– Братец Гао Ма, скажи-ка мне, – безрадостно начала Цзиньцзюй. – Как ты умудрился спутаться со свояченицей начальника штаба?

– Только не штабного, а полкового, – поправил Гао Ма.

– Ну как ты спутался со свояченицей полкового?

– А вот как: она хотела выйти за меня, а я все никак не мог привыкнуть, что у нее воняет изо рта, что у нее кислый вид, не любил я ее. – На слове «любил» Гао Ма ощутил себя совсем неловко. – Я не любил ее, но хотел воспользоваться нашими отношениями, чтобы продвинуться в командный состав, я ненавидел начальство, плохо у меня было на сердце, не стал я офицером – и поделом мне.

– А меня ты любишь по-настоящему или понарошку?

– Столько всего на карту поставили – а ты такие вопросы мне задаешь!

– Если бы тебя сделали офицером, то ты, наверно, не полюбил бы меня?

– Плохи были бы мои дела, если бы меня сделали офицером.

– А офицером ты бы взял в жены свояченицу полкового?

– Вот что я тебе скажу: заготовили распоряжение о присвоении мне офицерского звания, и подумал я, что раз уж все равно распоряжение готово, то зачем мне путаться со свояченицей полкового. А полковой взял да порвал распоряжение!

– Правильно сделал! – скрепя сердце произнесла Цзиньцзюй.

– Если бы не порвал – не быть мне твоим избранником.

– Значит, ты от безрыбья за мной увязался! – Цзиньцзюй от обиды расплакалась.

Гао Ма взял ее за плечи, стал успокаивать:

– Не плачь, женушка. Кто по молодости не совершает глупостей? А сейчас я вообще ни о чем не думаю, мне бы поскорее побеги чеснока распродать, накопить нужную сумму, передать деньги твоим жестокосердным родителям, взять тебя в жены и мирно жить вместе день ото дня. К чему мне быть офицером? Когда становишься офицером – совесть закладываешь, без сделки с совестью офицерами не становятся.

– Номер 51, говорят, что у тебя были отношения с Фан Цзиньцзюй из твоей деревни? – Бледнолицый прокурор уселся на койке в камере Гао Ма. Гао Ма занял угол, откуда испепелял прокурора пронзительным взглядом.

Прокурор усмехнулся.

– Вижу, что ты и меня ненавидишь! Молод ты еще, слишком распаляешься, большинство партийных кадров никому зла не желают!

– Черны все вороны под Небом! – заявил Гао Ма.

– Мальчик мой, охолони маленько. Я сегодня не препираться с тобой пришел, по правде говоря, я хочу заступиться за тебя, и тебе стоило бы довериться мне. Вспомни, что не стоит разбивать кувшин только потому, что он треснул.

Гао Ма отозвался:

– Полжизни я ни на что не был годен, хватит с меня никудышности!

Прокурор нащупал у себя пачку сигарет, достал одну, спросил:

– Покурить хочешь? – Гао Ма помотал головой. Прокурор раскурил сигарету, зажал ее во рту. Руки зашелестели исписанными карандашом белыми листами. – Я полностью изучил твое дело и заодно навел о тебе справки в вашей деревне. Начнем с того, что 28 мая этого года ты прорвался в уездную управу, разбил два телефонных аппарата, сжег кипу документов и еще нанес увечья делопроизводителю – все это уже тянет на уголовку, так что управление общественной безопасности совершенно поделом тебя арестовало. К тому же ты до того, как учинить вандализм, еще позволял себе многократные реакционные высказывания, которые подстрекали к действиям и других лиц, некоторые полагают, что ты вообще в контрреволюцию ударился и нарушил общественный порядок, советуют тебе вменить сразу два состава преступления.

– На расстрел хватит?

– Нет. Я прошу тебя о помощи, расскажи мне во всех подробностях историю твоей любви с Фан Цзиньцзюй. Думается мне, что твоя горемычная любовь стала важной причиной, сподвигнувшей тебя на преступление…

– Никак нет! – отрезал Гао Ма. – Я вас ненавижу, даже обидно, что нельзя мне заживо спустить шкуры со всей вашей чиновничьей братии.

– Ты не хочешь, чтобы я тебе помог?

– Прошу расстрелять меня!

Прокурор покачал головой и вышел из камеры. Гао Ма услышал, как он в коридоре кому-то сказал:

– У этого парня с нервами не в порядке!