– По-прежнему донимает? – осторожно поинтересовался Андрей.

Спросил негромко, всем тоном давая понять, что не желает пересекать невидимых и довольно тонких границ вежливости, но дружеское участие проявить хочет.

Илья молча кивнул. Продолжил массировать виски, затем с тем же сдерживаемым усилием – надбровные дуги, несколько раз мягко и ритмично надавил большими пальцами в переносицу перед уголками глаз.

– Увы… – признал он, наконец разлепляя веки. – И все сильнее… Нужно ускориться…

Он поморгал, сфокусировал взгляд на разложенных перед собой бумагах. Добавил задумчиво, но весомо:

– Однако же, любезный граф, прежде чем мы решим основной вопрос и благополучно покинем гостеприимную столицу, мне бы все же хотелось разобраться с загадками, оставленными покойным Павлом Константиновичем…

Харитонов взялся за карандаш, продолжая делать выписки из дневника.

Листы с его пометками пестрели шифровальными таблицами, в суть которых он пытался безуспешно вникнуть вот уже третий день. Граф, занявший стул в проеме распахнутой потайной двери, понимающе кивнул, закинул ногу на ногу и свернул прочитанную газету.

Илья подлил себе еще кофе – утренние посиделки в секретном кабинете стали своего рода зарождающейся традицией, и этим утром Наталья даже без лишних уточнений сварила сразу на полдюжины чашек.

А вот в деле изучения записей старшего из братьев Протасовых все обстояло не столь приятственно. Сколько бы Харитонов ни выписывал из дневника; сколько бы Андрей Константинович ни пытался разобраться в беспорядочном нагромождении букв… расшифровка определенно увязала в грязи полнейшего непонимания. А еще Протасов так и не прикоснулся к расходным книгам, с которыми наперевес его беспрестанно штурмовал господин Чхве.

Андрей вынул из жилетного кармана чайное ситечко, заполученное на вчерашнем аукционе. Повертел, приподнял к лампе и изучил на просвет.

– До чего замечательный выигрыш получился…

Из всех вздохов графа Протасова за последние несколько дней – запиши их желающий на фонограф – можно было бы составить недурную музыкальную композицию. И этот очередной собранную гамму основательно расцвечивал.

– Буду искренне верить, что десятикратная переплата за сей милый пустячок пойдет на благое дело…

Илья улыбнулся, не поднимая глаз от бумаг и дневника.

– Смиритесь, ваше сиятельство, – посоветовал он. – Это была малая плата за неизбежное появление в высшем свете.

Тот с пониманием покивал. Сладко, будто со сна, потянулся и констатировал:

– А вообще, стоит признать, мне даже понравилось. Этот бесконечный шелест ни к чему не обязывающих бесед, суета, красивые дамы… Если, конечно, не считать заключительного допроса на личной аудиенции с Варварой Алексеевной. Но, право слово, с телефонированием вы придумали просто гениально, пытка прервалась в са`мом зарождении!

Илья польщенно поклонился – идея посредством телефона вызвать графа «на срочные домашние обстоятельства» и правда оказалась отличной, к тому же ювелирно рассчитанной по времени.

– Я ведь справился, как полагаете? – вдруг спохватился Андрей.

– Несомненно. В лучшем виде.

– Это замечательно… – он откинулся на спинку и с легкой мечтательностью продекламировал в потолок: – Open your ears; for which of you will stop the vent of hearing when loud Rumour speaks? I, from the orient to the drooping west, making the wind my post-horse…[3] Ах! К слову о графине Ростовцевой… ускользнула по-французски… – он торопливо покосился на Харитонова. – Мне показалось, или ее давняя амурная увлеченность юным графом растаяла майским снегом?

Теперь Илья отвлекся от изучения дневника. Но инеистый взгляд его при этом устремился не на графа, а в пустоту возле двери.

– Положу, Андрей Константинович, – ответил он, будто бы взвешивая каждое слово, – что на этот счет вы заблуждаетесь.

Андрей оживился, сел ровнее и расплел длинные ноги.

– Вы находите?

Выражение Харитоновского лица не изменилось ни на йоту.

– Если для анализа мне будет дозволено использовать тот минимум информации, что удалось получить во время вашей беседы…

Протасов пристукнул пальцем по кончику носа.

– Что же… будет жаль разочаровывать девушку.

– Ваше сиятельство, – теперь переведя взгляд на графа, попросил Илья, – если это возможно, давайте сменим тему?

И вернулся к листанию дневника, в большей части бесцельному.

– Разумеется, – ответил Андрей с долей смущения.

Спрятал ситечко в кармане, свернул газету, поерзал на стуле и вдруг, великодушно меняя тему, спросил:

– А вот скажите откровенно, Илья Казимирович, у вас имеется мечта? Такая, чтобы натурально довлела над горизонтом событий всей жизни? Чтобы если смена курса, то исключительно не отворачивая от этой самой мечты?

Харитонов снова поднял голову, усмехнулся и потер переносицу.

– А вы, ваше сиятельство, не большой мастак менять галсы…

– Зато вы, друг мой, большой мастак уходить от вопросов.

Илья прикрыл дневник. Задумчиво повертел в пальцах химический карандаш, постучал им по записям.

– Хорошо, – наконец признал он. – Вопрос, разумеется, не из простых, но… Когда-то, Андрей Константинович, у меня была мечта. И не одна. Но сейчас, как вы можете знать, все омрачено определенными известными обстоятельствами. И теперь моя центровая мечта, довлеющая, как вы изволили изъясниться, над горизонтом событий всей жизни, – вернуться к жизни прежней. Хотя, разумеется, я отдаю себе отчет, что это практически неосуществимо…

Андрей, неожиданно помрачневший, украдкой покосился на приказчика. Увидел боль в светло-голубых глазах, искорки подступающего безумия, молниевидные росчерки несломленного недуга.

Он уже хотел было извиниться за заданный вопрос, указать на собственную бестактность и поддержать товарища, но тот вдруг моргнул – и тяжелого морока во взгляде как не бывало.

– Ваша очередь, граф, – неожиданно улыбнулся Илья.

– Ах вот вы как? – ответно улыбнулся тот и кивнул: – Хорошо. Хотя, если задуматься, это действительно непростой вопрос… – его пальцы отбили дробь по нижней губе: – Дайте подумать… Я всю жизнь плыл по течению. Без особых трудностей, к слову. Не буду отрицать, родители очень многое для меня сделали и многому обучили, но с какого-то момента я стал всецело предоставлен сам себе, так что…

Он замолчал, погруженный то ли в размышления, то ли в воспоминания, и встрепенулся лишь через бесконечную минуту:

– Ага, сообразил! Наверное, друг мой, я хотел бы заполучить личный океанический остров!

Бровь Харитонова пришла в движение:

– Действительно?

– Совершенно так! – Андрей повел рукой, будто бы обозревая мыслительным взором представленные судьбой владения. – В теплых южных морях. И чтобы там обязательно наличествовал театр, которым я стану успешно руководить. Приглашать господ с окрестных островов и показывать им представления, соблазнять прекрасных дам, а то и прим… Да, пожалуй, пусть будет так!

Илья улыбнулся, но не удержался и полноценно рассмеялся.

– Хорошая мечта, ваше сиятельство. Держитесь ее!

Протасов моргнул, и когда фантазия рассеялась, на лице его промелькнуло разочарование. Он вздохнул, поднялся со стула и отложил газету на книжную полку к прочитанной вчерашним утром.

– Но полно грезить, уважаемый господин Харитонов… Какие сегодня планы? Вы говорили об ускорении, продолжим поиски?

Ответ Ильи его несказанно удивил.

– Нет, – сухо сказал тот, застегивая дневник Павла на пуговицу.

Убрал в стол, свернул собственные записи и сунул в карман штанов.

– Пока дозволяют силы и приступы не стали сокрушительными, мы посвятим себя изучению наследия господина Протасова. А для этого, согласно моим измышлениям, нам придется посетить Некрофамилианский Дом.

Андрей охнул, поджал губу в предвкушении.

– Действительно?!

– Да, ваше сиятельство, – Илья выбрался из-за стола, мягко выдавил графа в основной кабинет и принялся привычно маскировать наличие секретного. – У меня образовалась версия, у кого можно проконсультироваться о шифрах в этом дневнике. Но с вашего позволения, Андрей Константинович, говорить с мертвыми стану я.

Тот покачался на пятках.

– Мне до ужаса любопытно, господин Харитонов, – с жаром признал он, – но я всецело вам доверяюсь!

…Из особняка выехали через полтора часа, на этот раз воспользовавшись наемным извозчиком, – шустрый Аркашка метнулся к стоянке и притащил того в обозначенное время.

Изначально Протасов уточнил расстояние и уже с каретной подножки захотел предложить прогуляться, но порыв холодного ветра в лицо тут же развеял сомнения в целесообразности поездки.

Прокатили знакомой уже Шпалерной, через квартал свернули вдоль Института инженеров путей сообщения, теперь направляясь прямиком к Дому Чествования Всеприсутствующих – ближайшему некрофамилианскому собору. Пока ехали, граф снова изучал знакомый-незнакомый ему город и обитателей оного.

Ему воочию виделось, как на широких проспектах и за фасадами каменных особняков диффундировали и перекручивались воедино самые что ни на есть различные понятия, надежды и страхи, какие только может вообразить современный прогрессивный человек.

Ново-Петербург неугомонно бурлил помыслами о сверкающей карьере, гнусном стяжательстве, долге перед отечеством, коррупционной алчности, несгибаемой дворянской чести, пламенной любви и зудящей похоти, родительской заботе, ослепляющей зависти, безобидном баловстве, воинской отваге и безудержном вдохновении…

– Прибыли, ваш-бродь!

– И помечтать не дал, чертяка…

Дом оказался сравнительно небольшим и скромным, особенно на фоне Вечного Клавдия, доминировавшего над недалеким правобережным центром столицы. Однако, и Андрей понял это, едва покинув карету, внимательнейшего изучения оказался достоин и он.

Стены собора почти не имели украшений и только высоко под резными карнизами имели декор – повторяющиеся по периметру барельефы и привычно черепастые маскароны на архитравах.

Искусно вырезанные из камня, по всей окружности Чествования Всеприсутствующих шествовали процессии скелетов, передающих крепким парням и девушкам – полуобнаженным в лучших эллинских традициях – снопы пшеницы, орудия труда, фасции и мечи. С дверных ручек Дома скалились черепа, их же в достатке обнаруживалось в остальном убранстве тяжелых створок и орнаментике фонарных столбов.

Несмотря на то, что данный Некрофамилианский Дом едва ли можно было назвать крупнейшим собором Ново-Петербургского Правобережья, он все равно впечатлял. Смешение романского и готического стилей выглядело в высшей степени любопытным, аркбутаны и контрфорсы восторгали лаконичным совершенством форм, а каменная вязь колонн радовала глаз.

В отличие от своего титанического собрата, Чествование Всеприсутствующих не имел ренессансного купола, зато пронзал похмуревшее апрельское небо сразу тремя разновысокими шпилями. На них, сверкая в солнечные дни, а ныне же мрачно темнея, виднелись привычные символы – массивные шестерни и обратная пирамида на фоне раскрытой книги.

– Да уж, – с уважением покивал Протасов, скользя взглядом по барельефу, – в Австралии такого не увидишь…

Харитонов чуть заметно улыбнулся:

– Ваше сиятельство, давайте вернемся к разговору через пару десятков лет.

– Что ж… ваша правда, друг мой, ваша правда…

Только возле Дома становилось понятно, что ни городовых, ни верховых разъездов традиционной жандармерии здесь найти невозможно. Вместо них, стараясь не привлекать внимания, но все равно оставаясь объектами интереса паломников, у ворот, входов и на углах дежурили пикеты обережников – крепких служителей некрофамилианства, облаченных в строгую темно-фиолетовую униформу. Облик защитников Даров дополняли сабли и укороченные карабины.

– Ватикану и не снилось, – с усмешкой прокомментировал Андрей, взглядом указав спутнику на угрюмых стражей Чествования.

– Швейцарцы, ваше сиятельство, по сравнению с этими молодцами – жалкая мошкара, – совершенно серьезно откликнулся Харитонов. – Во-первых, до вступления в воинскую службу все они входят в младший клир наравне с чрезрубежниками. А еще, если верить слухам, особо приближенным к таинствам Даров обережникам даже нельзя ходить на приложение. Дескать, чтобы после смерти на инстанте случайно лишнего не выболтали…

Протасов покосился на Илью, но так и не смог понять, серьезно ли говорит старпом или же шутит в привычной ему безэмоциональной манере. Нахмурился, оправил шляпу и укоризненно покачал головой. Перевел взгляд на странных коленопреклоненных, то здесь, то там окружавших собор поодиночке или мелкими группками.

– Так… а это что же, господин Харитонов, молящиеся? Эдакого в Австралии тоже не припомню…

Илья проследил за его взглядом и кивнул.

– Совершенно верно, ваше сиятельство, – во взгляде Харитонова на молящихся не было и грамма теплоты. – Эти заблудшие люди наивно полагают, что духи предков в мортините оберегут их физическое существование. Умоляют в пустоту, делают подношения, кто-то даже деньги на китайскую манеру сжигает…

Протасов хмыкнул и задумчиво потер подбородок.

– Однако же, – прокомментировал он суету меж молящимися и пикетом обережников, – наблюдаю, что им тут не очень рады?

– Чаще встречают с равнодушием. Но бывает, что и прикладами. Ибо нечего мешать дремучие суеверия с уникальной наукой.

Мужчины вышли на небольшую площадь перед Домом и подступили к фронтону. Придерживая шляпу, граф задрал голову в легком неприличии и теперь рассматривал зубастые оскалы, с которыми персонажи настенного зодчества встречали гостей.

– Какой демонстративно угрожающий оскал! – он указал спутнику на вереницу черепов, украшенных средневековыми коронами. – Вызывает восхищение и страх!

Его слова уловил служка в традиционном фиолетовом балахоне, юный и низкостатусный, едва ли выше костерезчика. Оторвавшись от подметания площади, он проследил за взглядом и дозволил себе вмешаться:

– Но это, милостивый государь, вовсе не угроза!

Граф и его помощник обернулись к юноше. Причем, вероятно, в глазах Протасова мелькнул интерес, потому что костерезчик набрался смелости добавить:

– Это вовсе не оскал, милостивый государь. Это Смерть улыбается всем нам с одинаковым почтением и ожиданием. Просто так уж принято сыздавна изображать ее без губ, вот и выглядит жутковато… – он улыбнулся смиренно и немного блаженно, заставив Илью нахмуриться, а затем предложил: – Могу я проводить уважаемых господ на приложение?

– Нет, милейший, – с лишним почтением поклонился граф, – благодарствую премного.

Теперь парнишка выглядел откровенно удивленным.

– Неужели милостивый государь не испытывает ужаса от бесследного растворения в Бесконечной Мгле? – спросил он самым что ни на есть невинным тоном. – Или, быть может, вы еще не примкнули к добросердечному семейству?..

– Благодарю тебя, собрат-во-смертии, – негромко оборвал его Илья, – но мы разберемся как-нибудь сами, хорошо?

Вероятно, что-то в голосе Харитонова показалось костерезчику не особенно привлекательным, потому что он уставился на него во все глаза, моргнул, шумно сглотнул, а затем покивал и вернулся к уборке.

Андрей и Илья двинулись к входу в Чествование Всеприсутствующих, но сразу попасть внутрь не удалось – навстречу из высоких двустворчатых дверей выкатился клубок переплетенных тел, большую часть которого составляли уже знакомые фиолетовые мундиры.

Крепкие немногословные мужики крутили юношу определенно крестьянской наружности и того же платья, орущего, призывающего на подмогу весь белый свет и требующего прекратить бесчинства.

Граф перехватил трость и сместился в сторону, Илья чуть прикрыл его плечом, но тянуться за револьвером не понадобилось – обережники наконец заломили руки парнишки, согнули в три погибели и потянули за угол к служебному крылу Дома.

– Милейший, а это еще что такое было?! – Протасов спросил это нарочито громко, вновь привлекая внимание служки с метлой.

Тот равнодушно проводил пленника взглядом, пожал плечами и ответил, стараясь, однако же, не встречаться взглядами с Ильей.

– Верно, опять дурачок попался… Такое тут кажную неделю, не реже. Наверное, пытался кусок мортинита скрасть. И чего, милостивые государи, они с ним только делать ни пытаются, даже измельчают и курят … Думают, дурные, что так их связь с Дарами будет крепче…

Граф покосился на Илью, уточнив многим тише:

– Надобно полагать, здесь это запрещено столь же строго, как и в колониях?

– Самым строжайшим образом, – в тон ему ответил Харитонов. – Любые устройства находятся под самым неотступным надзором…

– Ах, до чего у цепных псов замечательная работа! – с усмешкой ввинтил Андрей, но на это Илья ничего не сказал.

Они наконец переступили порог Некрофамилианского Дома. Сняли шляпы, хотя это и не являлось обязательным. Шагая осторожно и почтительно, двинулись вперед, осматриваясь и восхищаясь.

Чествование Всеприсутствующих встречало гостей удивительным сочетанием классического красноватого гранита в фундаменте с современными железными балками, фермами и швеллерами, тросовой системой подвеса балконов и весьма щедрым электрическим освещением.

Отштукатуренные серые стены выглядели гладкими и приятно матовыми. Внутри, в отличие от внешнего убранства, почти не наблюдалось изображений Смерти, а все ее визуальное присутствие ограничивалось тремя огромными сюжетными панно, подвешенными на металлических тросах в дальней от входа части.

Андрей прищурился, присматриваясь к выпуклому узору, и приподнял бровь:

– Выходит, в столице некрофамилианские триптихи взаправду создают из настоящих костей?

– И не только в столице, ваше сиятельство, – откликнулся Харитонов, проследивший за его взглядом. – Знали бы вы, как много некрофамилиан сейчас завещают себя на убранство Домов… О, Андрей Константинович, пÓлно вам, не смотрите вы так! Для них, ваше сиятельство, это даже близко не кощунство, а простейшая обыденность, причем сугубо почетная. Нельзя не согласиться, что при вере в доказанное бессмертие духа на земле к ценности бренной оболочки начинаешь относиться… несколько иначе.

Андрей пожал плечами, и они двинулись дальше.

Из-под высоких потолков доносилась едва уловимая музыка, записанная в соавторстве живущих и живших композиторов. Однако же Протасов обратил внимание, что музыка эта, при всей ее величественности, совсем не мешала тишине, присущей любым прочим храмам; при этом тишина казалась не благолепной и испуганной перед величием абстрактной небесной субстанции, она была уважительной и спокойной. И только доносились приглушенные голоса из кабин-конфессионалов – это живые говорили с мертвыми, чаще всего вслух, машинально, хотя того вовсе и не требовалось…

– Внушительные напевы… – шепотом оценил композицию граф, – отражают всю суть «русского таинства». Это и есть золотые голоса мертвых певцов?

– Нет, – так же тихо откликнулся Илья. – В прошлой беседе я упоминал исключительно о художественном руководстве. Увы, граф, пока науке не известен механизм записи с инстанта, так что над нами звучат записи обыкновенные. Хотя, насколько я наслышан, иногда в обязанности чрезрубежников входит убеждение умерших исполнителей применить свои таланты здесь и сейчас.

Он снова оглядел высокие потолки, будто собирался найти передающие устройства, через которые лилась музыка.

– Насколько мне известно, – добавил Харитонов, вертя в руках кожаную шляпу, – операция эта трудоемкая и требует массы ресурсов. Но когда хорам клириков подпевает отпечаток великого артиста – впечатление просто потрясающее. Жаль, что только в непосредственном присутствии, ведь пока даже самая тонкая запись на фонограф выдает банальный шум…

Андрей Константинович покивал, одним жестом выразив и признательность за рассказ помощника, и впечатление от его сути. Задумчиво поднес рукоять трости к носу, легко пристукнул, как делал в моменты задумчивости, и медленно продолжил движение в глубины Дома.

Несмотря на невидимые вентиляционные машины, которыми определенно был оборудован Чествование Всеприсутствующих, пахло внутри необычно и не очень свежо.

Чуть позже Протасов еще раз обдумал этот вопрос и решил, с неуместным поэтизмом, что так могли бы пахнуть людские надежды, замурованные в камень; или обманутые ожидания отчаявшихся, всем религиям назло умевших говорить со своими мертвецами, но неспособных коснуться милой руки…

На пресвитерии под белоснежными костяными панно неустанно гудели передающие машины. Вокруг них суетились не меньше дюжины младших прислужников, беспрестанно проверяющих целостность кабелей и исправность прочего оборудования.

Ряды скамей в целле занимали некрофамилиане, не очень много, но достаточно; большинство из них были погружены в себя, то ли ожидая очереди на приложение, то ли размышляя после процедуры.

Однако основная масса гостей Дома копилась у машин, где трое молчаливых комитатуров распределяли людские потоки к аппаратам для приложений. Им ассистировали четверо мортификаторов, напрямую до осуществления таинства еще не допущенных по статусу.

Там, в дальнем конце залы, бесконечным потоком шли приложения. Стоявшие в очереди гости дожидались приглашения, подходили и опускались на особого вида генуфлекторий, потому что время от времени прихожане теряли-таки сознание, как от взаимодействия с Дарами, так и от переизбытка чувств.

Комитатур дожидался, когда гость преклонял колени на специальную скамеечку и брался за поручень, затем читал ему короткую инструкцию, а после чего надевал на голову обруч, в височной части которого крепились два полированных мортинитовых диска. Помогал оправить кабель, уходящий от обруча в принимающую машину. Затем давал разрешение и терпеливо ждал, когда произойдет миг концентрации и отпечатка.

Каждый приложившийся получал благодарность комитатура, ему давали выпить воды из серебряной чаши, а затем мортификаторы протирали обруч, и процедура повторялась.

Раз за разом, день за днем, годы напролет…

Мужчины остановились на почтительном расстоянии от пресвитерия и оглядели машины. Они – и это Харитонов с Протасовым отметили с одинаковым восхищением – оказались собраны с величайшими почтением и аккуратностью.

Шкафы их были украшены тончайшей резьбой по дереву и металлу, многочисленные латунные накладки любовно начищались и сверкали; малейший шов или стык были усеяны сотнями крохотных заклепок, шляпка каждой из которых оформлялась в виде миниатюрного черепа. Все разнообразные дверцы машин исполнялись вручную из дерева самых дорогих пород…

– Что ж, – осторожно прокашлялся граф. – Это… это впечатляет…

– Безусловно, – откликнулся Илья и осмотрелся в поисках кассы. – Однако приступим же к таинству…