Домой Анна вернулась с таким ощущением, будто везла в себе что-то тяжёлое и хрупкое одновременно. Дмитрий встретил её у двери, помог занести чемодан, поцеловал в щёку и сразу начал спрашивать, как прошли переговоры, удалось ли закрыть условия, понравился ли город. Она отвечала ровно, почти спокойно, даже улыбалась в нужных местах, но внутри всё было натянуто до предела.

Он ничего не заметил. Или заметил только усталость, потому что погладил её по спине, сказал, что она молодец, и пошёл ставить чайник. Анна смотрела ему вслед и чувствовала такую смесь благодарности и вины, что становилось трудно стоять на месте.

Весь вечер она пыталась быть обычной. Рассказывала про клиента, разбирала вещи, ставила косметичку на полку в ванной, слушала, как Дмитрий жалуется на работу. Но чем дольше она была рядом с ним, тем отчётливее понимала: после поездки что-то в ней стало другим. Не снаружи, не в словах, не в привычках, а глубже, там, где раньше было больше терпения и меньше голода.

Ночью Дмитрий лёг рядом, поцеловал её в висок и почти сразу расслабился, как человек, который наконец дождался дома своей тишины. Анна лежала на спине и смотрела в потолок. Она знала, что если опять просто отвернётся и сделает вид, будто устала, то утром возненавидит себя ещё сильнее.

Ей нужно было убедиться хоть в чём-то. В том, что между ними с Дмитрием ещё не всё умерло. В том, что она всё ещё его женщина, а не только жена, соседка по постели и человек, который знает, где лежат его чистые футболки. В том, что её тело ещё может принадлежать их браку, а не чужим взглядам, чужим рукам и чужим голосам.

Анна повернулась к мужу и сама поцеловала его. Сначала мягко, почти робко, потом настойчивее. Дмитрий удивился, но ответил, и в этом ответе было больше тепла, чем страсти. От этого ей стало почти больно, но она не остановилась.

— Что такое? — сонно спросил он, когда она провела рукой по его груди.

— Ничего, — прошептала она. — Я просто соскучилась.

Это была правда, только не вся. Она соскучилась не только по нему. Она соскучилась по той себе, которая рядом с мужем не чувствовала пустоты.

Анна придвинулась ближе, прижалась всем телом, дала себе право не думать. Она целовала его шею, плечо, губы, гладила спину, стараясь разбудить не только его тело, но и всё то, что когда-то между ними вспыхивало без усилий. Потом села сверху, чувствуя, как волосы падают ей на плечи, как тонкая ткань ночной сорочки скользит по коже, как тяжело поднимается грудь от сбившегося дыхания.

Дмитрий смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было восхищение. Тёплое, родное, почти нежное. Когда-то этого взгляда ей хватало, чтобы раствориться. Сейчас она вдруг с ужасом поняла, что ищет в нём другое: жадность, голод, потерю контроля. То, что уже видела у других мужчин.

Она двигалась смелее, чем раньше. Сама задавала ритм, наклонялась к нему, позволяла волосам рассыпаться по плечам, чувствовала, как колышется её грудь, как напрягаются бёдра, как тело почти отчаянно пытается дотянуться до того, что должно было соединить их снова. Ей хотелось, чтобы Дмитрий посмотрел на неё так, будто не может поверить своему счастью. Хотелось, чтобы он схватил её крепче, забыл о своей осторожности, перестал быть таким бережным.

— Ань... — выдохнул он, и в голосе его было сразу всё: нежность, растерянность, желание и уже знакомый страх.

Она почувствовала это раньше, чем он сказал. Внутри всё сжалось.

— Не останавливайся, — быстро сказала она, будто могла переупрямить реальность. — Всё хорошо. Просто... давай.

Дмитрий попытался. Правда попытался. Он обнял её за талию, поцеловал грудь через ткань сорочки, прошептал, что она красивая, что очень красивая, и от этих слов ей захотелось одновременно плакать и кричать. Потому что слова были правильными. Потому что он говорил их искренне. И потому что их снова оказалось недостаточно.

Анна продолжала двигаться уже почти через силу, не потому что верила, что сейчас всё изменится, а потому что не могла позволить себе остановиться первой. Ей казалось, что если она сдастся сейчас, то признает окончательно: она уже ушла слишком далеко внутрь себя и назад дороги нет.

Но тело Дмитрия снова не ответило так, как она надеялась. Он закрыл глаза, тяжело выдохнул, потом виновато положил ладонь ей на бедро, и этот жест оказался страшнее любого отказа.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не знаю, что со мной.

Анна замерла. Несколько секунд она просто сидела на нём, не двигаясь, чувствуя, как в груди поднимается что-то горячее и злое. Не на Дмитрия даже. На всю их жизнь, на эту мягкую беспомощность, на его извиняющийся голос, на собственное тело, которое уже знало, каким может быть желание, и теперь не умело снова сделать вид, будто ей хватает меньшего.

Она медленно слезла с него и села рядом. Дмитрий тут же потянулся к ней, как будто хотел обнять, успокоить, сгладить неловкость, но Анна отодвинулась раньше, чем успела подумать. Не резко, просто на несколько сантиметров, и этого оказалось достаточно, чтобы он всё понял.

— Ань... — начал он.

— Всё нормально, — сказала она слишком быстро. — Правда. Не надо.

Она отвернулась к окну, хотя в спальне было темно и там ничего нельзя было рассмотреть. Сердце билось тяжело, губы дрожали. Она ненавидела себя за то, что в эту минуту ей было жаль не только мужа, но и себя. За то, что вместе с болью в ней вдруг всплыли другие воспоминания — слишком живые, слишком телесные, слишком неуместные рядом с этим тихим поражением.

Лёша смотрел на неё так, будто её тело было праздником. Виктор касался так, будто давно понял, где она сдаётся. А муж, которого она любила, лежал рядом и снова просил прощения за то, что не может.

От этой мысли Анне стало по-настоящему страшно.

— Это из-за работы? — спросил Дмитрий глухо. — Или из-за меня?

Она закрыла глаза. Правильный ответ был сложным, честный — невозможным.

— Я просто устала, — сказала она.

Он помолчал. Потом всё-таки обнял её со спины осторожно, почти невесомо, будто боялся окончательно потерять даже это право. Раньше от такой нежности ей становилось спокойно. Теперь она лежала в его руках и чувствовала себя не спасённой, а ещё более одинокой.

— Я люблю тебя, — сказал Дмитрий.

Анна прикусила губу. Ей хотелось ответить сразу, но голос не слушался.

— Я знаю, — прошептала она.

Это тоже была правда. Он любил её. Только любовь почему-то больше не могла разжечь в ней то, что без всяких обещаний разжигали другие.

Она долго лежала без сна, слушая дыхание мужа и глядя в темноту. Стыд за командировку ещё не ушёл, но к нему прибавилось кое-что хуже. Раньше она могла думать, что чужое желание просто вскружило ей голову, потому что дома давно пусто. Теперь она попробовала вернуть это домой — и не смогла.

Это значило, что проблема уже не только в Дмитрии.

Проблема была в ней. В том, как жадно она теперь ждала мужского голода. В том, как остро помнила чужие взгляды. В том, что, сидя сверху на собственном муже, вдруг поняла: она уже сильно изменилась.