В комнате общежития стояло четыре койки, на трёх валялись чьи-то вещи. Я занял четвёртую, слева у окна. После меня подселили пятого студента, и ему пришлось спать на раскладушке в центре. Парень был мосластый, длинный, руки и ноги его свешивались с раскладушки, и не так просто было пробраться мимо, когда он дрых. Юра поступил в университет после армии. Все остальные были «желторотыми птенцами», только что оторванными от дома, от семьи и школы.
Игорь и Алёша выросли в Дубне – городе физиков и окончили школу-интернат при университете. Игорь был одержим парадоксами, примерно такими: «Чем больше я знаю, тем больше осознаю, как мало я знаю». Вечерами мы гуляли с ним по Ленгорам и обсуждали основания наук: речь шла об определениях и аксиомах, языках и генах. Игорь напоминал древнегреческого философа Сократа, так что мне приходилось туго: смутные мысли свои я не мог излагать с такой ясностью, как он. Его приятель и земляк Алёша больше занимался теннисом и меньше философствовал. Пятый наш жилец, Саша из подмосковного Ногинска, был тоже дружелюбен, и в целом наш теремок жил мирно.
За обучение студентов отвечала на факультете учебная часть, где сидели тётки и дядьки, по паре на каждый курс, которые следили, чтобы мы не прогуливали занятия, вели себя прилично и вовремя сдавали экзамены. Все мы учились в одной группе, и у нас был куратор, суховатый человечек по фамилии Бричкин. Он вёл семинарские занятия по математическому анализу. Требования были невероятными: он задавал столько заданий, что не хватало времени их решить. Надо было как-то обвыкнуться с дифференциалами, запомнить правила, что получается из той или иной функции, если её подвергнуть этой жутковатой операции – дифференцированию. Занятие это с непривычки напоминает поездку на мотоцикле по горам, только едешь в уме… Взять дифференциал – это значит определить скорость изменения функции, и от «поездок» этих у неопытного студента голова шла кругом. А Бричкин не давал нам времени прийти в себя, он гнал и гнал, проводил контрольные одну за другой.
Мы возмущались и жаловались, что не успеваем решить столько задач, половина группы получала по контрольным двойки. Бричкин нам без тени смущения заявлял, что дифференцирование не требует ума, а требует тренировки, что всему виной наша лень.
Он рассказывал о себе, своём студенчестве:
– Как мы успевали решать задания? Встал с утра – подифференцировал. Позавтракал – опять дифференцируешь, до обеда. После обеда тоже пора дифференцировать. Ну а после ужина, перед сном, подифференцировать сам бог велел…
Нам казалось, что сам он стал таким скучным и тощим от вечного дифференцирования. Никто не хотел повторять его судьбу. Более неудачного куратора трудно было представить; мы задумывались: неужели и нас обучение в университете доведёт до такого состояния, когда человек превращается в автомат? Разве для этого стоило сюда поступать и долго учиться?
Я получил двойки за первые три контрольные и с трудом избежал отчисления (об этом – отдельная история). Экзамен по линейной алгебре я не забуду никогда: Бричкин задавал и задавал мне задачи одну за другой. Я всё решал. И вот наконец последняя – он дал мне её и остался стоять рядом.
Мне бы сказать ему: «Дайте подумать!» (Подразумевая: «Не стой над душой!») Но я был неопытным студентом, я ещё не знал этих волшебных слов, не знал правил обхождения с преподавателями. Это потом я создал, как и всякий студент, свою теорию экзамена, нашёл пути для успешной сдачи. Экзамен – это акт общения, и, зная правила общения, всегда можно выкрутиться…
Что значит думать? Это святое право человека! Отказать человеку в его праве мог разве что изверг какой! Но в тот раз Бричкин гнал, подгонял меня, спешил, теребя в руках авторучку. Я нашёл решение, получил ответ, но от напряжения никак не мог сообразить, что означает уравнение, которое сам вывел: забыл, как оно называется – гипербола или парабола? Я зажмурил глаза и брякнул наобум первое попавшееся слово, только бы он отвязался!
Бричкин, как коршун, схватил мою зачётку и вывел там «хор»…
Я встретил его через двадцать лет в троллейбусе; прошла целая жизнь с того экзамена. Он обрюзг и ещё больше высох. Был одет бедно: немудрено, учёные тогда были не в моде… Я посмотрел на него, с ужасом узнал и хотел было отвести глаза, как вдруг Бричкин неожиданно кивнул мне. Мы поздоровались. Оказалось, он уже не преподаёт на физфаке. Сказал о родном факультете пару нелестных слов. «Слава богу, ушёл оттуда в другое место. Теперь кормлюсь чтением лекций. Институт лёгкой промышленности… Науку давно бросил!»
Как он меня узнал? Ведь через его руки проходили сотни студентов, за двадцать лет преподавания он поставил тысячи «неудов»! Может быть, его тогда и не подвёл нюх и он был в чём-то прав, когда хотел отчислить меня с факультета?
Дифференцирование – это разделение, отсев «чистых» от «нечистых».
Бричкин был куратором нашей группы, стражем врат высшего образования, и он мог знать о своих студентах больше других преподавателей. Всех остальных я провёл, исполняя роль идеального студента. Сдавал экзамены досрочно по чужим конспектам, а сам просиживал целые дни в читалке филологического факультета, приударял за барышнями с филфака и биофака. Наверное, был я не тем, за кого себя выдавал, но конспирация была глубока и притворство затянулось надолго: написал кучу научных работ, защитил диссертацию…
А Бричкин почувствовал сразу, что дело нечисто: дифференциал!