Машина называется «газик». Словно маленький газ – дух ветра. Газик одет в полотняную рубашку с застёжками. Застёжки из матерчатых хвостиков обвиваются вокруг стержней и поручней. Дрожит рубашка, нахлобученная на каркас-скелет. Мы сидим под этой рубашкой, как у ветра за пазухой.
Газик плещется в приднепровской пыли. Не песок пустыни, не соль сухого моря – нет, эта ласковая пыль состоит из цветочной пыльцы, бабочек, мотыльков и мушек с прозрачными крылышками. Пыль занята размножением всего цветущего – это семена жизни, крылатые семечки, которые всюду носятся, всё пронизывают.
Пыльца пересыпается, передаётся от цветов к мотылькам, от мотыльков к другим цветам и так далее, мы это проходили в школе. Среди пыльцы несётся газик. Пыльца норовит пробраться в щели, набиться под рубашку, залезть в нос, словно мы какие-то цветы и состоим из пестиков и тычинок, мы опыляемся и опыляем друг друга, чтобы на нас выросли груши или яблоки, чтобы мы расцвели пышным цветом и принесли плоды.
Мы – все, кто в газике, целая семья, да ещё дядя в придачу. Мы не цветы – так мне казалось раньше, до этой ночи. Теперь голова идёт кру́гом. Повсюду пыльца и мотыльки: двумя белыми стрелами, устремлёнными к нам из огромной чёрной вселенной, стрелами из мотыльков, кто-то слепит глаза газику.
Две сверкающие стрелы торчат у газика в глазах – так днепровская ночь и пыль противятся вторжению самозванцев. Но газик едет и урчит, рычит низким хриплым голосом. Может быть, ему нравится ехать, он хлопает в ладоши от счастья, хлопает так часто-часто, что кажется, будто он рычит. Он аплодирует всей этой пыльце, ночи и своей силе. Сам себе радуется газик, себе аплодирует: он легко отправляет две ракеты из света в бесконечность.
Мы едем с дядей в кузове, сидим за пазухой у азартного газика и молчим. Дядя может мне сказать:
«Как ты вырос!»
А я ему:
«Как вы погрустнели!»
Дядя большой и грузный, и грустный тоже, но не горе-грустный, а добро-грустный.
Дядя напоминает тарелку. Нет, не тарелку борща, а тарелку степи: когда смотришь в степь, то видишь, что она состоит из тарелок. Между медленными волнами земли – пологие углубления, и путешествие по степи – это переезд из одной тарелки в другую. Как в настольной игре «Футбол» – вокруг каждого футболиста углубление. Мяч обязательно скатывается кому-то под ноги. В степи в таких местах кучерявятся кусты, растут деревья, бьёт родник или стоит хуторок, кучкуются хатки вокруг колодезного журавля и ставка́-пруда.
За такими волнами, в одной из тарелок живёт дядя – вместе с курами и петухами, гусями и свиньями, кроликами и капустой, луком и огурцами. Живёт – и постепенно их ест. Дядина жена всё это собирает и варит борщ, потом наливает его в тарелку. Маленькая тарелка борща делается из большой тарелки двора, сада и огорода, улицы и целого села. А в большой тарелке всё нарастает снова: и капуста, и картошка, и лук, – так всего много, что хватает не одному дяде, а ещё и его детям и гостям: чаша полна. Мы уминаем борщ, чтобы содержимое дядиной тарелки оказалось не только снаружи, но и внутри нас.
Иногда и дядя приезжает к нам, но у нас городская квартира в общем доме, нет своей тарелки, в которой бы росли капуста и морковка, поэтому у нас дяде не так привольно и интересно, как нам у него. Дядя в гостях кажется малозначительным, неприметным. Куцый дядя чувствует себя неуверенно в городе, где едят из общих, чужих тарелок. Чувствует себя не в своей тарелке? Хотя папа его очень любит и только что не прыгает от радости, когда дядя приезжает, – тому всё равно неудобно и тяжело. Он совсем не похож на себя самого, на дядю у себя дома.
Неужели и мы кажемся такими жалкими, когда приезжаем к нему? Нет, мы расширяемся до размеров гигантской дядиной тарелки и становимся важными и загадочными. Мы бегаем по двору и лазаем на яблони, потому что знаем точно, что это всё дядино, то есть наше – дядя нам всё разрешает. Здесь всё необычно, здесь все что хотят, то и делают – даже куры забираются от жары на ветки яблонь…
Когда дядя приезжает к нам, папа начинает заранее волноваться. За день до этого он места себе не находит – бегает по квартире или по кабинету на работе и говорит: «Как же это так! Как же это так!»
Он не может поверить в своё счастье – в то, что к нему приезжает брат. И ничего не может делать, не способен сосредоточиться: если кто-то звонит или приходит, он смотрит непонимающими глазами, слушает глухими ушами и отвечает: «Ко мне приезжает брат – мне сейчас не до вас».
Конечно, он так не скажет, но это ясно каждому и так, все от папы отвязываются.
Потом он начинает из дому выбегать, и к вечеру, когда должен прибыть автобус с дядей, он уже невменяем. Переживает: чтобы, не дай бог, ничего не случилось, чтобы поезд пришёл, чтобы дядя благополучно пересел на автобус, чтобы остановку не проехал… Волнение его всё нарастает – и наконец он идёт на остановку.
Говорит нам: «Я чувствую, Ваня едет!» Потом добавляет: «А вы как хотите». В голосе слышится горечь: он обижается, что дети его такие бессердечные, что нам наплевать, что к нему приезжает брат. Нет, конечно, не наплевать, мы рады дяде, но зачем же так переживать?
Папа мчится на остановку и ходит там кругами, дожидаясь автобуса. Когда автобус приходит и дяди в нём нет, папа волнуется ещё сильнее. Он несётся на автобусную станцию в надежде, что дядя приехал каким-то другим автобусом. Как будто дядя – дитя, которое само дорогу найти не может. Дядя моложе папы – вот папа и привык за ним ухаживать и относиться к нему как к маленькому. Даром что дядя большой и грузный, окончил два института и дети его старше меня.
Папу невозможно укротить – он чувствует, что дядя где-то рядом. Как тяжелораненый ждёт появления врача, который может принести спасение, перевязать, дать лекарство, так и папа ждёт брата. Уговорить его вернуться домой невозможно. Ему надо куда-то бежать, что-то делать…
И когда папа наконец приходит домой, убитый, посеревший, там сидит дядя и уминает борщ. Папа прыгает с порога, мгновенно преобразившись:
– Как?! Ты! Уже! Здесь! А я тебя встречал! Как же это так?..
Оказывается, дядя сошёл на остановку раньше… А папу не утешить – он находится в страшном смятении: не встретил родного брата!
Предзнаменования смущают папу. Что может значить, что братья разминулись в ста метрах?
Папа чуть не плачет. Он больше ничего не может сказать, ни о чём подумать – только об этой ужасной невстрече, которую воспринимает как бич, наказание, позор для всей семьи…
Потом начинаются расспросы, обсуждение здоровья всех родных, воспоминания обо всех досадах и огорчениях, случаях, когда папа уделял родным недостаточно внимания. И всё сопровождается восклицаниями: «Как же это так?! Какого я маху дал!» К этой череде присоединяется и новая ошибка – свежий папин «мах».
Мы едем в гости к дяде – газик переезжает из тарелки в тарелку и посылает в темноту две стрелы света. Над нами звёзды величиной с кулак – кажется, что каждая такая большая звезда – в своей тарелке, а если приглядеться, видно, что вокруг неё насыпана уйма маленьких звёздочек, а у тех – ещё меньше. Такие уж мелкие, что, может, и нет их вовсе. А вот вдруг – раз! – и блеснёт, пискнет светом звёздочка – как младенец, семечко, чешуйка света. Это пыльца звёздная или земная пыль – не распутаешь, не разберёшь.
Шевельнулся ветер, растрепал косы звёздам. Живая линза неба колышется, шатается, как желе на тарелке, – играют, перемигиваются с пыльцой и мотыльками звёзды мелкие – мал мала меньше.
Какое живое здесь небо, какое богатое! Насыпано звёзд вперемешку с пыльцой – полная чаша…
Мы едем в дядину тарелку, едем с ветром, едем за пазухой у ветра. Будем спать под яблонями, под цветами и звёздами во дворе – там, как белые ангелы, машут среди ночи крыльями куры с веток, осыпая лепестки яблоневого цвета, обрушивая водопады запахов.