Мы с отцом за всё время дважды имели серьёзный разговор.

Первый раз, когда мы лежали в большой ванне, – я был тогда таким мелким – чуть больше сапога… Не торопясь отец вещал:

– Соседи говорили, что ты…

Я думаю, ему было очень неудобно – так осторожно он подбирался к скользкой теме «Воспитание малолетних»…

А что такого? Кто говорил? Ну и что? А почему нельзя?

Я мог вполне задать ему эти вопросы. И вряд ли бы он ответил. Интересно, как бы он выкручивался? Но я молчал. Я был глубоко оскорблён. Речь шла о танцах голышом, которые мы с друзьями устраивали в нашем халабане[2], но это не казалось мне чем-то настолько важным, чтобы заслуживало разговора с отцом. Может, конечно, кому-то это занятие покажется неприличным, но мы никого не заставляли смотреть на наши пляски или против воли участвовать в них.

И ещё – это же так здо́рово! И так просто: стоит только сбросить одежду, и всё становится необычным – пустой халабан прошит тоненькими нитями света, лучи просачиваются через щели в двери, попадают на кожу, подсвечивают её, словно маленькие огни образуют татуировку из ярких точек, линий и полос…

Я молчу, разглядываю протянутые под водой ноги, смиренно слушаю.

Ох, отец, надолго ты закладываешь урок в ребёнка! Когда я стану отцом, поостерегусь вести такие разговоры с сыном!

Что всё это значит? Что ты – заодно с соседями? С ними, а не со мной?

Всё осторожнее говорит отец – и всё тяжелее мне его слушать. Плохо его дело.

На его месте я бы сказал так:

«Слушай, сын, тут соседи про тебя чего-то говорят. Мне недосуг разбирать их болтовню, но знай – кто-то на тебя донёс. Что ты там делаешь – дело твоё. Не приглашаешь меня – я и не обижаюсь. Может, ты готовишься к выступлению перед публикой и держишь в тайне свои фокусы… Ну вот и всё, что я хотел тебе сказать. А теперь, сынок, потри мне, пожалуйста, спину».

Но тогда… Мой отец попал под плохое влияние. Может быть, в этот момент наши с ним пути разошлись…

Несколько лет спустя был второй разговор. Повод – грохот во дворе: пальба из самопала, взрывпакеты.

Разговор был покруче.

Но я уже закалился к тому времени – этот второй разговор расставил все точки над «и»: отец мой попал в плохую компанию и катился вниз. Я уже ничего не мог для него сделать.

Он сидел на скамейке во дворе. Я стоял перед ним, склонив голову.

– Соседи говорят, что…

Опять эти треклятые соседи! Посмотри на них: с кем ты якшаешься! Это злобные бездельники-пенсионеры – они же тебя первые и предадут! (Об этом я, естественно, деликатно промолчал.)

– Жизнь во дворе стала невыносимой…

Ещё бы! Когда я вижу эти рожи, у меня мороз пробегает по коже. Как их земля-то ещё носит!

– Ты затерроризировал всех…

Неправда! Папа, я всегда считал, что ты слишком много читаешь газет и смотришь телевизор. Это вредно. Какой я террорист? Я не стреляю в людей, а взрываю осторожно – и только ради удовольствия. Если кому-то мои взрывы мешают, пусть купят беруши или выделят мне специальное время для испытания новых смесей: мы с друзьями ведём исследовательскую работу, хотим запустить ракету – это мирные инициативы…

– Если ты не прекратишь… Ты почему улыбаешься? А ну, становись на колени и говори сейчас же: «Я не буду взрывать»!..

Папа, одумайся! Неужели ты не понимаешь, что это насилие?! Да это ты – экстремист! Ты хватаешь меня за ухо, ты нарушаешь неприкосновенность личности… Папа! На кого ты поднял руку? Это же я, плоть от плоти твоей!..

Вспомни своё детство – разве ты не стрелял, не взрывал?

Папа, куда ты катишься? Ведь совсем недавно ты был свой – а теперь ты совсем чужой…

– Да, я не буду, не буду, – бормочу я вырванную силой ложь…

Тебе нужна эта жалкая показуха – ты добьёшься того, что я уйду в подполье и буду делать опыты не в благоустроенном гараже, а в тёмном грязном подвале. Ты подвергаешь мою жизнь риску – и всё ради этих соседей…

Папа, папа… Ведь всё равно они не будут любить тебя – а теперь и я не буду любить, а только жалеть, следить за тобой и сокрушаться…

И когда я уеду и ты останешься один, тебе станет плохо – они набросятся на тебя с доносами в исполком, прокуратуру: «Почему он не такой, как все? Почему у него нет машины, а есть гараж? Этот гараж мешает нам развешивать бельё». И придут рабочие с ломами, и разберут наш гараж, и разрушится наш двор, станет он проходным… А соседи попрячутся в свои квартиры, будут сидеть там, смотреть из окон и злиться, цепенеть и дохнуть, как мухи за стеклом.

Ведь они ненавидят тебя – неужели ты этого не понял? – жуткой ненавистью нелюдей, не имеющих ничего за душой, да и души не имеющих тоже, ведь душа – это талант…

Помнишь, как ты сделал мне свистульку? Вырезал цилиндрик из зелёной ветки вербы, ловко снял ножом кожу и открыл белую скользкую мякоть дерева. Проделал в ней желобок и опять надел кожу на цилиндрик, подрезал его быстро: чик-чик – и получился раскрытый ротик. Дунул в щёлку – и заиграл… Сок горький на губах, оно свистит и плачет – дерево живое. А под кожурой дерево голое – как мы, когда лежали в ванне, помнишь?

И опять мне придётся тебя простить. В кого же ты у меня такой – наивный, непутёвый? Ведь объединись мы тогда, в самом начале, – и мы победили бы их! О, как они этого боялись, как завидовали нам с тобой: вот идут отец с сыном – весёлые, смеются и свистят… И сын чуть выше сапога – да отец его не даст в обиду. И сам не обидит. А остальное – ерунда.

Папа, ты же сам учил меня свистеть!