Понурые, все в грязи, выбрались полицейские из софоровой рощи. Правой рукой каждый из них сжимал синий пистолет, левой обмахивался от жары круглой большой фуражкой. У Полицейского-заики нога уже почти не хромала, на зеленых брюках котелком прорезало большую дыру, лохмотья трепыхались, будто обрывки омертвелой кожи. Полицейские обошли дерево, дошли до Гао Яна. У обоих волосы были острижены мелким ежиком, у Полицейского-заики волосы отличались цветом вороного крыла, а башка напоминала округлый волейбольный мяч, у напарника волосы отличались бледно-желтой окраской, лоб сильно выдавался вперед, а затылок – сильно назад, придавая ему сходство с красным барабанчиком, что носят на поясе[37]. Гао Ян вытянул шею, увидел, как дочка Синхуа невидяще простукивает жердочкой софоры вокруг себя, рыщет наугад в софоровой рощице за домом Гао Ма, крутится, вертится, приговаривая сквозь слезы:
– Папа… папа… мой папочка…
Девочка походила на застрявшую в тине лошадку.
– М-мать т-твою за ногу, что т-ты наделал? – выдохнул Заика. – Из-за тебя он скрылся.
– Будь ты проворнее, надел бы ему наручники! – огрызнулся Полицейский с головой-барабаном. – Куда убежишь с кандалами на руках?
– Это в‐все из-за эт-того мужика! – Заика нахлобучил фуражку на голову, высвободил руку и, словно поглаживая, влепил по бритой голове Гао Яна звонкую затрещину.
– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…
Всхлипывая, девочка стучит палочкой по софоре, щупает рукой софору, а та бьет ее по головке. У дочки волосы острижены под горшок, как у мальчика… В глазах – непроглядная темень… От нехватки питания на желтушном личике проступают белые пятна, точно у прошедших термообработку побегов чеснока… Верхняя часть тела у девочки оголена, на ней одни ярко-красные трусики, резинка давно как подрастеряла упругость, и трусы свободно болтаются на худенькой попке… На ногах у дочки – красные пластиковые сандалии с порванным верхом…
– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…
Софоровая роща напоминает клубок темных туч, среди которых тем более ослепительно сверкают красненькие трусики девочки. Гао Яну давно уже хотелось заголосить, но глотку сомкнуло, он и звука издать не мог. Не плачу я, не плачу…
Полицейский-заика снова проехался пятерней по лысой голове Гао Яна, а Гао Ян совершенно ничего не почувствовал. Полицейские увидели, как бешено извивалось его тело, услышали, какая тяжелая одышка его одолела, учуяли, как по-особому, с душераздирающим надрывом пах полупрозрачный вязкий пот на его теле. Это аромат горький, как полынь. Задергались крылья носа у стражей порядка, принюхивались они к этому запаху, и лица их приняли отупелое выражение.
– Папа… Папочка… Что же ты не отвечаешь…
«Братик, сестричка, ручку поскорее дайте, песенку споем мы, танец станцуем, будем веселый хоровод водить…» – Синхуа со своей палочкой стояла на улице, потом подошла к железным воротам, придерживая одной рукой палочку, другой приоткрыла створку, вслушивалась, как детишки из начальной школы под руководством учительницы прыгали и пели. Школьный дворик заполняли цветущие хризантемы. Он потянул руку, взял ее под локоток и потащил домой. Девочка упиралась всем телом. Он раздраженно прикрикнул на нее да еще пинка ей дал отведать… Не издавая ни звука, он напряженно грыз кору софоры… «Папочка, мамочка, отпустите меня, как же легко и весело песенки петь, танцы танцевать, прыжки прыгать…» Кора софоры разодрала ему губы, кровь замазала дерево. А он сам никакой боли не чувствовал. Терпкий сок софоры вместе со слюной утекал ему в глотку. В горле распространилось изумительное чувство прохлады, глотка расслабилась, конвульсии пошли на спад, и он бережно, боясь утратить дар речи, позвал:
– Синхуа… Вот он папа… – Несколько слов – и лицо залили слезы.
– Ну и что нам делать? – спросил Полицейский-заика.
– Пошли отсюда, – проговорил Полицейский с головой-барабаном, – объявим в розыск, никуда не денется!
– А со старостой что?
– Уже слинял. Ловкач чертов.
– Папочка… Я сама не выберусь, подойди, выведи меня…
Синхуа наворачивала круг за кругом в софоровой роще, и пятно ярко-красного цвета доставляло Гао Яну такую боль, что хотелось голову себе размозжить. Он подумал, что совсем недавно дал пинка по этому ярко-красному пятну, по этой ярко-красной попке, хотя девочка ничего дурного не сделала. Дочка вылетела во двор, одна ее ручка куриной лапкой влипла в жиденькую темно-коричневую лужицу куриного помета. Синхуа поднялась, вся сжавшись, отступила в стык стены, съежилась в уголке. Ротик скривился, но зарыдать она не осмелилась. Теперь-то он вспомнил: в черных провалах глазниц сияли две крупные слезы. Он почувствовал жгучий стыд, стал бить со всей силы башкой о софору, приговаривая:
– Отпустите меня… Отпустите…
Полицейский с головой-барабаном схватил его голову, не давая ему больше биться о софору. Полицейский-заика зашел за софору, расстегнул наручники, проговорил:
– Гао… Гао Ян, т-ты б-б п-потише.
Только отделившись от дерева, Гао Ян что есть мочи стал барахтаться, пинаясь ногами, отбиваясь руками, кусаясь зубами, от его ногтей у Полицейского-заики на лице осталось три кровавые борозды. Вырвавшись из объятий Полицейского с головой-барабаном, Гао Ян хотел немедленно кинуться к той ярко-красной полоске, как перед глазами блеснуло золотом – и тут же закружились зеленые огоньки, он смутно разглядел, что Полицейский-заика ткнул ему в грудь какой-то штуковиной, изрыгающей зеленый огонь. Тело Гао Яна точно пронзили десятки тысяч игл. Он простонал, закачался и сел на землю.
Когда Гао Ян очухался, наручники снова искрились у него на запястьях. Кольца впивались ему в кожу, будто упираясь по самые косточки. Голова казалось неподъемной, ничего не получалось вспомнить. Полицейский-заика помахал у него перед глазами той штучкой и строго сказал:
– Шагай ровно, не бузи!