Потом уже Цзиньцзюй показала Гао Ма определивший ее судьбу брачный договор. Сидели они дома у Гао Ма, дело было к полудню – одному из полудней через месяц после их тайного свидания в зарослях аморфы – с той ночи он и она практически каждый вечер втайне встречались, сначала в овраге, потом в поле, прятались они на цветущей ниве, глядели, как в облачных высях сменяли друг друга полная луна и убывающая луна, наливались серебристо-розовым цветом посевы, стрекотали насекомые, капля за каплей скатывалась с хлебов роса, увлажняя иссушенную землю. Она плакала – он смеялся, он плакал – она смеялась, истощило пламя любви обоих, однако в глазах все равно искрился уголек, от которого в человеке разгорается пожар. Цзиньцзюй устраивали выговоры, до Гао Ма докатились через вторые уста слова четвертого дядюшки Фана: «Скажи Гао Ма, что между нашей семьей и ним в последние дни никакой неприязни не было, в прошлые дни никакой вражды не имелось, пускай уж прекратит гадости, только дела расстроит!» Цзиньцзюй быстрым ветерком шмыгнула в дверь, притаилась и поглядывала оттуда, точно ее кто-то преследовал.

Гао Ма пошел к ней, помог сесть на край кана. Она дрожащим голосом спросила:

– Никто к нам не зайдет?

– Никто. – Гао Ма налил и подал ей черную пиалу с кипяченой водой. Цзиньцзюй приняла ее, приложилась к пиале, отставила на стол.

– Никого здесь не будет, ты не бойся – а даже если будет, то мы же не прячемся, у нас все честно и открыто.

– Принесла. – Цзиньцзюй нащупала в кармане сложенный красный лист бумаги, кинула его на стол. Согнулась, рухнула на кан, спрятала лицо в изгибе локтя и громко расплакалась.

Гао Ма мягко похлопал ее по спине, попытался утешить, что оказалось невозможно, и наконец взял лист со стола, развернул его, проглядел написанное черным по красному:

«В благоприятный день десятого числа шестого месяца тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Лю Шэнли, старший внук Лю Цзяцина, и Фан Цзиньцзюй, дочь Фан Юньцюня, Цао Вэньлин, вторая дочь Цао Цзиньчжу, и Фан Ицзюнь[29], старший сын Фан Юньцюня, Лю Ланьлань[30], вторая внучка Лю Цзяцина, и Цао Вэнь, старший сын Цао Цзиньчжу, во имя обеспечения нерушимых уз между тремя семьями договорились о помолвках. Взятые обязательства будут исполнены безо всяких сомнений, даже если все реки и все моря пересохнут. Подписи: Лю Цзяцин, Фан Юньцюнь, Цао Цзиньчжу[31]».

Имена трех подписантов еще скрепляли отпечатки больших пальцев цвета вороньего крыла.

Сложив брачный договор, Гао Ма спрятал бумагу в карман. Затем он открыл ящик, полистал брошюрку и сказал:

– Цзиньцзюй, не плачь, я тебе сейчас почитаю из Закона «О браке». В статье третьей записано: «Запрещены браки по сговору, браки в форме купли-продажи и иные действия, посягающие на свободу вступления в брак». А вот статья четвертая: «Брак предполагает полное взаимное согласие мужчины и женщины, не допускаются какое-либо принуждение с обеих сторон, а равно вмешательство третьих сторон». Это общегосударственный закон, в нем силы поболее будет, чем в этой дрянной бумажке, не о чем тебе печалиться[32].

Цзиньцзюй села, потянулась за подолом рубахи, чтобы протереть глаза.

– Я не осмелюсь перечить отцу и матери…

– А что здесь трудного? Так и скажи: «Папка, мамка, не мил мне Лю Шэнли, не хочу за него замуж».

– Тебе легко говорить! Считаешь, что справишься, – сам иди и скажи, посмотрим, что будет!

– Думаешь, не смогу? – гневно заявил Гао Ма. – Этим же вечером приду к вам и все им выскажу, твой папаша и братцы пальцем меня не тронут!

Вечер выдался облачный, безветренный и душный. Гао Ма, кое-как проглотив остатки вчерашнего риса, пришел, встал на песчаной насыпи за домом, на душе вдруг стало пусто. Солнце заходило алеющей половинкой арбуза, сплошным красным слоем окрасились обрывки облаков у горизонта, макушки софор и ив, даже легкого ветерка не было, и дым из кухонных труб возносился вверх столбами, они рассеивались у самого поднебесья, сливаясь в единую глыбу. Он засомневался: идти домой к Цзиньцзюй или нет? Если идти, то с чего начать разговор? У него перед глазами проплыли злобные черные морды братьев Фан и заплаканное лицо Цзиньцзюй. Он сошел с песчаной насыпи, пошел на юг по улочке. В обычные дни такая длинная улочка мгновенно стала короткой – в несколько шагов одолел он ее, лелеял надежду, что улочка хоть чуть-чуть удлинится, хоть чуть-чуть вытянется.

Встал Гао Ма в воротах дома Цзиньцзюй, в душе еще сильнее пустота, несколько раз поднимал он руку и опускал несколько раз. В сумерках бешено орали попугаи Гао Чжилэна, точно подначивая его. Бегал по гумну все тот же жеребенок цвета красного финика, на шею ему повесили новенький колокольчик, «дзинь-дзинь-дон», тренькал он по округе, вдали заржала старая лошадь, и красный жеребенок стрелой полетел прочь, оставляя позади себя вереницу перезвонов.

Гао Ма сжал челюсти и, чувствуя, как закружилась голова, постучал в ворота семейства Фан.

Открыл ему Фан Исян[33], второй брат Цзиньцзюй, паренек нескладный и неуклюжий. Он злобно глянул на Гао Ма.

– Это ты? Зачем пришел?

Гао Ма улыбнулся.

– Да так, в гости зашел.

Обойдя Фан Исяна, он прошел во двор. Семейство Фан как раз собралось на ужин за столом во дворе, лампу не выставили, вокруг стола висела непроглядная темень, не разглядеть было, чем уставлен стол. Гао Ма вышел вперед и, сохраняя на сердце робость, поинтересовался:

– Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, вы уже поужинали?

Четвертый дядюшка громко фыркнул, а четвертая тетушка не холодно, но и не тепло отозвалась:

– Только сели. Сам уже поел?

Гао Ма ответил, что поел. Тут же четвертая тетушка грубо распорядилась, чтобы Цзиньцзюй зажгла свет.

Четвертый дядюшка с еще большей неприязнью процедил:

– К чему свет прожигать! Носов, что ли, нет, чтобы отыскать съестное?

Цзиньцзюй прошла в дом, зажгла и принесла светильник под колпаком, поставила его в центр стола.

Гао Ма увидел выложенную на столе корзинку из ивовых прутьев, в корзинке лежала стопка лепешек, радом стояла миска с подливой. На столе беспорядочно навалена кучка побегов чеснока.

– Может, съешь чего-нибудь? – предложила четвертая тетушка.

– Наелся уже, – ответил Гао Ма. Он обратил внимание, как оцепенело сидела, опустив голову и не притрагиваясь к съестному, Цзиньцзюй. Фан Ицзюнь и Фан Исян, напротив, взяли по лепешке, смазали их подливой, положили сверху побеги, сложили трубочками, зажали в руках и принялись с хрустом и чавканьем жевать – только мускулы на лице ходуном ходят. Четвертый дядюшка Фан держал в зубах курительную трубку и, попыхивая ею, в оба глаза злобно косился на Гао Ма.

Четвертая тетушка же, глядя прямо на Цзиньцзюй, прикрикнула:

– А ты чего не ешь? Чего расселась? Рецепт пилюли бессмертия придумываешь, чтобы провидицей стать?

Цзиньцзюй ответила:

– Я не голодна.

– Все твои подлые задумки мне известны, и ничего у вас не выйдет, – заявил четвертый дядюшка.

Цзиньцзюй, посмотрев на Гао Ма, объявила:

– Я не хочу, я не пойду за Лю Шэнли.

– А тебя никто не спрашивал, полудурка! – прикрикнул четвертый дядюшка, стуча чашечкой трубки по столу.

– А за кого пойдешь? – спросила четвертая тетушка.

– За Гао Ма! – заявила Цзиньцзюй.

Тут Гао Ма поднялся и завел речь:

– Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, в Законе «О браке» сказано…

Не успел он и начать, как услышал вопль четвертого дядюшки:

– Всыпьте от меня этому выродку! В дом пришел нас срамить!

Братья Фан побросали лепешки, выхватили табуретки из-под задниц, кинулись вперед и принялись без разбору и без зазрения совести лупить Гао Ма. Табуретки чавкали по плоти. Отбиваясь, Гао Ма крикнул:

– Не по закону бить человека! Не по закону!

– Какой здесь закон? Тебя убить мало, – отозвался Фан Ицзюнь.

Плача, Цзиньцзюй бросила:

– Гао Ма, беги скорее!

Гао Ма, отирая кровь со лба, проорал:

– Ну и бейте, доносить не буду, а чувства наши с Цзиньцзюй не растопчете.

Четвертая тетушка, перегнувшись через стол, ударила Цзиньцзюй скалкой по лбу.

– Бесстыжая, как ты матушку разгневала!

Четвертый дядюшка вопил во весь голос:

– Гао Ма, я отымел всех твоих предков! Забью ее до смерти, чтобы она тебе женой не стала.

Гао Ма стер кровь с брови и сказал:

– Четвертый дядюшка, меня бейте сколько хотите, я все снесу с радостью, но если вы на Цзиньцзюй руку поднимите, то я на вас заявлю куда надо.

Четвертый дядюшка взмахнул трубкой и стукнул ею по голове Цзиньцзюй. Та ойкнула и повалилась на землю.

– Иди куда хочешь со своими жалобами, Гао Ма! – заключил четвертый дядюшка.

Гао Ма хотел было броситься к Цзиньцзюй, помочь ей подняться, и тут Фан Исян повалил его табуреткой.

Когда Гао Ма пришел в себя, он обнаружил, что лежит на улице, посреди улочки. Что-то мохнатое застилало ему лицо, это была та самая лошадка цвета красного финика. Несколько звездочек жалостливо сияли между наслоений облаков. Все так же громко орали попугаи Гао Чжилэна. Гао Ма поднял руку и дотронулся до гладкой, как шелк или атлас, шеи жеребенка. Тот потерся мордой о тыльную сторону его руки, медный колокольчик на шее лошадки радостно зазвенел.

На следующий день после побоев Гао Ма отправился в волостное правительство, нашел местного помощника по гражданским вопросам Яна.

Захмелевший помощник восседал на изодранном диване и булькал чаем. Увидев вошедшего Гао Ма, он никак его не поприветствовал, а только вылупил на него отупело округленные глаза.

Гао Ма объявил:

– Помощник Ян, Фан Юньцюнь в нарушение брачного закона понуждает дочь выйти за Лю Шэнли, Цзиньцзюй повиноваться не хочет, так он ей за это трубкой лоб разбил.

Помощник по гражданским вопросам с трудом отставил чашку на квадратный столик подле дивана и холодно усмехнулся.

– Гао Ма, кем тебе Цзиньцзюй приходится?

Промычав некоторое время, Гао Ма наконец заявил:

– Невеста она мне.

– Насколько мне известно, Фан Цзиньцзюй – невеста Лю Шэнли, – заметил помощник Ян.

– Так это против ее воли, она того не хочет.

– Не тебе на это жаловаться! – парировал помощник по гражданским вопросам. – Пускай Фан Цзиньцзюй сама приходит – тогда я возьмусь за дело.

– Батя ее из дому не выпускает.

– Пшел вон отсюда. – Помощник по гражданским вопросам замахал руками, точно муху отгонял. – Нет у меня времени с тобой разговоры разговаривать.

Когда Гао Ма все-таки воспротивился, в кабинет молнией влетел сгорбленный мужчина средних лет с бледным лицом и синюшными губами, которые придавали ему вид человека, только начинающего оправляться после тяжелой болезни.

Гао Ма увернулся, увидел, как вошедший достал из черного портфеля и выложил на стол бутылку спиртного и банку рыбных консервов, спрашивая:

– Восьмой дядюшка, слышали, какая заварушка случилась у семьи Фан?

Помощник по гражданским вопросам не ответил на вопрос племянника, а подошел к Гао Ма, пальцем ткнул того в голову и, расплывшись в улыбке, поинтересовался:

– У тебя все с головой в порядке?

Рана Гао Ма тут же сжалась, заходясь болью, в голове все притупилось, в ушах все загудело, он сказал – он услышал, как по-бабски тонко и пронзительно прозвучал его голос:

– Упал я, голову разбил.

– Упал, потому что тебя били? – все так же улыбаясь, уточнил помощник по гражданским вопросам.

– Нет, – отозвался Гао Ма.

– Ну не щенки ли братья Фан! – Улыбка покинула лицо помощника, сменяясь гневным оскалом. Он огласил: – Если бы я был на их месте, то я бы отбил твои сучьи ноги, заставил тебя ползком домой возвращаться!

И помощник по гражданским вопросам что есть силы плюнул в Гао Ма. Гао Ма поднял руку и утерся, а помощник схватил его под руку, выпихнул за дверь и с громким стуком закрыл дверь. Размахивая руками, Гао Ма запрыгал по цементным ступеням, стараясь сохранить равновесие, – и все-таки не упал. Он оперся о стену, голова кружилась, небо и земля поменялись местами, только через какое-то время башка немного прошла. Гао Ма поднял взгляд на зеленую дверь, и в спутанных комком клейстера мыслях неспешно проступила трещина, он принялся эту щель расширять изо всей мочи, изо всей мочи… В ушах все жужжало, трещина сомкнулась, и все за пределами него будто лишилось тела при сохранении формы, теплая жидкость из-под черепа заскользила вниз, скользнула, собираясь в пазухах носа, скользнула, скользнула, он и силился ее удержать, да не смог, брызнула жидкость из носа, полилась в рот, наводняя его вялой сыростью, опустил Гао Ма голову, и закапала, падая на бледные цементные ступени, красная кровь.