Постепенно выплыла полная луна, напоминавшая тучный бутон. Лунный свет, подобно дурманящему аромату свежесрезанного цветка, разливался по безбрежной равнине. Над полями носился обычный для четвертого месяца теплый, сухой ветер. Многие луны ни капли дождя не выпадало, земля пересохла, губы крестьян потрескались; посевы укрыл ржавый налет, застрелковавшиеся молодые ростки чеснока уныло повесили головки.

В полях звездами мерцали фонари, люди из всех семей и всех дворов носили воду, поливая чеснок. Носил воду и Гао Ма. Источник в колодце особой бодрости не выказывал, после каждых двадцати ведер он пересыхал и оголял дно. Воспользовавшись очередной такой передышкой, Гао Ма сбегал на чесночный надел в пятидесяти метрах от колодца и завел праздный разговор с почтенным седобородым Ван Чанли [99].

У старика Вана в колодце был установлен водоподъемный механизм, и источник в том колодце практически никогда не иссякал. Когда Гао Ма прибежал, колодец старика Вана весьма кстати пересох.

– Третий батюшка, передохнем и покурим! – предложил Гао Ма.

– Хорошо, передохнем и покурим. – Старик Ван кончиками пальцев ноги сдвинул деревянное ведро к оголовку колодца.

– Третий батюшка, расскажи что-нибудь. – Гао Ма скрутил папиросу и вручил ее старику Вану.

– Эх, да какие там истории! – Старик затянулся, искры озарили багрянцем его губы.

В колодце звучало чистое журчание родниковой воды, вдалеке стучал дизельный двигатель. У политых молодых ростков чеснока листочки стояли торчком, на них переливался бледный свет луны. Луна выдалась большая, под ее ярким светом заливались птицы.

– Ты бывал в Чжанцзяване?[100] – поинтересовался старик Ван.

– Не бывал.

– В той местности ни лягушки, ни жабы не квакают!

– Почему это?

– А ты послушай, что я тебе расскажу!

Гао Ма, как опасный преступник, сидел в камере один, лунный свет пробивался через железное окно.

– В Чжанцзяване жили-были мать и сын, мать звали Чжан Люши, а сына – Чжан Цзюу[101]. У Цзюу с детства было семь пядей во лбу, матери приходилось просить милостыню на улицах, чтобы было на что покупать книги мальчику. Цзюу рос озорником и баловнем, в школе устраивал шалости. А учитель Цзюу постоянно отменял занятия и куда-то уходил. А куда он ходил? С этим связана отдельная история, с нее мы и начнем.

Рассказывают, что в той же школе был ученик, которого в детстве называли Дуншэн[102]. Мать Дуншэна была женщиной красивой, ее прозвали Крышечкой от чайника.

Учитель, как-то встретившись с Дуншэном, спросил:

– Дуншэн, а твоя матушка интересовалась мной?

Дуншэн по возвращении домой спросил:

– Матушка, наставник спросил, интересовалась ли ты им?

Мать рассмеялась, но ничего не сказала.

Текли долгие дни, и учитель каждый день задавал ученику один и тот же вопрос, а ученик передавал все тот же вопрос матери. И в тот день учитель снова спросил то же самое. Ученик сказал об этом матери. Мать ответила:

– Возвращайся к учителю, скажи, что я интересовалась им, скажи, чтобы зашел к нам завтра в гости.

Утром следующего дня учитель снова задал свой вопрос, а ученик передал ему слова матери. Учитель отпустил учеников, повернулся и бросился бежать. Куда он бежал, понятно – домой к Дуншэну. Ярко размалеванная мать Дуншэна уже дожидалась его на кане. Учитель бросился на нее, точно кот, увидавший мышку, и стал гладить ей титьки да лобызать в рот. Мать Дуншэна все смеялась, отдаваясь ласкам учителя. Когда учитель принялся стягивать пояс, мать Дуншэна помогала ему – вот пояс сам и распустился.

Вдруг за дверью послышался стук. Мать Дуншэна сказала:

– Плохи дела, отец вернулся!

Учитель так перепугался, что душа ушла в пятки и затем унеслась прочь, не знал он, как лучше поступить, а стук в дверь с каждым ударом звучал все настойчивее.

Мать Дуншэна предложила:

– Учитель, во внутренней комнате у нас есть каменный жернов, иди туда, прикинься осликом, верти его!

А, поскольку учитель только и думал, что о своей шкуре, как он мог ослушаться совета? Он бросился в другую комнату и в самом деле обнаружил в центре каменный жернов, в который загружены были килограмма два пшеницы. Учитель взялся за ручку жернова – тот и закрутился. Жернов был небольшой, но и немаленький, как раз одного человека хватало, чтобы привести его в действие.

До учителя донеслось, как мать Дуншэна медленно сошла с кана, открыла дверь. Раздался голос отца Дуншэна:

– Что ты делала? Любовничка прятала?

Мать Дуншэна откликнулась:

– Какую чепуху ты несешь! Я поставила осла жернов крутить, мы уже доели пшеничную муку, будто ты не знаешь!

– Послушный у тебя ослик?

– Непослушный, много сил ушло, чтобы его запрячь, а то бы я давно уже тебе дверь открыла! – заявила мать Дуншэна. – А ты меня еще ругать смеешь, говоришь, что я тут хахаля утаивала!

– Подожди, схожу я поддам этому глупому ослу, чтобы гнев выместить!

Учитель у жернова так испугался, что газы в нем забурлили, а моча норовила вырваться наружу. Изо всей силы разбежался он и стал наворачивать круги.

Мать Дуншэна воскликнула:

– Видишь, осел понимает человеческие слова, услышал, что ты собираешься его бить, – сразу быстрее зашагал.

Отец Дуншэна попросил:

– Разогрей мне вина!

Учитель слушал, как супруги, устроившись на кане, в два рта попивали вино и смеялись, и на сердце у него становилось то сладко, то кисло, то горько, то остро, трудно было сказать, что именно он чувствовал, но в раздумьях стал он сбавлять шаг.

Отец Дуншэна крикнул:

– Одолжила ты ленивого ослика, пойду-ка я этого выродка отлуплю!

Учитель от таких слов решил не лениться, а разбежался изо всей мочи, раскручивая жернов.

Мать Дуншэна заметила:

– Не ходи к нему, ему достаточно слов – и он побежит как миленький!

Учитель обливался потом, но не мог себе позволить сбавить скорость.

Отец Дуншэна проговорил:

– Мать моего сына, раз уж нашего паренька нет дома, может, воспользуемся моментом?

Мать Дуншэна охнула:

– Ненасытный оболтус! Не боишься, что ослик будет нас подслушивать?

Отец Дуншэна крикнул:

– Щас уши ему оторву!

Учитель опять испугался до полусмерти и помчался вокруг жернова.

Мать Дуншэна заявила:

– Не надо ему ничего отрывать, все равно ослик только и знает, что мелет зерно, к чему ему за нами подслушивать?

Учитель все крутил жернов и слушал, как муж и жена занимались всем известным делом на кане, но ничего поделать не мог, оставалось безмолвно сносить мучения, невыразимые страдания он пережил тогда.

Сотворив дело, отец Дуншэна объявил:

– Матушка, я пойду на южный склон, помотыжу землю!

Мать Дуншэна сказала:

– Иди скорее!

Отец Дуншэна вышел из дому. Учитель опустил голову внутрь жернова.

Вбежала мать Дуншэна.

– Учитель, пока батюшка в поле, давай, беги быстрее!

Учитель сбежал. Через несколько дней Дуншэн сказал учителю:

– Наставник, моя мать говорит, что снова интересуется вами.

Учитель схватил Дуншэна за руку, стукнул его линейкой и прикрикнул:

– Гаденыш! Снова хотите, чтобы я вам жернов крутил?

Гао Ма расхохотался.

– Да, этому учителю пришлось хлебнуть горя!

Старик Ван заметил:

– Сытая жизнь рождает сладострастие, голодная жизнь – вороватость, и обе эти поговорки верны. В прошлом повсюду хозяйничали бандиты, а в последние годы нам живется привольнее, разбойников стало поменьше, а вот людей, которые за женщинами увиваются, развелось сильно больше, вот если бы ты, мой мальчик, так голодал, что голова твоя еле держалась, ты бы не обрюхатил Цзиньцзюй!

Гао Ма смутился.

– Третий батюшка, мы с Цзиньцзюй любим друг друга, рано или поздно мы поженимся.

Старик Ван покачал головой.

– Я вижу у тебя во лбу темную силу, в ближайшие сто дней жди беды. Будь осторожнее, если можешь отсидеться дома – сиди дома.

– Я в эти ваши суеверия не верю, – заявил Гао Ма.

– Не-не-не, тебе нельзя в это не верить, – загадочно произнес старик Ван. – Нынче весной показалось аж два солнца – это не к добру; смотрел я телевизор у Гао Чжилэна на пятую стражу в Новый год, там кто-то, не то мужчина, не то женщина, пел «Пламя, пламя, разгорается на северо-востоке» – это тоже дурная примета.

Гао Ма выпрямился, подумал: «А ведь правду говорил старик Ван, я действительно попал в беду, и на северо-востоке леса загорелись. Ничего не боишься и ни в какие суеверия не веришь, пока дома больной не заведется. Непростой человек этот старик Ван».

Старик Ван окликнул Гао Ма:

– Надо воду перекачивать, как колодец опустеет, еще наговоримся.

А Гао Ма все думал: «А ведь мне вон как весело было совсем недавно, только представил себе вертящегося у жернова учителя – и сразу в смех. В колодце снова скопилось с полметра воды, думал я, поношу я воду, полью чеснок, молодые ростки зазеленеют, луна поднимется, станет маленькой, станет яркой. Воздух в полях будет свежий, молодые ростки чеснока будут серебром блестеть в ночи, вода между чесночными грядками будет сновать серебристой змейкой. Тогда я был полон веры и надежд. Все мои чаяния я вложил в побеги чеснока. Всю свою жизнь я поставил на побеги чеснока. А теперь все кончено. Теперь ничего не осталось.

Мои весы забрали сукины дети из Бюро замера. «Нельзя людей бранить», – так сказал полицейский, сидевший по центру. Он заявил, что весы мои не отвечали требованиям, я начал было спорить, а он в ответ пнул мои весы ногой. И еще десять юаней с меня штрафа содрал. А я думал: ведь цена на побеги чеснока с двенадцати цзяо за кило упала до двух цзяо за кило, а потом и до шести фэней за кило. Наши договоренности с другими уездами по поводу побегов чеснока все отменили, из других мест пришли скупать наш снабженческо-сбытовой кооператив да еще пригнали людей нас погонять – все это очевидно было в пику крестьянам-чесночникам, и я все больше злился, и потому вскочил на повозку и крикнул те два реакционных лозунга, первый: «Долой продажных чиновников», второй: «Долой бюрократов». Хотите повесить на меня какое-то преступление – так вешайте, мне все равно, я же сам по себе, круглый бобыль, голову мне рубите, расстреляйте, заживо закопайте – все что хотите делайте, ненавижу я вас, тупых шавок в верхах, губите вы простой народ! Ненавижу!»

– Третий батюшка, давай покурим и передохнем! – предложил Гао Ма.

Третий батюшка носком ноги скинул деревянное ведро со скважины и присел.

Луна ярко блистала, и все вокруг озаряло тем же блеском.

– Третий батюшка, а ты используешь химические удобрения при выращивании чеснока? – спросил Гао Ма.

– Какое там, не использую, конечно! – огласил третий батюшка. – Не доверяю я этим падким до денег человечишкам из кооператива, черт знает, вдруг они какую-нибудь гадость к удобрениям подмешивают?

– Третий батюшка, вам бы поосторожнее выражаться, что бы там ни подмешивали, химические удобрения от этого отравой не станут.

– Издавна говорят, что нет торговца, который бы не обманывал. Как иначе они могут разбогатеть, если не мошенничеством! – со злобой проговорил старик Ван. – Это наследие императоров.

– А завещания императоров, что ли, непреложны – раз и навсегда?

– Раз и навсегда, – отозвался старик Ван. – Лягушки и жабы в Чжанцзяване по настоящий день голоса не подают!

– И это им император предписал? Какой из императоров?

– Продолжим, давай я доскажу тебе то, что начал.

Гао Ма повел плечами, ему стало зябко.

Третий батюшка продолжил историю:

– Чжан Цзюу, как только видел, что наставник уходит, так сразу усаживался на место педагога, начинал распоряжаться, приказывал, чтобы озорники из класса делились на две команды и дрались друг с другом стенка на стенку. Когда драка подходила к концу, Цзюу перечислял заслуги и нарушения каждого, раздавал награды и наказания, прямо как император.

Как-то раз учитель подсмотрел из-за двери за этим балаганом, который устраивал Цзюу. Учитель кашлянул и тут же толкнул дверь. Ребятишки быстренько расселись по своим местам, стали громко разучивать урок.

Учитель стукнул по кафедре и спросил:

– Чжан Цзюу, ты выучил урок?

Цзюу, поднимаясь с места, листал учебник. Встав на ноги, мальчик заявил:

– Выучил!

Учитель про себя подумал: «Вот же подлец, неужели с одного взгляда все выучил?»

– Тогда читай наизусть! – потребовал учитель.

Цзюу закрыл учебник и без единой запинки повторил урок слово в слово.

Учитель покивал.

– Садись!

С того момента учитель смотрел на Чжан Цзюу совсем другими глазами. За один день мальчик впитывал в себя намного больше знаний, чем одноклассники. Цзюу проглатывал книги, как теленок проглатывает травку, не прошло и полугода, как он одолел все те знания, которые мог дать учитель. Учитель свернул постельные принадлежности и скрылся, но перед тем, как уйти, оставил Цзюу записку: «Цзюу, Цзюу, звездочка ты, каких мало на Небе, блистай и дальше, только не забывай старого учителя». Потом в те места прибыл новый особо образованный учитель, который тут же распознал в ученике выдающийся талант и освободил Цзюу от платы за обучение. Учитель и ученик частенько засиживались по вечерам и общались друг с другом на разные темы, даже сдружились. Пробеседовав до глубокой ночи, наставник удалялся спать под сетчатый полог от комаров, а Цзюу заваливался спать прямо за партой. Одной летней ночью комары сбились в стаю, проникли под полог и изрядно искусали учителя. А Цзюу вроде как спокойно дышал и даже спал. Учителя это занимало, он сел и громко спросил:

– Цзюу, а комары тебя не кусают?

Цзюу ответил:

– А здесь нет комаров!

– Нет комаров? – удивленно повторил учитель. – А тебе не жарко?

– Вообще не жарко.

– Цзюу, давай-ка мы с тобой поменяемся местами, ты ложись под полог, а я к тебе на парту лягу, уговор?

– Уговор.

Учитель и ученик поменялись местами. Только учитель устроился на столе, как, о, Небеса, ощутил прохладный ветерок, даже полкомарика ему не докучало. Учитель остался в полном недоумении, принялся размышлять на эту тему, как вдруг слышит в пространстве над собой шипение:

– Сволочи, Владыка ушел, на кой черт вы этого убогого книжника обдуваете?

Только прозвучало последнее слово, как комары окружили учителя, стало невыносимо душно. Учитель тотчас же поднялся и вознес молитву к Небу:

– О боги всех чинов, простите меня! Пощадите меня!

– Да это же чистой воды клюква! – заявил Гао Ма. – Это враки, которые феодалы сочиняли, чтобы сохранять свою власть. Изображали они из себя самородков и сверхлюдей, отупляли народные массы, чтобы те не шли бунтом против них.

– Ты мне весь учебник собираешься пересказывать? Не уважать такие сказания тоже нельзя, лягушки и жабы в Чжанцзяване ведь до сих пор не квакают, с этим ты что можешь поделать?

Третий батюшка дальше повел рассказ:

– Учитель понял, что из Чжан Цзюу в будущем получится не то что какой-то мизерный чжуанъюань[103], а сразу Дракон, Сын Неба! Сын Неба! Только подумай, как это звучит, золотые слова! Учитель не только не брал с Цзюу денег за обучение, но даже взял на себя заботы об одежде, питании и жилище для матери ученика. Разумеется, семейство Чжан за это было премного благодарно педагогу.

У учителя была дочь, которой только-только исполнилось шестнадцать лет, лицом она была как цветок или луна, к тому же была предрасположена к стихосложению и чтению. Учителя осенила гениальная мысль, и он обратился к матери Цзюу:

– Сестрица, Цзюу еще без пары ходит, а у меня есть скромная дочурка. Хотел бы предложить посватать мою красавицу за вашего сына. Как вам идея?

Чжан Люши изумилась такому повороту:

– Учитель, мы же с сыном – ничтожные вдова и сирота, куда нам такие почести?

– Сестрица, нам ни к чему церемонии, давайте я завтра приведу к вам дочь, вот мы с вами и породнимся.

Матушку Чжан это тронуло до слез. Она вернулась домой и обо всем рассказала Цзюу, а тот и прежде оценил необыкновенную красоту девушки, так что какие тут могли быть возражения?

На следующий же день сыграли свадьбу. Словами не опишешь, как замечательно, когда талантливый юноша сходится с красивой девушкой, вы и сами можете себе представить, что в ту ночь творилось между ними. А Чжан Цзюу день за днем овладевал новыми знаниями. Как-то они с женой пришли в храм покровителя родного города, чтобы помолиться, и нашли на столике для курильниц бумагу и кисти. У Цзюу руки зачесались, он схватил кисть, которая сама водила его рукой: «О покровитель града, отправляю тебя в Лоян, сегодня же вечером поезжай, чтобы завтра к вечеру вернуться домой». Дописав записку, Цзюу вместе с супругой пошел домой. Той ночью учителю привиделся сон, будто нависает над ним с бутылью маотая дух – покровитель города…

– Что ты болтаешь, какой у них мог быть маотай?

– Я только для примера![104]

И еще стоял там жирный боров. В общем, дух – покровитель города заявил:

– О великий тесть императора, прошу вас замолвить словечко за божка перед его Величеством. По высочайшему указу я уезжаю в Лоян, этим вечером собираюсь ехать, завтра вечером вернусь на родину, но ты, почтенный, сам подумай, как я три тысячи ли одолею за это время?

Изумлению учителя не было предела, он тотчас же проснулся, уверился, что это было только сновидение, не более реальное, чем пресловутый сон о губернаторе царства Нанькэ[105]. Протер учитель глаза, зажег свет, вышел из комнаты Ц и вдруг видит, что на очаге стоит бутыль маотая, а подле – общипанная крупная свинка. Учитель вцепился себе в ногу, укусил себя за палец руки – больно. Пошел он и ощупал заодно свинку, потрогал бутыль – все всамделишное.

Боясь, что и это ему только снится, учитель позвал жену, чтобы та подтвердила, действительно ли у них прибавилось вина и свинины. Жена заявила ему:

– Муженек, ты забыл, что ли, что у нас дома шаром покати и даже на послезавтра рису не хватит, куда тебе такие дорогие вещи приобретать?

Учитель от радости утратил самообладание и, позабыв, что тайны небесные надо держать в тайне, выболтал все жене!

В колодце снова зажурчала вода, и старик Ван объявил:

– Пойдем, мой мальчик, польем чеснок, в колодце опять вода появилась.

– Третий батюшка, ты уж дорасскажи историю, не оставляй меня в неведении, – взмолился Гао Ма.

– Не торопись, паренек, надо уметь обуздывать чувства, хороший обед за один укус не естся, хорошую историю в одно слово не расскажешь.

– Получается, ты социализм ненавидишь? – поинтересовался сидевший посередине полицейский.

– Я вас ненавижу, а не социализм, – ответил Гао Ма.

– Для тебя социализм, что ли, одни только лозунги? – парировал полицейский. – Социализм – общественная формация, и формация это не отвлеченная, а вполне конкретная. Она проявляется в системе общественной собственности на средства производства, в системе распределения материального обеспечения.

– А еще в душонках таких продажных чиновников, как вы? – яростно вставил Гао Ма.

Полицейский немного вспылил и стукнул по столу.

– Гао Ма, я тебя сейчас от лица органов правосудия допрашиваю, у нас с тобой разговор не на равных! Ты должен рассказать правду о том, как ты злодейски подстрекал толпу к вандализму и сам участвовал в вандализме. Раньше ты был человеком военным, потом стал демобилизованным, теперь же ты – человек преступный, правонарушитель, оказавший сопротивление при аресте и только потом пойманный!

– Я уже все сказал. Стреляйте, рубите, хороните – все что угодно делайте, а я все равно ненавижу вас, продажных чиновников, прикрывающихся знаменами КПК и позорящих славу КПК! Ненавижу!

Наступила вторая половина ночи, и в еще более ярком свете луны призраками казались поливавшие чеснок люди.

Гао Ма вручил старику Вану папиросу. Старик Ван продолжил:

– Ни при каких обстоятельствах тому учителю нельзя было говорить жене, что Чжан Цзюу – будущий император. Многие из великих дел, сотворяющихся в Поднебесной, в итоге срываются из-за женщин. Не держится у женщин, как и у собак, жирок в животе. Сам себе можешь представить, что жена учителя сразу размечталась, будто зять у нее – Дракон-Сын Неба, дочь – императрица, она сама – почтенная теща императора, непререкаемая родня всевышнего, пользующаяся бесконечными почестями и привилегиями, кутающаяся в роскошные шелка, питающаяся одними дарами гор и морей. Покамест не будем говорить о том, какое безрассудство допустила эта дама. Скажем только, что учитель на следующий день самолично пришел в храм духа-покровителя города, отыскал записку Чжан Цзюу, спрятал ее в рукав и вернулся домой.

Поинтересовался учитель у Цзюу:

– Достойный зять, это ты написал?

Цзюу смущенно признал:

– Да, я.

– Теперь подумай о том, что до Лояна отсюда аж три тысячи ли, а в оба конца – целых шесть тысяч ли, разве можно это расстояние преодолеть за один день и одну ночь?

Цзюу подхватил кисть и на обрывке бумажки записал: «Дух – покровитель города, освобождаю тебя от посещения Лояна».

Той же ночью дух – покровитель города вновь явился во сне учителю.

– Благодарю вас за деликатное посредничество, учитель. Позвольте преподнести вам жирного барана и две бутыли отличного вина.

И по пробуждении учитель, разумеется, обнаружил у очага и барана, и вино.

Пронеслась, оставляя за собой длинный шлейф, падающая звезда.

Рассказывают, что в тот же день теща Цзюу бранилась с соседом и от возмущения позабыла наказы своего муженька. Заявила она:

– Так знай же, что зять у меня – Сын Неба, подлинный дракон, недолго осталось ждать, вот взойдет он на престол, и всем вам, одному за другим, головы поотрывают!

Сосед, естественно, не придал этим словам никакого значения.

– В этой костлявой обезьянке, которая зятем тебе приходится, нет ни одной императорской косточки, а если даже была в нем косточка от дракона, то, увидев, какие черное сердце и жесткая рука у его тещи, Небесный владыка сам бы ему ее подменил!

Эти слова услышал проходивший мимо небесный инспектор, который тотчас же доложил об этом Верховному владыке Нефритовому государю, тот вспылил и отправил держащего пагоду Небесного князя Ли и Третьего принца лотоса Нэчжу поменять в ночи Чжан Цзюу косточку[106]. Ли и Нэчжа тем же днем прибыли в святилище духа-покровителя города, который устроил пир для отца и сына. Ли напился допьяна и выложил весь план о замене косточки Цзюу духу – покровителю города.

Дух-покровитель города, все еще ощущавший признательность к Чжан Цзюу, который освободил его от повинности, еще раз явился во сне к учителю.

– Учитель, ваша женушка наболтала много чепухи, ее слова разозлили Нефритового государя, он отправил Небесного князя Ли с сыном, чтобы они этой ночью в третью стражу поменяли косточки вашему достопочтенному зятю, лишили того драконьих костей и заменили их черепашьими, скорее предупредите зятя. Как бы больно ему ни было, надо держаться, стиснуть зубы и ни в коем случае нельзя кричать – тем самым ваш зять покажет себя человеком со златыми устами и яшмовыми зубами. А если закричит – ему и зубы на черепашьи поменяют. Замыслы Неба нельзя раньше времени раскрывать, намеком дайте зятю понять, что произойдет, но не рассказывайте ему все!

Дух-покровитель города многократно повторил наказ и потом унесся с попутным ветром. Учитель очнулся весь в поту, прекрасно понимая, что это не наваждение, он тотчас же сказал Цзюу, чтобы тот в ночи стиснул зубы и, какую бы боль ни испытывал, ни в коем случае не кричал. Цзюу был человеком большого ума, он все понял с полуслова. В середине ночи все его тело действительно охватила непереносимая боль, однако Цзюу помнил сказанное учителем, а потому до последнего стискивал зубы и не издал ни одного звука. Теща Цзюу все тешила себя мечтами, как она будет красоваться при императорском дворе, и учителю стоило больших усилий, чтобы не пристукнуть ее прямо на месте, да и не мог он выложить начистую все, к чему привели эти мечты. Златые уста и яшмовые зубы Цзюу все-таки оставили.

Как-то в один летний день Чжан Цзюу сидел под деревом и читал книгу, когда слишком громко расквакались лягушки в излучине. Тогда Цзюу объявил:

– Нельзя вам так кричать, будете кричать – все повернетесь к Небу животами!

Вот с тех самых пор лягушки и жабы Чжанцзяваня больше не осмеливаются квакать, а если кому-то из земноводных не терпится, открывает оно рот и только захочет квакнуть – тотчас же переворачивается животом вверх к Небу.

– В общем, знать меру сказанному – хороший совет, – с улыбкой проговорил Гао Ма. – Третий батюшка, и ведь императору тоже непросто, он не может, как мы с вами, болтать о пустяках.

– Это уж точно, – отозвался третий батюшка. – Как может шутить Сын Неба!

– А я все не осмеливаюсь верить. Представьте, что император вдруг скажет: «У лошади рога растут, у буйвола – чешуйки, петух яйца класть начнет, курица закукарекает». Неужто все это может стать явью?

– В таких делах сказанное уже сказано, услышанное уже услышано, – проговорил третий батюшка. – Император нести чепуху не будет. Если и скажет такое, то какой конь осмелится не отрастить рога? Вот тебе наглядный пример – секретарь Ван из нашей волости. Ничтожнее чинуши не бывает. А ведь ты, глядя на то, как он внушительно себя держит, просто так зубоскалить и рот разевать не будешь, так ведь?

Гао Ма задумался.

– Что верно, то верно.