирает формулировки исключительно на английском. Затем сконцентрировался на пустотном пузыре в своей затылочной части и задал беззвучный вопрос:

– Сэр Чарльз Уитстоун? Господин Уитстоун из Глостера? Прошу вас, уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени!

Ответом Харитонову была все та же тишина. Абсолютная, бездонная, вызывающая оторопь и ежесекундно напоминающая о дороговизне инстанта.

И когда – премного неприятное чувство, снова настигшее Илью, чему он был вовсе не рад – стало казаться, что интерпелляция сгинула втуне… в его межушной пустоте начал проявляться силуэт.

Будто выходя из темноты в круг свечного света, в сознании Харитонова проступил образ пожилого мужчины, гладко выбритого и в очках, достойно одетого, каким тот и запомнил себя на последнем в жизни приложении.

– Добрый день, молодой человек, – несмотря на доброжелательный тон, кланяться англичанин не спешил. – С кем имею честь беседовать?

Он говорил одновременно через уникальные наушники и тут же – совершенно неуловимо для восприятия, неотделимо, дублирующим эффектом – в голове вопрошающего.

– Мое имя вам ничего не скажет, сэр Уитстоун, но меня зовут… – голос дрогнул, но мысль показалась дельной: – Я сибирский граф Андрей Протасов, – он оправил устройство и вдруг ощутил, что шея начинает потеть: – Недавняя встреча с вашим высокорожденным земляком с Альбиона натолкнула меня на мысль, что вы можете помочь мне в одном деле. Лично мне оно кажется несколько сложным, но я уверен, что вам предстанет пустяковым.

– Довольно приятно слышать лесть, господин Протасов, – пожилой джентльмен огляделся поверх очков, словно не до конца узнавал место, в котором оказался, – но я действительно не уверен, что мы знакомы…

Харитонов кивнул, но не по-настоящему, а мысленно, пересылая эту реакцию отпечатку своего собеседника.

– К сожалению, мы действительно ни разу не встречались, сэр Уитстоун. В годы вашего пребывания в Ново-Петербурге я отсутствовал в столице, но премного наслышан о ваших научных изысканиях, создании «волновой машины», пятистрелочного телеграфа или стереоскопа!

Скорость ментальной речи Ильи почти подступала к границам дозволенного вежливостью. Но промысливать слова и образы он заставлял себя в самом старательном виде, чтобы любой ценой избежать малейшего недопонимания.

Инстантор приглушенно щелкнул, привлекая внимание посетителя. Харитонов, не открывая глаз, отправил в латунный приемник второй обол.

– Так вы ученый? – прищурился англичанин. – Или желаете им стать? Должен признать, господин Протасов, что вынужденный переезд в Россию позволил мне в окончательной степени осознать, что ваша земля необычайно щедра на крепкие ученые умы!

– Едва ли меня можно отнести к ученой братии, сэр Уитстоун, – Илья знал, что слепок в мортините едва ли воспринимает его взгляд, но застыл так, как привык гипнотизировать почти любого визави. – Я осмелился начать этот разговор, потому что осведомлен о ваших криптографических изысканиях…

Британец хмыкнул, снова взглянул поверх очков. Можно было лишь догадываться, где и в какой обстановке сейчас осознает себя его некрофамилианский след в Даре…

– Что ж, молодой человек, – признал он, и его звучный голос эхом раскатился по черепной коробке Харитонова. Во всяком случае, так тому казалось. – Было и такое, хотя я никогда не давал этой стороне своих увлечений высоких оценок. Так в чем заключается суть вашей просьбы? Когда я пойму ее, тогда и смогу дать ответ, готов ли помочь.

– Сэр Уитстоун, – со всей возможной искренностью продумал Илья, – я хотел бы узнать, с каким шифром имею дело. Уверен, что по описанию вы с легкостью поймете это, а суть просьбы проста – подтолкнуть меня к поиску ключа…

Тот хмыкнул, совсем как живой человек – чуть в раздумьях, чуть в сомнениях.

– Все еще не готов бросаться обещаниями, – задумчиво произнес англичанин, – но допустим… опишите мне свой шифр.

Илья открыл глаза, опустил в приемник инстантора третий обол. Развернул подготовленный лист с выписками из графского дневника и сосредоточился на пометках; чтобы усилить эффект, принялся мысленно описывать строчки и столбцы беспорядочного нагромождения букв и цифр.

Мертвый англичанин выслушивал молча. Визитер же старался не терять концентрации, лихорадочно гнал прочь мысли о тщетности запроса и заставлял себя фокусироваться исключительно на передаче образов.

Время шло.

Машина снова щелкнула, и Харитонов опустил в нее сразу два обола.

Наконец Уитстоун кивнул. Опустил голову, словно держал в руках невидимые бумаги, оправил очки и пробежался взглядом по «переданным» записям.

– Разумеется, я знаю, что это, – признал он, а Илья с трудом удержал облегченный вздох. – Точнее, почти знаю. Это шифр, к которому я сам приложил руку долгих двадцать лет назад… Шифр моего доброго друга лорда Плейфера, хоть и слегка дополненный. Признаюсь, в свое время я был весьма горд его разработкой, мы создали инструмент удивительной легкости в применении… Увы, в те времена моя некрофамилианская опала уже начиналась, и в Министерстве иностранных дел шифр для использования отклонили. Впрочем, может, оно и к лучшему…

– Благодарю вас, сэр Уитстоун! – Харитонов перебил его со всей допустимой мягкостью, но и с нажимом. – Скажите, он сложен?

– Я бы не стал этого утверждать, – слепок британца пожал плечами или лишь ощутил себя пожимающим плечами, – скорее, укрывает от посторонних глаз нечто важное, но не сугубо секретное.

Илья постарался не допускать в мысли лишнего оптимизма. Спросил с прежней вежливостью, отточенной общением с другими высокопоставленными англичанами.

– Вы можете подсказать, как его вскрыть? Я даю слово, что делаю это для благого дела, и от расшифровки послания не пострадает ни чья-то честь, ни чья-либо репутация.

Теперь отпечаток сэра Уитстоуна смотрел в его душу с интересом, который ощущался и в образе, и в менталистической температуре разговора.

– Вы настырный и прямолинейный молодой человек, граф, – признал мертвый изобретатель. – И если лжете, то делаете это лучше всех на белом свете…

– Я не лгу, – торопливо добавил Илья. – И – как уже было сказано – готов поклясться в этом чем угодно. Прошу простить меня за спешку, сэр Уитстоун, все дело в острой нехватке времени…

Тот рассмеялся. Не по-настоящему, но эхо его некрофамилианской эмоции раскатилось по сознанию просящего, будто порыв ветра.

– Ох, – с улыбкой признал Уитстоун, – вечно вы, молодые, куда-то спешите… Однако мне импонирует ваша настойчивость. Да еще и на таком бедном английском… Хорошо, подойдите, я покажу. Вот. Чтобы прочитать зашифрованное здесь, вам нужен ключ. Ключевое слово. Также предположу, что дополнительно потребуется ключевое число, вероятно – четырехзначное.

В голове Ильи вспыхнули яркие образы, словно британец принялся чертить угольком по воздуху бездонной черной ночи.

– Вот, видите? – увлекаясь с каждым словом, продолжил тот. – Все построено на подмене биграмм и алфавитной матрице, в вашем случае определенно кириллической.

Не дожидаясь коварного сигнала, Харитонов сбросил в приемник еще два обола. Англичанин же, ничуть не осознававший собственного положения в мире живых и немертвых, продолжал охотно пояснять принципы, светящимися чернилами среди пустоты демонстрируя, что делать с дублирующимися биграммами, чем подменять их и куда разносить по столбцам матрицы.

Илья закрыл глаза, все внимание употребив на запоминание услышанного. Сбросил в инстантор еще два жетона и стиснул последний в пальцах, лихорадочно впитывая пояснения, в особенности – посвященные различиям с настоящим шифром Плейфера.

Прошла вечность.

Прошло всего несколько минут.

Машина предупредительно щелкнула, но теперь Харитонов не спешил продлевать инстант.

– Ну что, господин Протасов? – взгляд изобретателя поверх очков был внимательным, но слегка рассеянным, будто тот никак не мог рассмотреть собеседника в полумраке университетской аудитории. – Надеюсь, я доступно пояснил вам суть? Потому что если рассуждать чуть более развернуто, нам с вами потребу…

Инстант оборвался.

В голове Ильи мгновенно воцарилась пустая и угольно-черная тишина.

Он открыл глаза и сразу поморщился от вспышки боли в висках.

– Кто бы говорил о вежливости?! – тихо, но яростно прошипел Харитонов принимающей машине, а рука сжалась в кулак, невольно комкая лист с записями. – Можно подумать, ты сам так никогда не делал!

Он выждал, несколько раз глубоко вздохнул, приказал себе успокоиться. Спрятал последний обол в жилете. Расправил мятую бумагу, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман сюртука. Снял, протер и отправил наушники на положенный крюк, отключил каналы приема-передачи, обесточил аппарат и забрал шляпу.

Покинув конфессионал, Илья пару минут постоял на месте, раз за разом прокручивая в памяти разговор и запоминая выданные инструкции. Затем встрепенулся, двинулся к целле и нашел Протасова взглядом.

Тот стоял в дальнем углу Дома, и голову графа тоже венчали наушники, но не инстантные, а фонографические – Андрей Константинович изволили слушать записи самых ярких некроиерейских наставлений.

Харитонов неспешно приблизился.

Заметив его, Протасов снял устройство и водрузил на держатель.

– Узнали что-то интересное? – спросил Илья, вдруг заметив, что голос стал хриплым.

Андрей неопределенно покрутил пальцами.

– Некрофамилианские священники… – с интересом прокомментировал он, – если так их вообще можно назвать… так вот они… умеют быть весьма убедительными.

Губы Харитонова растянулись в тонкой улыбке:

– Желаете пройти приложение?

Граф нахмурился, но шутливо.

– Нет, господин Харитонов, пожалуй, нет… Однако теперь я склонен всерьез об этом задуматься с недоступной ранее точки зрения, – он вдруг спохватился, перехватил трость и подался к помощнику: – Но, право слово, лучше расскажите, что удалось узнать вам?!

– Кое-что, – спокойно ответил Илья, украдкой оглядывая прочих посетителей Чествования Всеприсутствующих. – Уверен, мы на верном пути. Осталось вычислить ключевое слово и набор из четырех цифр. И мне кажется, я догадываюсь, что это…

Андрей молчал. Его так и подмывало засыпать компаньона вопросами, но он по опыту знал, что лучше терпеливо дождаться.

– Попробуем начать с имени мертворожденной дочери и года ее смерти…

– Матерь Божья…

– Граф.

– Простите, друг мой, простите… смерти нет, не так ли?.. но лишь для вступивших в сознание…

– Пойдемте, ваше сиятельство. Достаточно впечатлений, а ведь еще не вечер.

– Разумеется. Так вам удалось интерпеллировать криптографа?

– Удалось, – мужчины неторопливо зашагали по целле в сторону выхода. – Ваш новый знакомый, господин Карлайл, натолкнул на определенную мысль, и я оказался прав. И побеседовал, как оказалось, с самим основоположником шифра, которым пользовался Павел Константинович…

Андрей остановился, глядя на Илью с восхищением:

– Потрясающе, господин Харитонов, примите аплодисменты! Но…

Он уставился в гладкий серый пол.

– Вы можете спросить, граф.

– Мне до сих пор не очень ясно, почему этот человек… этот мертвый человек помог вам?

Илья покивал, то ли сам себе, то ли Андрею, то ли остатку отпечатка постороннего сознания, совсем недавно наполнявшего его собственное.

– Слепок абсолютно полон, ваше сиятельство, – тихо пояснил он. – Моя практика неоднократно показывала, что, если человек был необщителен при существовании, вы можете спалить хоть тысячу оболов, но разговорить его в посмертии вам не удастся. Если же человек был при жизни готов к разговору… к обучательству, дискуссиям, даже простой приятельской болтовне, – в контакт он вступит столь же охотно.

Мужчины пропустили вперед себя небольшую процессию паломников, по виду – европейцев, и тоже вышли из Некрофамилианского Дома.

Надели шляпы и перчатки. Теперь апрельское солнце не скупилось на яркость и задор, но приятную погоду портил усилившийся ветер. Граф запахнул сюртук и поднял ворот, Илья словно не замечал порывов.

– Что именно они осознают? – спросил Андрей, глядя при этом на красивые фасады домов, окружавших компактную площадь с Чествованием Всеприсутствующих в центре. – Там, на той стороне?

Илья пожал плечами, вдруг ощутив, как они затекли. А еще – что отбитая намедни рука продолжала ныть. Огляделся, пытаясь угадать, в какой улице они быстрее отыщут наемных извозчиков. Пригласил следовать, и граф безропотно зашагал в указанном направлении.

– Трудно сказать… – Харитонов ответил не сразу, они уже оставили Дом за спиной и теперь прогуливались по прилегающей улице. – Официальная позиция стоит на том, что отпечатки пребывают в блаженстве и покое вне времени.

– Вы описываете Царствие Небесное или его аналоги…

– Скорее, я желал бы провести аналогию с добрым сновидением… Вам когда-нибудь снились умершие друзья? Родственники, соратники? В этих грезах вы даже не помышляли, что общение с ними, совместные поездки или события неестественны. Таковое положение вещей представлялось совершенно обыденным. Лично я склонен считать, что пребывающие в мортините видят и ощущают себя примерно так же. А каждый новый инстант начинают как при беседе с добрым соседом. А еще они полностью лишены возможности запоминать разговор или каким-либо иным образом накапливать информацию.

Протасов покачал головой.

– Удивительно… просто мистика!

Харитонов улыбнулся, широко и искренне:

– Нет, ваше сиятельство, отнюдь не мистика. Наука. Пусть еще и не до конца исследованная.

Тот покивал, но невпопад. Вскинулся, тростью указал на внутренний карман кожаного сюртука, где хранились выписки.

– Значит, едем сызнова расшифровывать дневник?

Илья склонил голову. Ответил с лишней осторожностью, вызвавшей легкую путаность речи.

– Да, ваше сиятельство. Но нет. С вашего позволения, я попробую вскрыть шифр в одиночестве. Если мне удастся, то положу, что вам пока лучше не узнавать, о чем идет речь. Это может быть небезопасно…

Андрей покосился на него, чуть слышно фыркнул носом и столь же незаметно поморщился.

– Господин Харитонов… вы все еще полагаете, что добрый граф Павел Протасов мог быть замешан в чем-то неприличном или опасном?

Он улыбнулся, но теперь Илья веселья не поддержал.

– Не знаю, – честно ответил тот. – По-прежнему не знаю. Но проникновение в дом, а также внимание Максима Никитовича Гуаня заставляют меня предположить, что история чуть сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Илья вдруг замедлил шаг и уже знакомым графу жестом помассировал виски. Гуляющие вокруг петербуржцы и паломники с недовольством обходили парочку, внезапно застывшую посреди улицы.

– А что с портсигаром? – тихо уточнил Андрей, наблюдая за гримасами товарища.

– Да… – почти охнул Харитонов.

Но тут же стиснул зубы и добавил многим тверже:

– Непременно. Сдается мне, что вот теперь дело более не терпит отлагательств… переносить капризы все сложнее. Завтра – первым же делом. Однако именно сейчас, ваше сиятельство, я предлагаю пообедать, уж страшно хочется есть.