Гао Ма в полузабытьи лежал на кане, не понимая, сколько прошло времени, он уже не помнил в точности, как он из двора волостного правительства вернулся к себе; единственное, что удерживалось в его памяти, – то, как беззвучно капали на белые цементные ступени капли алой крови из носа… Кровь алым бисером падала на белые ступени, разбивалась о них, разлетаясь брызгами… Кроваво-красный жемчуг вишенками опускался на ступени, разбивался о них, разлетаясь брызгами… Тот самый чахлый мужичок средних лет за той зеленой дверью что-то ворчливо бормотал, а голос его казался таким далеким. Поначалу Гао Ма даже с некоторым удовлетворением наблюдал за тем, как красиво разбивались о ступени кровавые шарики, разлетаясь брызгами. Кровавый жемчуг сложился в единую нить, пыл со всего тела собрался воедино, бурным потоком устремляясь прочь из носа, пока цементные ступени не обернулись лужей. Сквозь сыровато-сладкий вкус крови кончик его языка прикоснулся к окоченевшим губам, и голова вновь пошла трещиной, жеребенок цвета красного финика своими ясными, как горный хрусталь, глазками смотрел на него из буйно расцветшей желтым рассады подсолнухов во дворе волостного правительства. Гао Ма испугался, нетвердой походкой направился туда. Подсолнухи развернули свои соцветия, тоскливо вглядываясь в него. Теплая тоска. Такое яркое солнце. Взявшись за твердо стоявший разросшийся грубый стебель подсолнуха, Гао Ма почувствовал, как заколыхалась над ним тяжелая головка подсолнуха. Когда он опустил голову, чтобы рассмотреть подсолнух, солнечный свет острыми иглами впился ему в глаза. Он нарвал листьев с подсолнуха, смял их в два кома и заткнул ими ноздри. Горячая кровь скапливалась в пазухах, голову распирало, вялый соленый вкус разлился по всему рту, и он понял, что кровь потекла в глотку. Вот как связаны те семь отверстий, которыми мы воспринимаем мир[34].

Очень хотелось кулаками раздолбать зеленую дверцу, но у него не было сил. Уже потом Гао Ма догадался: более пятидесяти человек во дворе волостного правительства – чиновничьи, работающие по-черному, ответственные за водопользование, ответственные за дела женщин, ответственные за противозачаточные средства, ответственные за сбор налогов, ответственные за сообщение и связь, пьющие алкоголь, жрущие мясо, хлебающие чай, сосущие табак – более пятидесяти человек благодушно наблюдали за тем, как он, шатаясь из стороны в сторону и уподобившись травинке, уподобившись побитому псу, покидал двор волостного правительства. Он оперся о цементные столбы ворот, чтобы отдышаться, измазал окровавленной рукой деревянную вывеску с красными словами по белому фону. И, только когда он утирал кровь, стоявший стражем на воротах юноша в цветной рубашке ударил по спине. До него смутно донеслись бранные слова Цветной рубашки:

– Сволочь! Чего ты тут своей псиной кровью все пачкаешь? Гадина! Не место здесь псиной крови!

Гао Ма отступил на шаг, поглядел на вереницу слов поверх длинной деревянной дощечки, и в сердце разгорелось пламя гнева, он прекрасно понимал, что негоже было кровью изгваздать деревянную вывеску, но в душе все пуще полыхал огонь. Он набрал полный рот кровавой слюны и плюнул ею в Цветного. Тот был здоров телом и проворен в движениях, видимо, прошедший закалку в бою, – парень легонько отпрыгнул в сторону и увернулся от плевка.

Цветная рубашка стал надвигаться на него.

Гао Ма снова набрал полный рот слюны и нацелился уже в худое лицо Цветной рубашки.

Властный голос раздался из двора волостного правительства:

– Ли Те, что делаешь?

Он заметил, как покладисто опустил руки Цветная рубашка.

Слюну с кровью Гао Ма сплюнул на землю и, не обращая более внимания на Цветного, двинулся вперед. Ведшая в уездный центр асфальтовая дорога заливала все в его поле зрения голубым светом, блуждающими огоньками светились глаза старика, на обочине торговавшего арбузами.

Минуя канаву, Гао Ма поскользнулся и с поросшей вьюнами глубины рва стал разглядывать низенькие стенки канавы, ощущая, как в сердце рождается печаль от осознания того, что он не сможет человеком прямо вылезти оттуда, а придется псом на четвереньках выбираться.

Вот он псом и полез из канавы. Выползание на четвереньках выдалось длительным и тягостным, мучительно проседавшая черепушка точно хотела сползти с него и откатиться обратно на дно рва. Солома иглами колола ему руки, а спина его точно была утыкана бесчисленными ядовитыми жалами.

Выбравшись из канавы и выпрямившись, Гао Ма возмущенно повернул голову в поисках тех самых жал, но увидел вместо них, как Цветная рубашка, придерживая ведерко с водой, замачивает в нем тряпку и счищает алую кровь с деревянной дощечки. Торговавший на краю асфальтированной дороги арбузами старик повернулся к нему спиной. Гао Ма вспомнились сиявшие блуждающими огоньками глаза старика с арбузами и сквозь сумрак до него донесся пронзительный крик:

– Арбузы… Сладкие арбузики…

Это голосил престарелый торговец, да так, что на сердце больно становилось. В этот миг Гао Ма больше всего хотелось вернуться домой, лечь на кан и лежать недвижно, точно умер…

Хлопнула дверь, он хотел было сесть, но только голова была тяжелой, он не смог и пошевелиться, с трудом разлепил глаза и увидел перед каном жену соседа Юй Цюшуя[35], женщина с жалостью смотрела на него.

– Сынок, полегчало тебе? – услышал он ее вопрос.

Гао Ма попробовал было открыть рот, но кислая отрыжка забила ему глотку и нос, до него донеслись слова женщины:

– Гао Ма, ты три дня в беспамятстве, перепугал всех нас до смерти. С закрытыми глазами твердил ты: «Детишки, детишки, выводок детишек на стенке». А еще ты говорил: «Жеребенок! Жеребенок малый!» Братец Юй достал для тебя побег коричника, сделали тебе два укола. Помнишь что-то из этого?

Он напряг силы и все-таки сел. Женушка Юя[36] подтянула грязное одеяло и накрыла его. По ее лицу он понял, что ей все известно.

– Спасибо тебе и братцу, сестрица… – У Гао Ма полились слезы.

Женушка Юя сказала:

– Ох, братец, очнись, не дури, у вас с Цзиньцзюй наверняка ничего не вышло бы. Приди в себя, подожди несколько дней, я тут съезжу в деревню к старикам, потом помогу тебе найти девчушку не хуже Цзиньцзюй.

– Что с Цзиньцзюй? – тревожно спросил он.

– Говорят, что ее каждый день лупят. В семействе Фан переполох, вот и Цао с Лю тоже перепугались, несколько дней ходят увещевать их! Сам знаешь, насильно мил не будешь, так что не будет Цзиньцзюй в этой жизни счастья.

Гао Ма дернулся вперед, руками и ногами помогая себе соскочить с кана, женушка Юя придержала его.

– Ты что надумал?

– Пойду к Цзиньцзюй!

– Верную погибель найдешь! Там у них дома собрались люди и от Цао, и от Лю, они на тебя навалятся и прямо там же убьют.

– Я… Я их всех изничтожу! – пронзительно крикнул он, махая кулаками.

– Не глупи, братец! – строго проговорила женушка Юя. – Во всякое время такие мысли ни к месту, да и если ты их поубиваешь – тебя же потом и расстреляют.

Гао Ма без сил повалился на кан, разрыдался, потекли слезы по грязному лицу в ушные раковины.

– А ведь… А ведь я и так довольно отжил…

– Неужто? Под Небом не бывает безвыходных путей, вам с Цзиньцзюй надо научиться жить скрепя сердце, бесполезно чинить препятствия, даже если любишь кого-то, веревками вы себя друг к другу мужем и женой не привяжете, в конце концов, мы живем в новом обществе, всегда можно найти разумное решение.

– Сестрица, а не могла бы ты передать от меня весточку Цзиньцзюй…

– Пока запал не прошел, не надо. Сдержись, полечись, потерпи чуток.